О Галуппи, Бальдассаро, очень горестно узнать!

Но чтоб не понять вас, нужно слух и зренье потерять;

И хотя я вас и понял, очень грустно понимать.

Ваша музыка приходит, — что же вы в ней принесли?

Что в Венеции торговцы жили точно короли,

Где Сан-Марко стал, где дожи море звать женой могли?

Да, там вместо улиц море, и над ним дугою стал

Шейлоков тот мост с домами, где справляют карнавал.

Англии не покидал я, но как будто все видал.

Молодежь там веселилась — море теплое и май?

Бал с полуночи, а утром: «Музыка, еще играй!»?

Да уславливались: — «Завтра будет то же, так и знай!»?

Дамы были вот такие: круглы щеки, красен рот,

Личико ее на шее колокольчиком цветет

Над великолепной грудью, что склонить чело зовет?

Так любезно было, право: оборвать им речь не жаль,

Он поигрывает шпагой, а она теребит шаль,

Вы ж играете токкаты, и торжествен ваш рояль!

Эти жалобные терцы слышали они от вас?

Говорили эти паузы, разрешенья: «Смерти час!»?

Септимы жалели: «Или жизнь еще цветет для нас?»

«Счастлив был ты?» — «Да». — «Еще ты счастлив?» —

«Да. Ты разве нет?»

«Поцелуй!» — «А на мильонном оборвать — был мой совет?»

Настоянье доминанты требует себе ответ!

И октава отвечает. Хвалят вас, благодарят:

«Вот Галуппи! Вот так звуки! Может он на всякий лад!

Если мастер заиграет, я всегда замолкнуть рад!»

А потом вас покидали для веселий. А в свой день —

Доблесть, что гроша не стоит, жизнь, что кончилась как тень, —

Смерть туда их уводила, где бессолнечная сень.

Но когда сажусь подумать, как на верный путь ступил,

Торжествую над природой, что секрет ее открыл,

Холод ваших нот приходит — и лишаюсь всяких сил.

Да, вы как сверчок загробный там, где дом сгорел дотла.

«Прах и пепел! Все Венеция расточила, чем жила.

Правда, что душа бессмертна… если здесь душа была.

Ваша, например; вы физик, изучили путь планет,

Вы любитель-математик; душу манит знанья свет.

Мотыльки боятся смерти, вы же не умрете, — нет!

А Венеция лишь цветеньем оказалась хороша.

Жатва вся ее — земная: смехом радости дыша,

Кончили они лобзанье, — уцелела ли душа?

Прах и пепел!» — вы твердите, и неотвратим удар.

Дамы милые, что с ними, и куда исчез пожар

Их кудрей над пышной грудью? Зябну, чувствую, что стар.