Где б ни были вы, расы британской сыны,

Охрипшим голосом славя битвы отцов,

Услышьте про подвиг солдат из чужой страны —

Не стыдно равняться нам на туземных бойцов,

Оставшись без подкреплений, среди врагов,

Биться отважно, так, что сердца горят,

И доблестно пасть, как пал Кабульский отряд.

Их семьдесят было — горстка за чахлой стеной.

Голод, и жажда, и люди наперечёт,

Но алчущий нашей крови стотысячный вой

Был залпом сметен, и сметен орудийный расчет.

Вновь залп, и опять, и солнце афганское жжёт,

Но стена снесена, что стрелкам защитой была —

Под ней половина всех егерей полегла.

Дважды защитники пушку сумели отбить,

Дважды пытались назад ее отволочь…

Вспыхнул клинок одинокий, и стал кружить,

Бурей взвился, гоня пораженье прочь —

Гамильтон, англичанин, успел помочь,

Выкрикнул «Не сдаваться!», презрев стрельбу,

И к смерти рванулся — как будто зная судьбу.

Вновь егеря укрылись в казарме своей,

Видят парламентера, и слышат крик:

«Эй, выходи — не осталось белых людей,

Братьев не будем насаживать мы на штык!

Праздник для всех, кто от свободы отвык!»

И тишина воцарилась, ни звука нет.

Потом — презрительный смех прозвучал в ответ.

«Ослышались мы — и те, кто с нас клятву взял?

Хотите чтоб мы сдались, нарушив приказ?

Мы живы — и руки крепко держат кинжал.

Они полегли — но славой связали нас.

Так что, егерям — себя продавать сейчас?

И гордость отцов, честь завещавших нам —

И дух боевой, и верность павшим друзьям?»

Битвы восторг тогда подстегнул егерей,

Последним бурным галопом зашлись сердца,

Отброшены прочь остатки ненужных дверей —

Одною отвагой их не удержать до конца,

И редкою цепью, не потеряв лица,

Не пригибаясь, и не сбивая шаг

Вышли на смерть, на вой, где ярился враг.