— Доберусь до тебя, коряга зеленая! — злобно взвизгнул Ося: выбранная из воды сеть была похожа на мочалку — изорвана и перекручена.
Гнев рыбака понять можно. Разгар осенней путины, сиг валом валит на икромет по брыкастой Ёре, а Ося ежедневно теряет по доброй сети. Виновата перестарка — огромная, обросшая мхом щука. Безнаказанно потрошит попавшую в сеть рыбу. Рвет, как паутину, капроновые сиговки. И места не сменишь — выше мель на мели.
Был когда-то не в ладах с перестаркой и его зять, узкоглазый коротышка Филя — бессменный председатель сельского совета, по прозвищу Маленькая Власть, любивший сетевать в этих местах. В погожие летние дни, когда щуки грелись у берега, Филя частенько наведывался на Ёру с ружьем, чтобы свести счеты с речной великаншей и ее ненасытным племенем. Отстреливал он зубастых неженок деревянными пулями: свинец разбивается о воду, а дерево насквозь шьет. Эти продолговатые пули Филя изготовлял из сухих березовых чурочек. Отщипывал нужной толщины заготовку и, округляя рашпилем, подгонял по выходному отверстию дула, чтобы при выстреле не порвало ружье.
Лучшим стрелком слыл в округе, а в перестарку мазал.
— Заговоренная! Не серди ведьму — ухохолит, — предостерегали мужики.
Решил Маленькая Власть взрывчаткой перестарку оглушить. Знал приблизительно ее место отстоя, поджег шнур и замешкался… Взлетела кисть правой руки выше солнышка и, кувыркаясь, нырнула в омут вместе с перстнем на безымянном пальце прямо в пасть перестарке. Был тот перстень украшен крупной зеленой стекляшкой. Такими поделками нынче в сельпо все витрины забиты — и стар, и мал в кольцах по деревне форсят. Достался он Филе почти бесплатно. Ездил по делам в город и выменял эту красивую безделицу у бездомного парнишки на пару морковных пирожков…
Ося выпутал из рваной сети чудом уцелевшего сига, сунул в замызганный чешуей носовой отсек шитика, оттолкнулся маховым веслом от берега и, не запуская подвесного мотора, покатился вниз по течению. Бензин теперь дорогой, каждую каплю приходится экономить. Большая Власть поменяла масть, бросила северян на произвол судьбы.
Через два переката шитик приткнулся к песчаной косе против зимовья, спрятавшегося за кустами на взлобке.
К воде тут же по земляным ступенькам спустилась похожая на широколобку Матрена.
— Вчерашнюю сиговку починила? — строго спросил Ося.
— Починила, — гордо ответила жена. — Еще и ведро брусники нащипала. — Глянула на рваную сеть, валявшуюся на дне шитика. — Опять перестарка работу подкинула?
— Подкинула, булыжник ей в пасть… — сердито буркнул Ося.
Рыжий кобель Опенок, виляя куцым хвостом, игриво поластился к хозяину, хвастая прилипшими к морде бусоватыми пушинками.
— Рябчика, поди-ка, стрескал? — похвалил Ося, грубовато потрепав Опенка за ухо. — Сам себя кормишь, это хорошо!
Очумев от похвалы, кобель, радостно взлаивая, запрыгал перед хозяином на задних лапах. Ося залюбовался на него. Что и говорить, красавец! Если бы не куцый хвост, хоть сейчас на международную выставку по почте отправляй. Белый кончик хвоста Опенку отхватила перестарка, когда он еще первоосенком переплывал через Ёру. С тех пор его в речку куском свежей сохатины не заманишь.
От жирной сиговой ухи и душистого чая, настоянного на березовой шульпе, Осю разморило. Он бессильно повалился, в чем был, на опрятно застеленные домашним одеялом широкие нары.
— Хоть бы разболокся, охрядь, — возмутилась жена, но было поздно: огромный нос мужа, обильно усыпанный черными звездочками угрей, уже свистел на все лады.
Достался он Осе в наследство от политического ссыльного, стоявшего на постое у Осиной прабабки Акулины в далекие царские времена. Было Акулине тогда всего-то шестнадцать. Обучал, обучал девчонку грамоте и дообучал — оказалась в интересном положении. Чалдоны — народ опасный! Моисей быстренько окрестился и женился на Акулине. Только мальчонку родила, тут Октябрьская революция грянула. Метнулся славный подпольщик в Петроград — к Ленину на подмогу! И вскоре исчез. Сколько лет прошло, а прабабка Акулина все верит, что он вернется в Козловку.
— Чует мое ретивое, жив ненаглядный Моисеюшка… То во снах по пустому амбару воробышком мечется, то на опушке леса мерещится с корзиной грибов…
Сына и внука пережила прабабка Акулина. Теперь у правнучки Нины старость коротает. В своем еще уме. Самостоятельно в сельпо за конфетками ходит. В гости к Осе наведывается.
— Маленькая Власть не обижает? — заботливо интересуется тот.
— Как же, обидит! — смеется над наивным правнуком старуха. — Он у Нины — руки по швам. По одной половице ходит, на другую не взглядывает. Она же — строгая! Чуть не по ее — берегись. Не зря же семь лет каторги давали.
— Не зря, бабушка, не зря, — ухмыляясь, поддакивал Ося и невольно поеживался…
Где-то реколомов девять назад беда-то приключилась. Козловка отмечала Первое мая. Филя, пьяненький, спал. Нина с товаркой в горнице за столом одёнки после гостей допивали. Жарко в избе. Вышли на крыльцо освежиться. Смотрят — улицы через три от них мужик новым тесом крышу перекрывает.
Нина и говорит товарке:
— Хошь, сниму из «мелкашки»?
— Далеко, — засомневалась та.
Недолго думая, Нина сбегала за винтовкой в избу. Почти не целясь, шлеп мужика — тот и повалился.
Дали баловнице семь лет строгого режима.
Когда прощались, шепнула Филе на ухо:
— Будешь баб топтать, вернусь — голову отрублю…
В каждом письме мужу рисовала топор, всаженный в чурку.
Прабабка Акулина зорко приглядывала за Маленькой Властью, пока правнучка отбывала срок. Обстирывала зятя и на путь наставляла.
Вернулась Нина в самый разгар очередной предвыборной кампании — нового главу Козловки готовились выбирать. Филе ничего не светило впереди. Его соперник — начальник почты — обещал в каждой избе поставить телефон, а на крышу — телеантенну новейшей конструкции, заполнить витрины сельпо сахаром, чаем и другими жизненно необходимыми товарами.
— Тяжеловес! — уважительно говорили о свежем кандидате сельчане. — Маленькая Власть против него — мыльный пузырь.
Нина быстренько сообразила, что к чему. Наняла двух местных киллеров — Гришку Окурка да Колю Пудика: один был ростом с окурок, а другой весил ровно пуд. Снабдила самогоном. Те втерлись к начальнику почты в доверенные лица. Попала мужику шлея под хвост, не до выборов стало. Зато Маленькая Власть попусту время не терял. Косил под «всенародного» по-черному. Нину называл Наиной, сельчан — дамами и господами. Размахивая культей, митинговал со ржавого колхозного трактора, разглагольствовал о молодой хрупкой демократии, о приезжих карьеристах, занимающихся беспробудным пьянством и разлагающих местное население.
— Дамы и господа! Поглядите, на кого стали похожи Окурок и Пудик? Сами знаете, кто их споил. А ведь у них за плечами семьи. Коровенки не кормлены, понимаешь. Пушнина скуплена кое-кем по дешевке…
— Бабы не крыты… — услужливо подсказал кто-то из толпы.
— А что? — не растерялся Филя. — С приростом населения у нас очень даже худо! Посмотрите, сколько дворов пустует, понимаешь… Но процесс пошел…
До того оратор вошел в роль «всенародного», что даже на колесо прилетевшего с почтой Ан-2 помочился, схлопотав от пилота увесистый подзатыльник. Этот-то подзатыльник, видимо, и обеспечил Маленькой Власти блестящую победу на выборах.
Один Ося проголосовал против, потому что видит насквозь гнилое нутро зятя: Господи, прости, в чужую клеть пусти, пособи нагрести да вынести.
Смотрит теперь при встречах на шурина Маленькая Власть исподлобья: еще, дескать, поставлю подножку в отместку.
Развалился Ося на широких нарах, раскинул в стороны натруженные руки, высвистывает огромным носом затейливые мелодии. Живет он без претензий на свою генетическую исключительность и гениальность. Ступает по родной земле тяжело, с одышкой, ибо несет на плечах нелегкую ношу печали. Нынче не до жиру, быть бы живу! Колхоз рухнул. Одно спасение — рыбалка и охота.
Матрена собрала в тазик обеденную посуду и спустилась к Ёре почистить ее речным песком.
На запах пищи тут же прилетела кукша, села на сутулую талину и пронзительно свистнула. Матрена испуганно вздрогнула:
— Будь ты неладна! Вот привязалась: куда я — туда и она. Тебе что, рыбьих потрохов мало?
Буро-оранжевая проказница перелетела ей на плечо, повертела головенкой, клюнула дешевую сережку, продернутую в мочку уха, и спорхнула. Подалась Опенка дразнить. А тот, растянувшись на палой хвое, прикрыл морду лапами и отвернулся от надоеды.
Светло и печально у речки! Не скупится щедрая природа на лепоту, справляя праздник увядания. Противоположный берег — в зареве рясной рябины. Манят тяжелые гроздья Матрену к себе. «Потерпите чуть-чуть, — мысленно говорит им женщина. — Обожжет тайгу иней, и до вас дойдет черед».
Где-то у подножия хребта, вставшего на пути широко разбежавшейся клюквенной мари, раздаются прощальные звоны припоздавших стерхов.
«Журавушки покормиться приземлились!» — радостно догадалась Матрена. Села на вкопанный в берег лиственничный чурбан и замерла.
Плывет, расплывается над отчиной прозрачный благовест осени, предвещая живым позднюю зимушку. Зато весна будет ранней! Вон медведище, вдоволь нагулявший жира на обильных ягодах и кедровых орехах, подновляет старую берлогу на северном склоне хребта. Боится косолапый апрельской капелью штаны подмочить.
От прощальных звонов стерхов у Матрены защемило сердце, по некрасивому лицу скатным жемчугом посыпались слезы. Божья музыка справляющей праздник увядания природы навеяла думы о былом.
Деревенские женихи не шибко баловали Матрену вниманием. С выпученными черемуховыми глазками на широком лице и узкими бедрами, она так бы и осталась старой девой, не положи на нее свое орлиное око безнадежно забракованный невестами Ося.
Родители Матрены отказали молодожену в крыше под головой, зато мудрая прабабка Акулина приветила невестку, а сама ушла жить к Нине и Филе — от них и магазин поближе.
Чистоплотная и старательная Матрена пылинке не давала на мужа упасть. Прабабка Акулина чуть ли не молится на невестку:
— Девка-то — клад золотой! Из лоскутка платье сошьет.
Ося тоже не дремал. За что ни возьмется — все горит в руках.
Так бы и жили голубки душа в душу, если бы не Филя…
Однажды в мартовскую поволоку уехал Ося в соседнюю деревню за щенком — славится она охотничьими собаками. Надеялся вечером вернуться, но задержался. Позвонил Филе в сельсовет: передай, дескать, Матрене — завтра буду…
Уже потемну Маленькая Власть постучал в двери. Никто не ответил. Зашел. Печь жарко натоплена. На пуховой постели молодая баба распласталась, сорочка задрана выше колен.
Дрожа от страсти, прошептал:
— Перепелочка ты моя полевая…
Матрена и ухом не повела, спит себе. Умаялась бедняжка за день-то по хозяйству хлопотать. К тому же в последнее время тошнит, голова кружится.
Ночью встала водицы попить, а мужа нет?! До утра глаз не сомкнула.
Появился Ося в обед с рыжим щенком за пазухой.
Жена в допрос:
— Где шлялся?
— Разве Маленькая Власть не передавал, что задержусь?! — удивился муж.
— Ни большой, ни маленькой власти не видела. Вечером миловал-целовал, а ночью к другой утянулся, обманщик…
— Интересно, как это я мог миловать-целовать, если в другой деревне ночевал? — возмутился Ося.
Заподозрили супруги друг дружку в измене, и пробежала между ними черная кошка. Ося ушел жить в баню. Слава Богу, по-белому топится, а то бы за неделю сажей зарос. От обиды и дурных подозрений крепко загулял мужик. Были у него кое-какие соболишки в заначке. Сплавит исподтишка шкурку сельповской кладовщице за ящик водки, навяжет бутылки за горлышко на капроновый шнур и катит по снегу в баню. Следом утешители плетутся. Кончились соболишки — пошел рюмки сшибать по деревне. До сих пор бы сшибал, да взяла в шоры прабабка Акулина. Наладила ему питья из травы-баранца. Отшибло у правнука тягу к спиртному. За ум взялся. Молча по хозяйству хлопочет, а у Матрены живот надулся, хоть барабанными палочками дробь выбивай.
В конце сентября, на восьмом месяце беременности, случилась с ней непоправимая беда. Поскользнулась на крылечке, ушиблась и родила мертвого ребенка.
Скрепя сердце Ося сколотил гробик, но хоронить не пошел: чужой ребенок…
Помогли Матрене сердобольные товарки. Зарыла мать в сырую землю свою кровиночку и до утра провыла на могилке.
Когда отводила девять дней, первый раз в жизни напилась. Сходила ночью на кладбище, вырыла гробик и принесла в баню.
— Глянь, мучитель, на носик — твое дитя!
У Оси от ужаса волосы на голове зашевелились. Выхватил гробик и растаял в темноте за огородом. Где он его перезахоронил, так бы и не узнал никто, если бы по деревне не пополз слух: Оська младенца задушил…
Разгневанный Маленькая Власть, тайно считавший ребенка своим, позвонил в районную милицию. Из города приехал следователь. Несчастного ребенка расхоронил, упаковал в хозяйственную сумку и увез на медэкспертизу, прихватив с собой и Осю. В речном порту зашли в столовую заморить червячка. Пока хлебали да жевали, хозяйственная сумка исчезла. Метнулся напуганный следователь к родне — к заведующему моргом, объяснил ситуацию. Тот поворчал, но нашел краже подмену. Заявляется следователь с Осей в милицию — хозяйственная сумка уже там!
Следователя за смекалку в звании понизили, а Осю подержали-подержали в кутузке, и домой отпустили.
Не одну охапку синюхи голубой выпила Матрена, пока в себя пришла.
Сидя на лиственничном чурбане у летящей Ёры, молодая женщина по песчинке перебрала свою жизнь и поняла: некуда ей деться от Оси, как и ему от нее. Любовь кончилась, осталась общая лямка — хозяйство.
Старательно почистив и ополоснув посуду, Матрена нехотя вернулась в зимовье. Пол взялась подметать, а сама гадает: из чего бы ужин приготовить? Уха и жареная рыба надоели. Вспомнила о рябчиках в леднике. Вот и славно!
Вдруг дремавший на отшибе Опенок вскочил и с громким лаем бросился вверх по речке. За кедровой излукой раздавались плеск, фырканье и стук. «Олени переправляются через Ёру!» — догадалась Матрена.
Потрепала мужа за огромный нос:
— Поднимайся, слон картавый! Слышишь, Опенок неладно гудит?
Ося, будто и не спал вовсе, сдернув с гвоздя ружье и патронташ, прыгнул в шитик. Подвесной мотор завелся с первого подерга. Успел охотник к оленьей переправе — свалил трех быков. Допоздна мясо возил к зимовью, а Матрена перетаскивала в ледник.
Приготовили на ужин оленьи почки с картошкой. Охотничья удача мужа настроила хозяйку на мирный лад.
Любуясь, как муж жадно уплетает жареху, спросила:
— С перестаркой-то что делать? Опротивело сиговки чинить.
— Ума не приложу, — помрачнел Ося. — На острогу ее не взять. Сети не держат. Замечал я — заходит она в обеденное время по виске в озеро Сосновенькое, на солнышке погреться. Подкараулим-ка ее, да ель помохначе поперек виски уроним?
Подпилили с утра толстую мохнатую ель, чтобы только-только стояла и в любой момент могла упасть при малейшем толчке ошатиной. Перестарка не заставила себя долго ждать.
— Крокодилиха! — прошептала Матрена. — Попади такой в пасть — вместе с ботинками проглотит.
— Центнер с гаком, не меньше, — согласился Ося.
Они тихонько отступили от озера и кинулись к подпиленной ели. Едва успели уронить — перестарка тут как тут! Почуяла беду, да опоздала. Тычется мордой в частые пружинистые ветви, стараясь вырваться на свободу. И обратно в озеро не уйдешь: узкая виска не дает развернуться.
Три раза, почти в упор, стрелял пулями Ося по зубастой великанше и все три раза промазал.
— Заговоренная, — пугливо перекрестилась Матрена.
— Ку-у-да де-е-нется! — хвастливо взвизгнул Ося и, изловчившись, выстрелил перестарке в глаз.
Вырубили березовый крюк, зацепили добычу за жабры и с горем пополам выволокли на сушу.
— Ну и что с ней будем делать? — растерялась Матрена.
— Желчь вырежем, остальное звери подберут. — Ося мстительно пнул мертвую рыбину в бок. — У, коряга зеленая…
На обратном пути заглянули на кедровую излуку. Под упругими кедрами было полным-полно паданки. Мигом насобирали полный крапивный куль. Хватит Матрене на всю зиму щелкать. Орех — крупный, ядреный!
Она, то ли от усталости, то ли от навалившейся на нее непонятной лени, опустилась на пушистый мох и печально засмотрелась на белое облачко, плывущее куда-то по воле ветра. «Вот и я такая же разнесчастная, — подумала Матрена. — Несет меня по жизни ветер судьбы, а куда — одному Богу известно…» Зажмурила свои черемуховые глазоньки и замерла околдованной царевной…
Кедры озорно кидались друг в друга шишками. Над лесом вился ястреб. Где-то в хребтах ревел гонный сохатый.
Опенок, оставленный караулить зимовье, кое-как дождался хозяев.
Не прошло и нескольких дней, а от перестарки остались голые кости. Зверье и табун воронов добросовестно потрудились над дармовым угощением. Вездесущая кукша доклевывала остатки. Среди вороха костей сверкнул перстень с крупной зеленой стекляшкой. Кукша схватила его в клюв и полетела на зимовье хвастать Опенку. Тот отвернулся от надоеды и притворился спящим. Села чистившей сигов Матрене на плечо.
— Будь ты неладна! — вздрогнула женщина.
Птица, вспорхнув, уронила свою находку ей в подол.
Матрена кликнула мужа, перебиравшего на взлобке сети:
— Осенька, глянь, что мне кукша подарила! — Примерила перстень на палец — как тут и был. Крупный прозрачный алмаз в золотой оправе полыхал на солнце зеленым пламенем.
— Старинная вещица, — разглядывая перстень, определил Ося. — Уйму денег стоит.
— Может, продадим?
— Подарки не продают, носи, — широко улыбнулся муж.
— Пиу… пиу… — подтвердила его слова качавшаяся на ветке талины буро-рыжая кукша.
До потемок засиделись нынче супруги на лавочке, слушая текучую Ёру. Опечаленный чем-то Опенок замер на песчаной косе и тихо поскуливал. Внезапно с понизовья донеслось далекое жужжание подвесного мотора.
— Кто бы это мог быть так поздно? — встревожился Ося.
— По клюкву свой кто-нибудь едет, — успокоила Матрена. — По шиверам-то на заводских лодках чужакам сюда не добраться.
Пока гадали, гость к берегу причалил. Опенок радостно виляет куцым хвостом: это же Филя приехал!
— Привет, Маленькая Власть! — нетерпеливо поздоровался со взлобка Ося. — С чем пожаловал?
— Во-первых, не Маленькая Власть, а глава сельской администрации, — одернул Филя. — Во-вторых, бабушка Акулина за вами послала. Большой человек из Америки к нам пожаловал…
— Откуда? — не понял Ося.
— Откуда, откуда… Из Голливуда! — Маленькая Власть важно поднялся по земляным ступенькам к зимовью. — Чтобы утром на мази были, понятно?
— Объясни толком, зачем понадобились, — разозлился Ося. — Не ближний свет в Козловку гнать, жечь бензин, сети бросать без пригляда…
— Нищий нашелся… — хихикнул зять. — Сети ему жалко! Моя миссия — приказ бабушки Акулины выполнить, а там хоть вся рыба прокисни. — Заметив перстень на пальце у Матрены, бережно погладил культю здоровой рукой: вспомнилась неудачная охота на перестарку.
На восходе солнца два прогонистых шитика на полных газах мчались вниз по Ёре, поднимая с берегов цыганистых глухарей, собирающих камешки.
Прабабка Акулина от радости не знала, куда посадить посланника из далекой Америки.
Потомок белых эмигрантов прекрасно говорил по-русски.
— Выходит, мой Моисей Соломонович недавно скончался? — всхлипывая, утирала покрасневшие глаза прабабка Акулина.
— В 1993 году, осенью. Долгожитель по нашим временам.
— Хоть бы письмецо черкнул, касатик, за столько-то лет.
— Боялся за вас, Акулина Егоровна, — объяснил гость. — Узнай НКВД, что он в Америке живет, всю вашу родову бы до седьмого колена истребили.
Когда в верхах начали шерстить ленинскую гвардию, Моисею Соломоновичу чудом удалось сбежать в Америку. Со временем крупно разбогател, но второй семьи так и не завел. Тосковал по Акулине и сыночку, оставшимся в суровой Сибири. Живы ли? После развала Советского Союза навел справки. Оказывается, Акулинушка жива и здорова. Двух правнуков на ноги поставила — Наину и Иосифа. Собирался сам приехать, да скоропостижно скончался, заранее оставив завещание на имя прабабки Акулины и правнуков, — вся движимость и недвижимость теперь переходили к ним в руки.
Нина и Ося охмелели от свалившегося на их головы богатства. Встал вопрос о переезде в Америку.
Ехать за океан прабабка Акулина отказалась:
— Здесь дотяну свой век. И доллары мне ни к чему. Будете гостинцы отправлять — ладно. Рыбка ищет, где глубже, человек — где лучше. Может, там найдете свое счастье, да и за могилкой Моисеюшки будет кому приглядывать.
— Не страна, а сумасшедший дом, — отрезала на уговоры Оси и Матрена. — Кто, скажи, за бабушкой Акулиной тут станет ухаживать? Совсем остарела, еле-еле душа в теле.
— Будь по-твоему, — сдался Ося. — Устроюсь в Америке — сразу за вами вернусь.
Нина и Филя рады не рады. Машут сельчанам с палубы катера, кричат сквозь грохот дизеля:
— Жевательной резинки пришлем…
— Спасибо, Нина! Спасибо, Маленькая Власть! Счастливого пути! Смотрите там, негров не обижайте…
Катер дал задний ход и стал удаляться от берега, навсегда увозя Осю в чужие края. Он жадно впился слезящимися глазами в разноцветную толпу провожающих, увидел стоящих в обнимку ссутулившуюся прабабку Акулину и осунувшуюся Матрену — они поддерживали друг друга, чтобы не упасть от горя на сырые камни. У кромки воды с воем метался Опенок. Безысходная тоска застлала Осе взор.
— Эх, была не была, повидалася!
Спрыгнул с палубы в студеную Лену и, рыдая, побрел к родному берегу.