Появился он на свет в праздник пушистых подснежников, на кедровом островке, опоясанном коварной топью, чахлыми березками и корявым голубичником.
Около норы весело тинькает ключик. Еще недавно лисенку из него так сладко лакалось! Проворные струйки, извиваясь, скользили по шатким камешкам и манили в дальние дали. С любопытством разглядывая свое отражение в текучем зеркальце, он озорно шлепал лапкой по хрустальной воде и тоненько хихикал. Еще недавно была у него сестрица. О, как они славно резвились! Бегали наперегонки, играли в прятки, подкидывали вверх куколки от прошлогодних шишек и ловко ловили. По кромке топи, где источает мед буйное разнотравье и гонит к небу лиловые стрелки ушастая черемша, охотились на мышей. Нагулявшие на припрятанных кедровых орехах жир, эти бусенькие пискуньи прямо таяли на зубах! От вкусных воспоминаний у лисенка потекли слюнки.
Отец исчез еще до рождения лисят. Куда он делся, не знает даже мать. Если не погиб, нашел себе подружку помоложе и покраше? Нелегко старой лисе выкармливать потомство в одиночку. Слух и нюх уже не те, ослабло зрение.
Она возвращалась с охоты обычно под утро, выплевывала на притоптанную щенячьими лапками рыжую хвою еле живого рябчонка или крота: лисята накидывались на добычу — долго мучали ее, а потом съедали. Бородатый филин жадно пялился с мохнатого кедра на щенячий пир и злобно точил крючковатый клюв о толстый сук. Старая лиса, поглядывая на него, предупреждающе рычала.
Сегодня ночью, когда она ушла на охоту, расшалившаяся сестрица, забывшись, отбежала слишком далеко от норы и тут же попала филину в когти. Ее жалобный плач распластал надвое лесную тишину и растаял в лунной мути. Лисенок от страха забился в дальний глухой отнорок и затаился. Упадет ли сухая ветка с дерева, облетит ли кора с трухлявого пенька — замирая, прислушивался: не мать ли вернулась?
Беда в одиночку не ходит. В эту же ночь, а вернее утро, старая лиса не вернулась.
Охота была долгой как никогда, но удачной. Выследила довольно крупного зайчонка-настовика; половинку тушки съела, остальное несла лисятам. Путь ее лежал мимо солонца. На сумрачный лес струилась радостная заря. Крошечные поползни, порхая, зависали низко над пахнущей цветущим баданом землей и склевывали падающие с ветвей багряные зерна росы. Бесхвостые сеноставки на каменных россыпях, готовясь к солнечной косовице, старательно умывали свои заспанные мордочки, черпая мохнатыми ладошечками прозрачную воду, собравшуюся за ночь в ложбинках источенного ветрами сланца.
Перекликаясь, сеноставки пронзительно попискивали, надменно поглядывали на незваную гостью, готовые в любой момент юркнуть в гнездовую дыру между камнями. Старой лисе так захотелось отведать соли, что она, забыв о ждущих ее голодных лисятах, бросила добычу под ольхой и бесшумно нырнула в выбитую изюбриными копытами ямину. Не успела лизнуть покрытое белым кристаллическим налетом дно — из хвойной гущи стоящих неподалеку сосен громыхнуло. Вгорячах сделала несколько прыжков к знакомой ольхе и распласталась на мху, мелко подрагивая.
По круглым поперечинам, прибитым к стволу одной из сосен, спустился охотник. Вот уже несколько ночей он ходит на солонец караулить изюбрей, но олени не появлялись. Цепко оглядел на убоине тронутый линькой клочковатый мех, пошел было и опомнился: «Отпугнет падаль зверя, потеряю солонец…»
Лукаво подмигнул самому себе:
— Накормлю-ка я свою крикливую женушку лисятинкой…
Добравшись до речки, освежевал старую лису, ополоснул от шерсти куски мяса в проточной воде, а шкуру сунул под колодину.
Обрадовал жену с порога:
— Кабарожку добыл! Готовь жарёху. Жрать хочу — спасу нет.
С ухмылкой наблюдая, как жена за обеденным столом уплетает за обе щеки приготовленную на скорую руку свеженину, ехидно сказал:
— Век не догадаешься, кого ешь.
— Кого?!
— Лису! Ха-ха-ха…
Успел нырнуть под стол. Тяжелая чугунная сковорода гулко ударилась о стену.
— Шуток не понимаешь? — заорал из-под стола муж. — Убить же могла!
— Туда и дорога, — ответила женщина и, громко хлопнув дверью, ушла в огород полоть грядки.
Шутник вылез из-под стола, собрал остатки обеда с пола и отдал Полкашке — поджарому кобелю по второму году. Тот даже не поинтересовался — лисятина это или кабаржатина? На лету проглотил. Со щенка усвоил закон собачьей жизни: дают — бери, а бьют — беги.
Притаившись в глухом отнорке, лисенок все ждал мать. Ему хотелось пожаловаться ей на пугливое одиночество, нежно лизнуть в прохладный нос, рассказать о гибели сестрицы. Выйти из норы он боялся: мерещились шуршащий крыльями филин, предсмертный плач сестрицы и шатающиеся тени косматых кедров, облитых мутной лунной жижей.
Голод взял свое. Подозрительно прислушиваясь к внешнему миру, лисенок выскользнул прямо в солнце. Торопливо налакался небушка из ключика. Озираясь и ступая на цыпочках, стал обследовать окоем кедрового островка. Вскоре обнаружил уходящую вглубь топи еле приметную тропку — она еще хранила запах матери.
Тропка вывела его на просторную поляну, где над шишковатым братским трутом, над огненными пионами и синюхой голубой дружно гудели дикие пчелы. Перед самой мордочкой лисенка метнулась ящерица. Он высоко подпрыгнул, увидел ее сверху и, приземлившись, прижал к траве. Тут же съел, покатался на остатках и направился к зарослям шиповника — неспроста там серая мухоловка бьет тревогу. Может быть, посчастливится опять чем-нибудь поживиться? Вдруг его обдало знойным ветром, накрыло тенью. Он резко отпрыгнул в сторону — это спасло ему жизнь. Промахнувшийся ястреб взмыл в небо и, кренясь, снова ринулся на жертву…
Опомнился лисенок в норе. Зализывая нанесенную вскользь когтями ястреба царапину, дрожал от страха и скулил. Дорого достается опыт жизни сиротам!
А в это время охотник со своей крикливой женой хлебал окрошку на летней кухне и хвастал:
— Придет зима, добуду тебе лисий воротник. Изюбрятины припасу. Будешь, как сыр в масле кататься.
— Чем по лесам шастать, лучше бы на работу устроился, — сердито сверкнула глазами жена. — Устала концы с концами сводить.
— Посоветуй: куда? Мухлевщики так наше государство перестроили, хоть сейчас в гроб ложись, — ответил муж и повернулся к лениво развалившемуся у порога кобелю. — Правда, Полкаша?
Тот с готовностью постучал хвостом по полу: дескать, правдивей некуда!
Расстреляв на солонце старую лису, охотник так ни разу и не задумался о том, что лишил кого-то кормилицы. Любопытства ради выпалил подмоченный заряд картечи, вот уже несколько лет болтавшийся в патронташе, — и лисенок остался без матери.
Шли дни. Сирота постепенно привыкал к одиночеству. Кедровый островок, опоясанный непроходимой топью, и глубокая нора были надежным убежищем от врагов.
В сумерки, когда лес таинственно затихал и в небе вспыхивали так похожие на золотистые глаза матери влажные звезды, лисенок выходил на охоту.
«Надейся сам на себя, не доверяй молчаливому лесу», — слышался ему из хвойных глубин шепот мудрых предков. И маленький отшельник был всегда начеку.
Бурундуки, рябчики, мыши водились в окрестностях в изобилии. К тому же нынче рано высыпали грибы и поспела черная смородина. Лисенок объедался сахаристой ягодой и вялеными обабками, там и сям наколотыми на сучки запасливыми белками. Быстро умнел и рос. Филин, унесший когда-то сестрицу, теперь был ему не страшен; да и завидев ястреба, лисенок больше не прятался в кустах — гордо стоял на открытом месте и вызывающе задирал к небу острую усатую мордочку. Даже свирепую рысь, живущую в истоке речки, не боялся. Хитрый и быстрый, он был для нее недосягаем. Медведей и подавно не принимал всерьез — они сторонятся лисьего духа.
В яростной борьбе за существование промелькнуло улетной птахой его первое лето жизни. Сморщилась и осыпалась черная смородина, исчезли грибы. Кедровки вышелушили островок до последней шишки. Опала с лиственниц позолота. Рябчики стали пугливее, бурундуки и мыши — проворнее. Выручали лисенка зайцы. Побелевшие перед самой зимой, они на фоне чернотропа были заметны, поэтому старались больше отлеживаться в пестрых березовых укромах. Их-то лисенок и выслеживал днем. Недолго пировал — выпал снег, и зайцы порезвели.
Как-то раз, распутывая наброды тетери, наткнулся на странные следы. Понюхал продолговатые лунки и вздрогнул: пахло смертью! Лисенок не знал, да и откуда мог знать, что это прошел тот самый охотник, когда-то расстрелявший на солонце его мать. Следы вели с дальнего заброшенного покоса, где в дремучем распадке стоит потайное зимовье. Прошлую неделю охотник белочил там с Полкашкой, попал в густой снегопад. Вдруг крутившийся около кобель ринулся вперед и отрывисто забасил. В ответ раздался рев, перед глазами охотника замельтешил бурой тенью зверь, а рядом второй — поменьше. Не растерялся, моментально всадил в стволы пару жаканов, ударил в одну и другую тени поочередно. Тут же молниеносно перезарядил ружье…
Оказалось, опромышлял корову и телка, утерянных старым лесником. Корова еще в мае утянулась в лес, отелилась там и одичала. Поискал-поискал хозяин и махнул рукой: медведь буренку заломал, или приблудный варнак зарезал.
Охотник носит, крадучись, мясо да жене похваляется: мол, какой он фартовый! На Полкашку чуть ли не молится, гладит:
— Молодец! Двух «изюбрей» сразу поставил хозяину под выстрел.
Жена — простая душа — верит, старается накормить кобеля повкуснее…
Лисенок с визгом крутнулся и прогонистыми прыжками бросился наутек.
Делая очередную ходку за мясом, охотник наткнулся на свежую лисью топтаницу.
— Так-так… — зловеще произнес он. — Воротник объявился.
Обильные снегопады согнули в дугу чахлый березник. Толстенные кедры кое-как удерживают на могучих мохнатых ветвях тяжелую кухту. Лес звенит от мороза и полыхает на зимнем солнце голубым пламенем. Ключик около норы покрылся затейливыми наплывами намерзшей наледи, из которой, напоминая о давно закатившемся лете, торчат редкие, с бледной зеленцой травинки.
Лисенок, свернувшись клубочком, лежал под кедром и сыто жмурился. Ночью он съел очередного зайца, попавшего в петлю. Много их расставил проноженный охотник на заячьих тропах! Каждую тщательно натер пихтовой хвоей, чтобы отбить запах металла и собственного пота, но рыжий хитрован издали слышал, как они «поют» на морозе, и обходил стороной. За укрытой сугробами топью тревожно затрещала кедровка, к ней припарилась еще одна. Гулкое эхо запрыгало серебряной белкой по ветвям, осыпая легкий иней. Лисенок вскочил и замер. Вот раздался стук, следом — шум обрушившегося снега. Ну да, это охотник обивает посохом с густого ольшаника кухту. Поскрипывают сыромятные юксы на голицах. Лисенок напружил распушистый хвост с белым кончиком, втянул в себя чуткими норками искристый воздух: смерть идет! Недолго думая, рысцой подался по наплывам наледи вниз по ключику. Пересек топь, а дальше — по тугим комкам палой кухты исчез в материковом лесу. Таким вот манером он всегда уходил на охоту и возвращался. Правда, иногда лисенка выдавали пороши, но и тут он приспособился плутовать: находит, набродит восьмерками — сам леший не разберет, где вход, а где выход.
Полтора месяца потратил настырный охотник на поиски убежища рыжего хитрована — безрезультатно. Вот и сейчас остановился в растерянности, сдвинул на затылок ушанку, оперся о посох, размышляя: идти дальше или нет? Постоял-постоял и обреченно повернул назад. Двухпружинный капкан так и остался болтаться без дела на поясе. Подрезать его под лисий след бесполезно — бдительный зверь никогда не ходил по одному и тому же месту, кроме центральной лыжни, на которой насторожить незаметно какую-либо ловушку было невозможно. Бегая по ней, лисенок частенько натыкался на аппетитные с виду куриные косточки и мясные шарики, начиненные ядом. Подозрительно косился на опасные гостинцы и сердито фыркал.
Выбравшись на центральную лыжню, охотник решил на обратном пути проверить петли. Скатился со склона к речке и наехал на дымящуюся кучку. Присмотрелся — в лисьем помете явно преобладала заячья шерсть.
От ярости вышел из себя:
— Живьем шкуру сдеру, пакость!
Получилось, сам того не ведая, лисенок мстил убийце за свою мать и за обворованного старого лесника.
В опасных играх с человеком не заметил, как в лес ворвался апрель, а вместе с ним — голод. Он-то и выгнал отощавшего лисенка на свалку, мимо которой все тот же охотник шастал на глухариный ток.
Снабжал свалку пищевыми отходами санаторий. Мышей расплодилось — ступить некуда. Появлялся лисенок в этом раю в час лунги — когда была уже не ночь, но еще и не утро. Мышковал до зорьки и уходил на лежку.
Шастать-то шастал охотник мимо свалки, да все примечал. Возвращаясь однажды по свежей пороше с глухариного тока, зацепился взглядом за цепочку лисьих следов, уходящую по чуть приметной тропке в хвойный крутяк…
Лисенок, уже привыкший к смешанным запахам свалки, не обратил внимания на запах железа и угодил в коварную ловушку левой задней лапкой — тонкая косточка так и хрупнула. Двухпружинный капкан, привязанный к тяжелому потаску за стальной тросик, не давал уйти. Лисенок обгрыз вокруг все ветки и окровянил заледеневший снег. В конце концов обессилел, вывалил омертвевший язык и скрючился в беспамятстве.
Пришел в себя на восходе солнца — в норки ударил ядовитый запах человека.
Подкравшись к жертве, охотник проскрипел с ухмылочкой:
— Попался, воришка!
Недолго думая, вырубил рогатину, прижал лисенка за шею к земле, ловко обрезал топором еле державшуюся на сухожилиях лапку…
Дома, напившись чаю, важно сказал жене:
— Воротник тебе добыл!
— Что за воротник?! — недоуменно уставилась та, напрочь забывшая о его обещании.
— Лисовина изловил. Вон в курятнике сидит.
— Какие сейчас воротники, дурья башка?! На дворе весна — собаки и те линяют. Погляди, твой Полкашка всю ограду шерстью устелил.
Метнулась в курятник (он давно пустовал) и охнула: окровавленный лисенок забился в угол, глазенки затравленно мерцают фиолетовыми угольками, на культю налипли помет и перья.
Вернувшись в избу, накинулась на мужа:
— Вот что, добытчик… Искалечил — корми! Иначе в милицию заявлю, ружье отберут. Мой характер ты знаешь.
Приказала перевести лисенка в дровяник, где приятно пахло сосновой живицей и березовым соком.
Почуяв дикого зверя на своей территории, Полкашка, не обращая внимания на окрики хозяина, свирепо грыз дверь дровяника и надоедливо гавкал.
— Цыть, досада! — не выдержал тот и в сердцах огрел ослушника веревкой. Кобель соколом перемахнул через обомшелый забор и кинулся наутек. От несправедливо нанесенного оскорбления обидчивый Полкашка заугрюмел и смотрел теперь на хозяина исподлобья. К дровянику и близко не подходил — там на гвозде около двери висела знакомая веревка.
Обзывая лисенка обжорой и дармоедом, охотник покорно ловил мышей плашками, стрелял из рогатки воробьев, хмурился и бурчал:
— Не было печали, черти накачали. Устроить ему побег, что ли?
Проницательная жена быстро разгадала тайное намерение
мужа.
— Не вздумай лисовина куда сплавить. Церемониться не буду… Терпи до осени. Там школьникам отдадим. Не жилец он теперь в лесу.
— А воротник?!
— Обойдусь. Работу ищи! Охотиться да удить — век ничего не будет.
От скудной кормежки лисенок совсем захирел. Культя не заживала. Безысходная тоска по родной сторонке терзала сердце. Вспоминались мать и сестрица. Мерещилось, что они живы и ждут его на заветном кедровом островке. Сидят около уютной норы и выплаканными от горя глазами всматриваются в туманную даль. А вокруг переливчато пересвистываются седые рябчики, смирные зайцы с хрустом стригут душистые травинки в солнечных зарослях, и над проворным ключиком свесились до самой воды сахаристые гроздья черной смородины.
Лил дождь. Ходил ходуном Байкал. Ветер с грохотом трепал жестяную крышу дровяника. Лисенок метался туда-сюда под раскаты грома, ненавистная цепь, связанная посередине вязочкой, глухо звякала. Много раз он пытался вырваться на волю. Разве перегрызешь железо? Вот опять вцепился — и попал на вязочку…
Волоча по щепью обрывок цепи, тщательно обследовал дровяник. Выхода на улицу не оказалось. Взялся за подкоп.
Вылез наружу еще до рассвета. Дождь кончился. Ветер бессильно свесил с умытых деревьев свои мокрые зеленые крылья. Убаюканный тишиной, Байкал едва шевелил плавниками волн. Деревня Ангарские Хутора крепко спала, лишь кое-где, нарушая обманчивый вселенский покой, вскрикивали петухи. Волоча обрывок цепи, беглец прокрался по огороду к изгороди, проскользнул между жердинами и шмыгнул через шоссе к темнеющему лесу.
Полкаша вырос перед ним как из-под земли. В мгновение ока подмял под себя, изорвал в клочья ухо и схватил за горло, но жесткий ошейник и обрывок цепи мешали мстительному кобелю сомкнуть челюсти. Лежа на спине, лисенок инстинктивно подобрал к груди задние лапки и чиркнул врага — острые когти правой вспороли Полкашке брюхо, как осиный пузырь.
Душераздирающий визг будто ветром сдул хозяина с постели. Спросонья цапнул фонарик с тумбочки, кинулся, в чем был, на шум. Увидев набитую рыжей шерстью пасть умирающего Полкашки, догадался, что к чему.
— Тихоня культяпый… Угробил собаку…
Ухватил кобеля за хвост и уволок в ограду. Заглянул в дровяник, удостоверился — пусто.
Кое-как оправдался перед женой, что он тут ни при чем — лисовин сбежал по воле случая.
Хоть и был потрясен охотник бесславной кончиной Полкашки, его так и подмывало облегченно улыбнуться: не надо больше ловить мышей и стрелять воробьев, извиняться перед соседями за разбитые окна.
Беглец скакал и скакал на трех лапках встречь заре, волоча за собой обрывок цепи. Вскоре уткнулся в речку. Торопливо утолив жажду, переплавился на другой берег и затаился под раскидистой пихтой.
Тут же прилетела вездесущая пепельно-оранжевая кукша, села на соседнюю березу — кровь почуяла. Прыг-скок по веткам, вертит головенкой, высматривает: кто под пихтой прячется?
— Пиу, пиу…
Лисенок недовольно рыкнул: убирайся, предательница, не ворожи беду!
Вспорхнула, полетела — поняла, что нечем здесь поживиться.
Отдышавшись, беглец обильно наслюнил переднюю лапку и старательно смазал кровоточащее ухо. Передохнул и бережно зализал разбитую вдребезги культю. Протяжно зевнул и задремал.
На дальнем покосе раздается веселый говор косарей. Охая, падают навзничь скошенные травы. Это старый лесник с родней готовит сено на зиму стельной телке, купленной в складчину. Солнце уже взошло, мужики торопятся: коси, коса, пока роса! Не обращая внимания на людей, на плешивом взлобке завтракает муравьями медведь — кряхтит от удовольствия, жмурится. С виду — смирный… Еще задаст косарям жару-пару. Смечут стог, а он его ночью развалит. Они поправят, он — снова… Страсть любит на сене покувыркаться!
Как и тысячи лет назад, то воркуя, то всхлипывая, катятся по валунам прозрачные клубочки живой воды, разматывая пряжу бесконечного времени. Мудрый мир природы, в котором ничего нет лишнего и ничто не пропадает даром, полон обыденных потрясений. Вон — черноголовый сорокопут поймал хилого слетка желтой трясогузки и наколол трепещущим сердечком на прогонистый шип боярышника, вон — выпрыгнул из крутящегося улова радужный хариус, изогнувшись, схватил на лету зазевавшуюся букашку и плюхнулся обратно в родную стихию…
Отлежавшись и опамятовавшись, лисенок подался на кедровый островок.
Обрывок цепи зарочал то за корни бадана, то за волчье лыко… Хотелось есть, но все, что ползало, бегало и летало вокруг, было калеке недоступно. Подкрепиться бы ягодами и грибами, да неурожай нынче в лесу. Шатаясь из стороны в сторону от слабости, лисенок выбрался на просторную тропу и равнодушно поскакал по ней. Она вывела его на окраину деревни Николы.
Местный киномеханик отправился в лес нарезать поздней черемши на засолку. Распахнул на задворках калитку и чуть не запнулся о лисенка. Вытаращился изумленно: «Что за чучело лежит?!»
Крикнул дочери, копавшейся в теплице:
— У нас гость!
Та, внимательно приглядевшись, ахнула:
— Лиса?! Господи, на ней живого места нет! Отыскались же нелюди сотворить такое! Разрежь скорее ошейник-то, задохнулась, поди, бедняжка…
Устроили калеку в тень под забором. Рядом поставили чашку супа и ушли в ограду, тихо прикрыв калитку.
По черемшу киномеханик не пошел. Подглядывал в щелку между досок: жив ли гость? А когда увидел, как тот жадно накинулся на еду, чуть в пляс не пустился от радости:
— Метет!
Лисенок облюбовал себе место под сараем. Сухо, уютно, тихо. Воля и лес в двух шагах от лаза. Ел все подряд, даже морковку. По ночам забавлялся охотой на мышей или наблюдал за падающими звездами. Они мерещились ему сияющими голубыми кузнечиками, прыгающими через далекий кедровый островок туманного детства. Мерещились мать и сестрица: скорбно сидят около милой норы, ждут не дождутся его возвращения; тинькает проворный ключик, в струящемся зеркальце воды дрожит и ломается отражение смеющегося маленького лисенка…
Однажды не выдержал и, как по нитке, поскакал на родную сторонку. Прискакал, а там, вместо матери и сестрицы, невесть откуда взявшийся матерый лисовин — его отец. Погнал сыночка в три шеи. Так уж в природе устроено: дали жизнь — иди на все четыре стороны.
Вернулся обратно рыжий хитрован под утро. Лег у лаза, как ни в чем не бывало, и задремал. Из домашних никто не догадался и не догадается никогда о прощальном поклоне лисенка кедровому островку — земле своих диких предков.
После гибели Полкашки охотник недолго жил. Караулил на солонце изюбрей, снял с одежды клеща и раздавил. Вернувшись домой, занедужил. Жена пичкала его таблетками от простуды. Когда спохватилась и подняла тревогу, было поздно: голова у несчастного свалилась на плечо — шея не держала.
Клещ-то оказался энцефалитным, а на указательном пальце у охотника была трещинка.