Через четыре часа тяжелого и медленного шага, Безделкину показала свой бок родная и когда-то желтая капсула. Пассажир-испытатель подбежал к ней (ему почему-то показалось, что он способен бегать в сапогах-бахилах и в двойном комбинезоне), обнял выжженные железные бока старой подружки, упал на колени, и хотел было помолиться, но как назло не вспомнил ни одной молитвы.

– Ну и ладно, – выдохнул Иван, развернулся и пополз к саням-волокушам.

Он перевернул их и с трудом вкатил грузную конструкцию своего тела в ложемент. Празднично-спиртовые перегрузки сделали своё дело: человек устало натянул капюшон на нос, чтобы солнце не «дырявило глаза», расслабился и задремал.

Только-только душа писателя оторвалась от земли и устремилась в космос в предвкушении умных разговоров с богом, как его кто-то тронул за плечо:

– Иван Петевич, Иван Петевич, господин писатель, проснитесь!

Иван Петевич не отреагировал. Но этот кто-то не отступал:

– Иван Петевич, Иван Петевич, господин писатель, проснитесь!

Ивана потрясли ещё сильнее, и он обвел мутным взглядом возмутителя спокойствия. Даже двух возмутителей! Перед грузной тушкой «затерянного в снегах» писателя стояли два бравых красавца Тихонов и Бабкин, но уже не в синих, а в оранжевых комбинезонах:

– Иван Петевич, Иван Петевич, господин писатель, проснитесь! – хором повторили они.

– А… о… у… – попробовал потренировать свой рот господин писатель в произношении слов, окончательно проснулся и разродился неприличным тоном в адрес бывших товарищей. – Ах ты, вашу мать! Ух ты, имел я вас всех вместе с вашим Розгиным! Ишь ты, я уже для вас Иван Петевич, и вы уже со мной опять на «вы»! С чего бы это ради?

Глянцевые и хорошо отдохнувшие лица космонавтов испускали невидимые лучи благодушия, всепрощения и умиротворения, аки агнцы божьи. Они даже не упрекнули господина писателя, что тот в своём немногословном монологе несколько раз повторил местоимение «ты», «вы» и «вашу» , и если бы он положил эту речь на бумагу, то вышло бы очень некрасиво!

Петевичу же некогда было вглядываться в неестественно неземные лица только что прибывших предателей, он лёжа пытался доплюнуть в эти два «начищенных самовара», но неизменно попадал себе на грудь.

Парни переглянулись, и каким-то своим телепатическим методом общения, решили, что пациента пора похмелить. Перед носом у нашего забулдыги просвистела знакомая фляжка и прыгнула ему в руки, которая сама же и открутила пробку.

Пара оздоровительных глотков березового сока с джином быстро привели бедолагу в чувство и даже подняли его на ноги, посадив вертикально. Оглядев по кругу всю округу, Безделкин понял, что никаким вертолётом тут и не пахнет, а следовательно легких отступных путей в родную Московию ему не видать.

– Ну и чего вернулись? – хрипло просипел пациент. – Жалко меня стало или как? А, знаю, знаю… знаменитого на весь мир Пелевина вам жалко не было, а вот никому неизвестного Водкина чего-то ради пожалели. А вот это вы зря! Не надо меня жалеть, я тоже, может, пишу не хуже Пелевина, только об этом мало кто пока знает. Я тоже скоро стану известным на весь мир. И в жалости.… Слышите меня? Ни в какой жалости не нуждаюсь!

Кандидаты в космонавты смутились:

– Мы конечно попутали вас с мэтром, извиняемся, но только вернулись мы не поэтому. Вернее как раз поэтому и вернулись. Есть у нас ещё одна идея, Иван Петевич, по поводу вашей будущей книги. Вам, как мы уже знаем, дали задание описывать настроение космонавтов.

– Ну дали. Но не вы. Ваше настроение я уж как надо опишу, не сомневайтесь!

– Да мы и не сомневаемся, – снова смутились Тихонов-Бабкин. – Но пожалуйста, выслушайте нас!

– Я весь внимание! – театрально развел руками Водкин, и хотел было откланяться, но в сидячем положении не сумел.

Тихонов-Бабкин переглянулись и, волнуясь, продолжили:

– Мы к вам с предложением, Иван Петевич. Конечно, вы опишите настроение нас и наших коллег-космонавтов в своих будущих 333 томах, мы даже не в этом и не сомневаемся, но в истории космонавтики есть герои, вернее были герои, которые, к сожалению, не смогли и уже не смогут рассказать человечеству про свои космические эмоции. А всё потому, что они все до единого уже умерли. Ну ещё и по другой причине… Мало того, и мы не знаем их эмоции, да и никто не знал и не знает. Но подвиг их всё равно неоценим! И мы… – кандидаты замялись. – Хотим предложить вам описать их космические эмоции. Так сказать, вашим писательским воображением воссоздать то, что испытывали эти космонавты до полета, в полете и после него.

Петевич как то странно покосился на столь быстро воскресших кандидатов (а сам мысленно подсчитывал: сколько часов, дней или лет он проспал в этих гребаных санях-волокушах):

– Вы мне зубы не заговаривайте, что вам от меня надо?

Андрюха-Коля даже ухом не повели, а продолжили гнуть свою линию:

– Так вот, когда о прошлых подвигах рассказывают не сухие справочники и не интернет-колонки, а популярные писатели, проникающие, так скажем, в самую душу космонавта, то тогда получается совсем другой эффект! Вы понимаете, о чем мы?

– Совсем не понимаю! Вы охренели оба?

– Мы о том и говорим, люди не особо запоминают сухие факты. Вы напишите, о чём думали космонавты, о чем они говорили между собой. Некий художественный вымысел, который все примут за правду. Но не в этом суть… то есть суть не в вашем-нашем маленьком лукавстве, а в том, что об уже ушедших подвигах заговорят снова! Своей прозой вы, Витя Олегич… извините, Иван Петевич, снова всколыхнете общественность и заставите простых людей думать о великих достижениях космонавтики!

– Бр-р-р! – попытался Безделкин стряхнуть с себя наваждение.

Он вроде бы понял, что от него хотели сопляки-космонавты, а именно: придумать новый роман, только и всего. Додумать, домыслить, нафантазировать с три короба. Дел то! И тут Ивана Петевича перемкнуло.

– А вы знаете, как это называется! – заорал он на весь лес так громко и яростно, что бедный дятел умолк и мелкими перебежками засеменил к самой верхушке сосны. – Нет, вы не знаете, как это называется! – распалялся Иван всё пуще и пуще. – Это называется приписки! ПРИ-ПИС-КИ!

– Три письки? – не поняли его грозных речей два будущих космо-воина.

– Приписки! При… пис… ки! – шея Ивана надулась красными прожилками, он орал так, как будто был на партсобрании и разоблачал нерадивого председателя колхоза, пририсовывающего себе показатели по надоям, сбору урожая и прочее.

Тихонов и Бабкин обиделись:

– А что тут такого? – спросили они как бы у прозаика и фантаста.

Но дело в том, что Водкин-Безделкин никогда не был прозаиком-фантастом, он всегда описывал вполне реальные политические и номенклатурные вещи. Он писал только о жизни муравьев в различных структурах государственной власти, о жирности Жириновского, о надоях депутата Козловского, о яровых Яровой, ну и максимум, переписал дословно знаменитую речь Терешковой об обнулении президентского срока Путина. Чем, видимо, и привлек к себе внимание министра Розгова и его товарищей по партии.

Да… дело пахло провалом. Публицистическая сущность Водкина грозила завалить всё дело. Наисерьезнейшее дело! К такому делу и к фантазеру Лукьяненко не знаешь, с какого бока подъехать. Дело в том, что кандидаты в космонавты задумали вытрясти из пришлого писателя роман о первых космонавтах – собаках, кошках и обезьянах.

Они отошли от графомана подальше и зашушукались:

– Вот и заставь такого профана выдумать разговоры Белки со Стрелкой!

– Ну да, а ещё и красочно описать мысли животных по поводу преданности их идеям Циолковского и Королёва. М-да…

Но совещание длилось недолго, вот кандидаты уже снова выросли как грибы из-под земли перед носом нашего публициста и хором рявкнули:

– А вам, Иван Петевич, голос свыше поможет. Очень многие писатели жалуются на это.

– На что?

– На то, что им голос свыше диктует тексты, что они как бы пишут под диктовку.

– Ну и?

– Ну и у вас, Иван Петевич, получится. Надо только послушать. ПО-СЛУ-ШАТЬ. И оно придет, обязательно придет, Иван Петевич.

Иван этих речи понял только одно: его раздражало постоянное попугайское повторение его имени гораздо больше, чем их недавнее обращение к нему, как к Пелевину.

Но «двоих из ларца одинаковых с лица» было уже не остановить! Они вдруг и сами уверовали, что бог… то есть галактика Хога продиктует Водкину те самые настоящие мысли и чувства, которые на самом деле испытывали бедные подопытные животные первопроходцы. И мысли те были – все сплошь хорошие, светлые. А разговоры между собой собаки вели только о покорении Луны, Марса и конечно же, загадочной царицы Венеры. Никак не меньше!

Тихонов и Бабкин уселись на лежанку по левую и правую сторону от писателя, и подмигнув властителю слов, начали свой второй рассказ без всякого предупреждения, отрезав тем самым возможность малейшей капитуляции:

– В 1951 году Академик Королев начал проводить исследования на животных, чтобы с помощью них изучить переносимость человеческого организма к перегрузкам в невесомости. Сначала опыты проводились на собаках. Физиология собак хорошо изучена и они легко дрессируются…

И медленная струйка речи неизвестно откуда вернувшихся кандидатов побежала в голове Водкина теплым, мягким саке. Капюшон наползал на глаза Ивана вселенской чернотой, наползал и наполз. А когда саке превратилось путем перегонки с одного отдела мозга в другой в прозрачную, изумрудную самогонку, их рассказ подошел к концу.

– К сожалению, на борту произошла непредвиденная ситуация – спутник на орбите всё время находился под облучением Солнца, температура в капсуле, в которой была собака, стала повышаться: через пять часов полета она достигла 42 градуса. Животное погибло от перегрева. ТАСС сообщил, что на борту второго искусственного спутника Земли находится герметичный контейнер с собакой. Первые полосы газет украсили ее фотографии. Агентство не писало, что к этому времени собака уже мертва. Россия еще несколько дней рассылала новости о том, что полёт проходит нормально, а животное чувствует себя хорошо. И только через неделю сообщили, что собаку усыпили в связи с завершением ресурса систем жизнеобеспечения. Но об истинных причинах смерти Лайки узнали позже. И когда это произошло, то вызвало небывалую критику со стороны зоозащитников в западных странах. От них пришло много писем с выражением протеста против жестокого обращения с животными, были даже саркастические предложения послать в космос первого секретаря Никиту Хрущева. Газета Times назвала Лайку самой лохматой, самой одинокой и самой несчастной собакой в мире. А её трагическую судьбу разделили еще две собаки – Лисичка и Чайка. Лишь третий экипаж благополучно вернулся на Землю – это Белка и Стрелка.

Тихонов-Бабкин закончили и замолчали. Надолго.

– Самая лохматая, самая одинокая и самая несчастная собака в мире, – зачем-то повторил Иван Петевич и тоже заткнулся, как ему казалось, уже навсегда. Но когда получасовая минута памяти истекла, космонавты встали, тронули Ивана Петевича за плечо и отрапортовали:

– Ну прощайте, господин писатель, ни пуха вам, ни пера! Вы сможете, вы сумеете, бог вам в помощь! Только пожалуйста, подробно опишите о чем переговаривались между собой наши лайки, о чем они мечтали. И всё.

И воины исчезли: просто растворились в лёгкой дымке. Водкин очнулся, открыл глаза, а чернота капюшона дала понять, что «пора бы тебе, братан, тогось, заняться поисками бога в черной бездне», ведь без него ты достоверно про собачьи думки ну никак не напишешь! И наш человек с усилием воли дотянулся до головы и убрал с лица всё, что мешало обзору.

Яркое полуденное солнце ворвалось прямо в зрачки Ивана, и тот зажмурился. Через некоторое время он открыл глаза, привстал, огляделся и не увидел ни Тихонова, ни Бабкина, ни следов присутствия вертолёта. Рядом покоилась лишь капсула, и по старой привычке, замогильно молчала. Писатель перестал что-либо понимать в своих приключениях, он хотел есть, пить и остудить горячую глотку холодным снегом.

Потолкавшись немного у капсулы, Иван попробовал открыть её дверцу, по всей видимости, он хотел найти там Андрюху или Колю, но вслух, однако, сказал:

– Я просто поставлю на место ложемент, – он не верил, что Тихонов и Бабкин только что были тут, он решил, что они ему приснились.

– Не трынди! – ответила ему стальная конструкция и ещё сильнее прижала дверь к своим внутренностям. – Хочешь залезть в меня, спрятаться, как в скорлупе, и ждать спасателей? Не пущу, ступай себе с богом.

Раздосадованный писатель набрал в лёгкие воздух и как-бы инстинктивно заорал:

– Тихонов, Бабкин! Тихонов, Бабкин! Тихонов, Бабкин! – в самой малюсенькой надежде, что они сейчас оба вылезут из-за какого-нибудь сугроба.

Но напрасно он это сделал, с ближайшей лиственницы тут же ответила вездесущая ворона:

– Кар, кар, кар! – и полетела звать на помощь волков.

Иван аж присел от страха. Путешественник даже и не надеялся ожидать от вороньего крика «манны небесной», поэтому срочно засобирался. Но тут в его кармане захрипела рация, зашумела и прокашлялась:

– Кхе, кхе, кхе…

Иван судорожно вытащил её на «дышащий паром» морозец и прислушался. Головешка-рация ещё раз прокашлялась, просипела неровными амплитудами приемных волн и разродилась, наконец, голосом Димона Олегича Розгова:

– Функционал Водкин-Весёлкин, ну где ты там?

– Я? – обрадовался функционал. – Я… я тут, Димон Олегич.

– Где тут, дубина?

Рация снова зашипела и отчаянно возжелала сдохнуть, но «забытый всеми герой» вытряс из неё дух смерти, и та стала послушной.

– Я тут, у капсулы, я один! – прорвался в эфир голос Петевича.

Эфир ещё раз затарахтел и ответил:

– Ну как ты там, оценил по достоинству нашу звёздную молодёжь?

– Оценил, Димон Олегич, оценил! А вы когда заберете меня отсюда? А то я это… вон, вороны уже всех волков разбудили.

– Волков бояться, в космос не летать. Гы-гы-гы! Шучу. Ну ты не затягивай, ноги в руки и сюда, к нам на станцию. А то мы тут с Серёгой Кужугетичом без тебя уже к столу присели. Празднуем, значит. А знаешь, какой он холодец сюда привез, пальчики оближешь!

– С кем присели, что празднуете, какой холодец?

– Ну с кем, с кем сели… с Серёгой Кужугетичем Шаньга, с министром обороны. А празднуем мы старый Новый год с его холодцом из свинины, слышишь? Из свинины!

– Так рано ещё.

– Чего рано?

– Праздновать, говорю, рано. Сегодня только… первое, второе… или третье января? – писатель сбился со счёта.

– Это тебе рано, а у нас старый Новый год. Ждём, короче, приходи.

– А вы… а вы… а вы меня не заберете отсюда?

– О нет, дружище, ни мне, ни Шаньге за руль никак нельзя, мы уже накатили.

– Чего накатили?

– Ну как чего, что есть, то и накатили: вискаря, коньяка, первача, чего там ещё… А ты если не припрешься, то помянем и «глухаря». Гы-гы-гы! Пошутил. Ждём.

– Га-га-га, Га-га-га! – после раскатистого смеха ещё кого-то, присутствующего на том конце провода, рация пискнула и приказала долго жить.

Водкин махнул рукой и не стал её больше воскрешать: и так всё было ясно, за ним не приедут. Надо было идти, то есть ползти по горло в снегу.

– Ну так уж и по горло! – осерчала тропинка, совсем недавно проложенная снегоходом «Бураном» и тремя людьми: Водкиным, Бабкиным и Тихоновы.

Ну, а дальше… отважный писатель полз ещё пять часов (с нетяжелым, но всё-таки существенным рюкзаком за спиной – не смог бросить). Космодром Восточный надвигался на него с самой медленной космической скоростью, которая когда-либо была зафиксирована телескопами НАСА. Снег старался запорошить мощь прогресса и стальную силищу космодрома, но тщетно. Громадьё Восточного гордо блестело почти фантастическими постройками и звало, звало, звало! Безделкин уже точно знал, что пустой космодром зовёт только его – Ивана.

Ну что, жалкий, мелкий тщедушный человечек, вот он Восточный, перед тобой. Хотел рассмотреть его поближе? Ну так ходи, рассматривай, дивись!

Но дивиться Водкину не было уже сил. Жалкого, мелкого, тщедушного человечка следы медленно, но верно привели к знакомому сине-серому бараку. Толкнув дверь головой, руками, грудью, Водкин ввалился внутрь и упал почти замертво:

– О, да! Кайф.

Валяться в более или менее теплой прихожей было прекрасно! Утомленная от великих походов биомасса Безделкина лежала бы так вечно, впав в сладчайшее беспамятство. Но с каждой минутой утомленному организму становилось всё жарче и жарче. Супер-утеплённая космическая амуниция принялась с удовольствием разогревать и распаривать человеческие кости даже при температуре +16 градусов. Несчастному пришлось очнуться, перевернуться на спину и корявыми пальцами расстегнуть молнию. Через полчаса потуг, Иван лежал на комбинезоне в своём родном свитере и мечтал о том, как бы подняться, доковылять до туалета и присесть по-большому.

– Ну вот, забери у человека всё, и он обязательно начнёт думать о говне, а не о высших сферах! – ворвался в отупевший мозг писателя возмущенный голос галактики Хога.

– Изыди, – процедил сквозь зубы Ваня.

Однако, откуда ни возьмись, у него тут же нашлись силы довольно таки бодро встать и почти бегом добраться до сортира.

Сидя на толчке и испытывая тот самый особый кайф, когда ты долгое время делал свои физиологические дела на морозе, а нынче испражняешься в комфорте. Безделкин впервые за всю историю своих мытарств пожалел, забыл дома кальянную сигару. Ну… не то чтобы он курил постоянно, но иногда всё же баловался и именно на толчке.

– Забери у человека всё, оставь ему говно, и он тут же начинает мечтать о ещё большем говне. Вот отсюда и все ваши войны, Ваня! – не унимался голос галактики Хога, хотя никакой галактики в общественном туалете не было, и быть не могло.

– При чём здесь говно и войны? – начал раздражаться писатель.

– А при том, Ваня, при том. Вы же не можете жить нормально: пожрете, посрете и айда кого-нибудь убивать, чтобы его сожрать, а потом высрать. А дальше больше: вас уже просто патологически начинает тянуть кого-либо умертвить. И причину ведь находите всегда политически обоснованную…

– Блин! – взорвался Иван. – И зачем ты мне всё это говоришь? Я тут причём? Иди вон к Путину, к Трампу, к Байдену…

– А вот ты как раз и причём, Ваня. Те люди, которых ты перечислил, они априори не слышат глас божий. А вот гениальные писатели – слышат, поэтому им и некий гипотетический флаг в руки: нести глагол в сердца людей и жечь напалмом их альвеолы!

– Таки я и гениальный? – смутился Водкин-Безделкин.

– Гениальный, Ваня, гениальный! – подтвердил голос с неба и исчез.

И тут Иван заметил, как глупо он смотрится со стороны: со спущенными штанами на унитазе, разговаривающий с нежно-голубой кафельной плиткой и с крючком, на котором висит туалетная бумага.

– Слава богу, что тут есть бумага, – подумал Иван.

А больше он ни о чем не подумал. Ну не думать же ему о мыслительных процессах собак, в самом деле! Иван встал, заправил свитер в джинсы, вымыл руки и раскрыл дверь в прихожую. Огляделся. На полу валялся его осиротевший ярко-синий комбинезон, а рядом рюкзак. Писатель бережно поднял спецодежду, встряхнул её и повесил на вешалку. Рюкзак повесил рядом. Но тут же вспомнил, что ему холодно стоять в носках в плохо отапливаемом помещении, так как теплые бахилы были намертво пришиты к комбинезону. Надо было срочно найти свою обувь, оставленную им в столовой. И Безделкин пошел отыскивать столовую уже самостоятельно.

Коридор, коридор, «каюты», «каюты»… а вот и «кают-компания». Дверь в столовую нараспашку, а оттуда доносятся голоса. Ну да, за всё тем же уже обжитым обеденным столом сидят двое, едят и о чём-то шумно беседуют. Один из едоков был знакомый нам Димон Олегич Розгов, а второй – министр обороны РФ Серега Кужугетич Шаньга в каракулевой шапке-ушанке, на которой поблескивала увесистая такая золотая кокарда. Он что-то оживленно рассказывал Розгову. А на столе стояли разнообразные бутылки с элитным самогоном, могучая кучка маленьких рюмок наполненных и пустых, и большой железный таз с холодцом. Собутыльники (извиняюсь, высший военный состав), загребали холодец ложками и отправляли в рот, закусывая ломтями хлеба, оторванными от внушительных размеров каравая.

– Так-то они оба выглядели как обычны, – продолжал свой рассказ Шаньга с ярко выраженным Архангельским говором. – Но была у них одна и та же непонятна особенность: они Смерть могли видеть, а она их – нет! Но, штоб и вовсе жить спокойно, от Смерти в стороне, затеяли Щупырь с Хухоршшиком построить себе Вечной Дом. Для дела отобрали матерьялу подходяшшего. Печь не стали складывать, чтоб огонь в дом не пробрался изнутри. Окон не прорубали вовсе, а вход сделали с западнёй. Напоследок сыскали в лесу кокору здоровушшу, вытесали из ней охлупень тяжеленной, и стали они двоима его на конёк затягивать, штоб крышу штормом не сорвало: Хухоршшик сверху тянет – ухманит, а Щупырь снизу правит – поддаёт. Упрели оне все и не узрели впопыхах, што охлупень-от другим концом вдруг в оподолье чёрно упёрся! Хухоршшик – тот дёрнул посильне, оглянулся да и рявкнул невпопад: «Эй, ты! Подвинься-ко, старуха! Застишь нам тут!» Опомниться ишше не успели, как смахнула Смерть их своею вострою косой, и покатились они по земле сырой, как два обабка, в разны стороны… Времена те бестолковы давным – давно прошли. В местах энтих уже и люди жить стали. А Вечной Дом тот – до сих стоит целёхонек. Молоко в нём хранят – не киснет, и рыба не портится. Которы несведушши люди, – ледником его теперь называют, а которы сведушши – погребом. Вот знашь скоко этому холодцу? Пять лет отроду, а он вишь какой – как вчерашний.

Розгов одобрительно кивнул и осушил очередную маленькую рюмочку. Иван, стоящий в дверном проеме, поперхнулся набежавшей слюной и закашлялся.

– Кха-кха-кха-кха!

Высшее военное руководство дружно обернулось, и Димон Олегич приветственно развел руками:

– А, Водкин-Весёлкин, заходи, дорогой, заходи, гостем будешь!

«Весёлкин» неловко кивнул, поискал глазами свои ботинки. Нашел. И почти отважно до них дошел. А пока он обувался, Шаньга «переобулся» в речах и по-военному отчеканил:

– Здравия желаю, рядовой Водкин-Сопелкин, наслышан, весьма наслышан.… Ну, садись, отчитывайся об удачно проведенных маневрах, надеюсь всё прошло без потерь, боевая единица не повреждена?

– Баллистическая капсула что ли? – догадался «Сопелкин».

– И капсула, и бойцы.

– Бойцы… – вяло усмехнулся всё ещё робеющий в присутствии первых лиц рядовой. – Бойцов забрал прилетевший за ними вертолет МЧС (Шаньга одобрительно кивнул). А капсула в порядке, полностью герметизирована, ложемент находится рядом, а парашют в двух километрах от места дислокации летательного аппарата, он послужил нам в качестве палатки. Ну что ещё… Сигнальные костры потушены. Ну и всё вроде бы.

Из-за стола шумно поднялся Димон Олегич, размашистым шагом подошёл к Ивану, обнял его и повел к дружественному столу:

– Ай да молодца, ай да молодца, ну поешь, попей, сними, так сказать, боевое напряжение.

Он усадил писателя рядом с собой, налил, дал ложку, отломил кусок от каравая и заставил есть. Иван с жадностью набросился на холодец, где-то в глубине души понимая, что в итоге тот рано или поздно поступит с ним точно так же, как и проклятущий борщ, а именно – начнет вести светские беседы. Но всё равно ел желеобразную массу, не в силах отказаться от пищи. А Шаньга переметнулся от военной к обычной русской речи и нараспев затянул следующую притчу:

– Сколь люди на белом свете живут, столь смерть подле них ходит. И никто заранее разглядеть свою смерть не может. Бывает она тихая и незаметная, а бывает дикая и бессмысленная. А самая лютая и ненасытная – солдатская смерть. И отправляется солдат на войну не для того, чтобы биться с врагами за «родную землю» да за чужие богатства, а чтобы смерть свою одолеть, потому-как нет у него никакого другого врага, кроме смерти своей…

Странная это была притча, долгая, бессмысленная (как показалось Ивану) про каких-то двух воинов, которые Смерть солдатскую одолели, а теперь памятниками на кургане стоят. А когда Шаньга наконец замолк, то сразу же сник, скукожился и впал в продолжительную минуту памяти, которая была очень похожа на скоропостижную смерть. Розгов же, не обращая внимания на бездыханность соседа, назидательно поднял указательный палец:

– Во-о-от, обязательно опубликуй это в своей книге! Положительный настрой наших бойцов – основополагающая боевого духа, а также основа, так сказать, моральной устойчивости и патриотического воспитания Россиян в целом и в частности.

«Этих политиков учат что ли так замысловато и путано изъясняться?» – подумал писатель, и косясь на начинающего синеть министра обороны, пообещал записать всё слово в слово. Розгов одобрительно похлопал его по плечу:

– Молодец, молодец! Ну ты обустраивайся тут, не стесняйся, пиши себе потихоньку, мы ведь тебе и компьютер привезли, – кивнул он на мертвого главнокомандующего и махнул рукой на комнату, где Иван Петевич провел свою первую ночь на космодроме Восточном.

А затем Розгин схватил подмышку окоченевшего Серегу Кужугетича, открыл дверь в «камбуз» и растворился в черной-пречерной комнате. Дверь за ними закрылась сама собой. Иван хотел было крикнуть в закрывающуюся дверь: «А где тот курган то, ну на котором солдаты стоят?»

Но передумал, озяб, сморщился и заскулил тихо, жалко, как никому ненужный дворовый пёс.