Как все запутано судьбою!

Царевичей вдруг стало двое,

Средь двух друзей возник раздор,

Отец меж ними ищет сына,

А им отраднее кончина,

Чем этого родства позор,

И оба тайну Леонтины

Раскрыть не властны до сих пор.

Искусно ключ к загадке пряча,

Служа мне иль меня дурача,

На нет свела она мой труд:

Ираклием я называюсь,

За это смерти добиваюсь,

Но умереть мне не дают,

И вот уж сам я сомневаюсь:

Да впрямь ли так меня зовут?

Со мной столь нежен грозный Фока,

Что сердце у меня глубоко

Смятением уязвлено.

Он ласков, как в былые годы,

Не отнял у меня свободы,

И мне постигнуть не дано,

Чем это — голосом природы

Или привычкой — внушено.

Тирана ненавидеть люто

Могу я разве что минуту —

На большее не стало сил.

Меня лишь кротко порицая,

Хоть я родство с ним отрицаю,

Смягчил он мой враждебный пыл,

Затем что нахожу отца я

В том, кто отца меня лишил.

Услышь мой зов, Маврикий славный,

И поддержи рукой державной

Меня в падении моем!

Пошли мне случай убедиться,

Что сыном вправе ты гордиться,

А коль не ты мне был отцом —

Что все-таки на свет родиться

Достоин я в дому твоем.

Пусть тень твоя со мной пребудет

И ненависть мою разбудит,

Чтоб смерти был я только рад

И… Но мольбе он внял: на помощь мне спешат.

О, что за добрый дух тебя ниспосылает

Ко мне?

Я здесь затем, что деспот так желает:

Он тайну выведать решил путем любым.

И сделать мнит тебя орудием своим?

Да, уповает он на то, что не премину

Найти я брата там, где не нашел он сына.

Но верь: не столь слаба умом и сердцем я,

Чтоб выдать то, что мне подскажет кровь моя.

Дай бог, чтоб зов ее ты поняла яснее,

Чем разобрался я в том, что открыто ею.

Итак, мой дух, сестра, попробуй укрепить

И недостойный страх мне помоги избыть.

Твое признанье все, царевич, объяснило:

Не брат мне тот, кого пугает вид могилы,

Кто недостойный страх таит в груди своей.

Я смерти сам ищу. Так мне ль дрожать пред ней?

С кровавым деспотом, жестоким и бесчинным,

Я был Ираклием, Маврикиевым сыном,

И оставался столь неколебим и смел,

Что, глядя на меня, невольно он бледнел.

Но по-отцовски добр тиран со мною ныне.

Упреков и угроз нет больше и в помине.

Столь быстро позабыл он о моей вине,

Что пробудились вновь сомнения во мне,

К кому по-прежнему он всей душой привержен.

Не брошен я в тюрьму и даже не задержан.

Не зная и боясь узнать, кто я такой,

Я тщусь исполнить долг, но не пойму — какой.

Как! Коль я Фоке сын, его мне ненавидеть?

Как не жалеть, коль в нем врага я должен видеть?

И я к нему сейчас, когда несчастен он,

Полн сострадания, хоть гневом распален.

Но шаг его любой равняя с преступленьем,

За ласку я ему плачу одним презреньем,

И слово каждое, что он мне говорит,

Лишь подозрения в Ираклие селит.

Вот так уразуметь и силюсь я напрасно,

Что´ выбрать мне велит природы голос властный.

Сомненьям брата вняв, им положи предел.

Не брат ты мне, коль в том сомненья возымел.

Как можно именем столь славным зваться гордо,

Не веря в то, во что ты должен верить твердо?

Нет, заслужил его лишь тот, в ком стойкость есть,

Чьей убежденности не поколеблет лесть,

Кто, не в пример тебе, вовек не усомнится,

Что кровь Маврикия — не Фоки в нем струится.

Изображен тобой не брат, а Маркиан.

Жестокосердней он: его отец — тиран.

Великодушен тот, чьи предки имениты,

И сердце у него для жалости открыто.

Царевич истинный всегда воспитан так,

Что трогает его, терзаясь, даже враг.

А если этот враг любовь к нему питает,

Терпимость выказать он долгом почитает

И снисходителен стремится быть к тому,

С кем помириться честь препятствует ему.

Нет, изменить своей судьбе не порываясь,

Не отступаю я, а только сомневаюсь

И — если это грех — наказан тем вполне,

Что усомнилась ты, сестра моя, во мне.

Невольно чувствуя к тирану состраданье,

Не осужденья я ищу, а пониманья.

Прошу я мне помочь сомнения избыть,

А ты меня спешишь укорами добить.

Как ни наметан глаз, порою невозможно

Суть важных дел прозреть за видимостью ложной.

К тому же быть могу несправедлива я,

Затем что застит взор мне ненависть моя,

И, как все женщины, руковожусь я мненьем,

Составленным себе под первым впечатленьем.

Да, Фока полн к тебе любви, но это — яд.

Хоть жалость в сердце те, чей дух высок, таят,

Не заслужил ее наш общий притеснитель:

Будь даже вправду он законный твой родитель,

В его преступности у нас сомнений нет.

Чего б ты от него ни ждал — щедрот иль бед, —

Тираном все равно он быть не перестанет,

Затем что сердце вновь и вновь твое тиранит

И, выполнить тебе мешая долг святой,

На путь бесчестия влечет тебя с собой.

В сомненьях пребывай, лишь будь врагом тирану,

Но и в тебе теперь я сомневаться стану,

Чем с деспотом в борьбе тебя же поддержу:

Его запутаю, тебе не поврежу.

Твой друг иль ты мне брат — лишь небесам известно;

Обоим вам сестрой быть в равной мере лестно,

И сделать я могу, увы, одно сейчас:

Дрожать за каждого, любя обоих вас.

Но не утратила досель я упованья.

Слух при дворе идет, что в городе восстанье,

Что битву Экзупер мятежникам дает

И что судьбу всех нас решит ее исход.

Тсс! Вот и Фока.

Ну, готов он покориться?

Советовала я царевичу открыться,

Но он себя, как я предвидела, повел:

В нем брата я нашла, ты сына не обрел.

За счет мой небеса тебя обогатили.

Вернее, от меня несчастье отвратили,

Затем что брата я утратила бы вновь,

Будь ясно, в ком твоя, а в ком чужая кровь.

Обоих погубить неясность эта может,

И брат твой сам себя и друга уничтожит,

Коль не сознается, в ком кровь течет моя,

Чтоб ради сына дал врагу пощаду я.

Неблагодарный! Я в последний раз взываю

К тебе, в ком кровь свою невольно прозреваю,

К кому я всей своей природою влеком,

Тогда как кажется мне друг твой чужаком.

Ужель печаль моя тебе не доказала,

Сколь прочная любовь меня с тобой связала?

Подумай, как с пелен отцу ты дорог был,

Как смело у врагов твой друг тебя отбил.

Ты — наш должник.

И долг отдать я не премину:

Мой друг получит вновь свой сан, а Фока — сына.

Упорством лишь убьешь ты сына моего.

Я сам умру, чтоб ты опять обрел его.

За что ты сыном быть не хочешь мне, жестокий?

Назвав его, вернул уже я сына Фоке.

Нет, отнял, в душу мне сомненье заронив.

Нет, возвратил, твою ошибку разъяснив.

Мне горькой истины она стократ милее.

Я сыном счел тебя; мни, что отец тебе я,

И тем Ираклия, кто б ни был он, спасешь.

На благо мне, себе, ему — пойди на ложь.

Довольно! Выслушав такое предложенье,

К тебе теряю я остатки уваженья.

Твоим посулам внять мне запрещает честь.

В усыновлении резон тогда лишь есть,

Когда оно роднит нас с домом знаменитым,

А не равняется с позором неприкрытым:

Ведь отвращение исполнит все сердца,

Коль сын Маврикия найдет в тебе отца.

Нет, не казнят тебя, предатель, по заслугам,

А лишь безжалостно с твоим покончат другом.

Не потеряешь ты ни сан, ни жизнь свою:

Назло тебе я кровь родную не пролью.

Ты имя друга взял, спасти его пытаясь,

И пренебрег отцом, но я с тобой сквитаюсь.

Эй, стража, тотчас же бунтовщика убить,

Дабы царевич мог опять мне сыном быть!

Постойте!..

Дрогнул ты? В чем этому причина,

Царевич?

Я не дам отцу зарезать сына.

Коль жаждет лишь в тебе он сына обрести,

Мне не мешай путем, мной избранным идти.

Ираклий претерпеть готов любые муки,

Чтоб скипетр свой вложить в твои, царевич, руки.

Прощай, и счастливы твои да будут дни!

Нет времени у нас для праздной болтовни.

Октавиан, рази!

Злодей, его не трогай!

Я…

Говори!

Я полн смятеньем и тревогой,

И мне…

Слова потом ты будешь расточать.

Бей!

Стой! Я… Вымолвить иль все-таки смолчать?

Сознайся, иль…

Нет, в ход пускать не надо силу.

Я тот, кем должен быть, чтоб друг не лег в могилу.

Как он перед тобой, так я пред ним в долгу,

И долг его тебе взять на себя могу,

И столь же искренне, торжественно, сурово,

Как в том Маврикию Ираклий дал бы слово,

Клянусь его отца считать за своего,

Но жизнью будешь ты в ответе за него.

Где б ни нашел себе конец мой друг бесценный,

Кто б ни сгубил его — каприз судьбы военной,

Иль молния с небес, иль происки врагов,

Ты должен быть к тому заранее готов,

Что отомщу тебе я за его обиду,

Будь даже мне отцом ты впрямь, а не для виду.

Не бойся. Станете вы с ним опорой мне.

Тому, кем ты любим, доверюсь я вполне,

И с вами в этот миг негаданного счастья

Уже не терпится мне поделиться властью.

Я сына вновь обрел, но до конца им будь

И то, о чем прошу, свершить себя принудь:

Дабы развеялись последние сомненья,

С Пульхерией в закон вступи без промедленья.

Она — сестра моя.

Не сын ты мне, но враг,

Коль вновь уже сейчас отцу перечишь так.

Ужель действительно тебе, тиран, помнилось,

Что ненависть во мне покорностью сменилась,

Что коль Ираклия сумел ты обвести,

Согласна под венец Пульхерия пойти

С тем, кто ей брат родной, иль с тем, чей ты родитель?

Ты Экзуперу всем обязан, повелитель —

На веки вечные упрочен им твой трон.

Его друзьями бунт нещадно пресечен.

Привел он главарей, что в плен к нему попали.

Пусть с ними подождет меня в соседнем зале.

Заставлю их держать я предо мной ответ.

Сам думай, хочешь быть мне сыном или нет.

В тебе, да и ни в ком, я не нуждаюсь боле:

Подавлен бунт, и все моей покорно воле.

Пока не кончу я вершить суровый суд,

Втроем совет держать останетесь вы тут,

И ты решишь, кого своим считать мне чадом,

И с ним тебя свяжу я свадебным обрядом.

А коль не кончатся их споры и тогда,

Обоих я казню, когда вернусь сюда.

Не нужно сына мне, коль быть он им стыдится

И ненависть к отцу в душе его гнездится.

А ты…

Не угрожай: я смерти не боюсь.

Ты жаждешь смерти? Нет, я так не расщедрюсь.

Тебе назначено возмездие иное.

Представь себе на миг…

Что, деспот?

Брак со мною

Перед забрызганным их кровью алтарем.

О пытка!

Да, она тяжка, но поделом.

Я долго отступал перед твоей гордыней,

Но все ж и на нее управа есть отныне.

Жизнь брата твоего теперь в твоих руках,

И подчиниться мне тебя заставит страх.

Вам Фока льстил, пока опасны быть могли вы.

Натура деспота коварна и труслива.

Под кротостью всегда скрывает он расчет:

Гнетет, коль не дрожит; дрожит, коль не гнетет;

А спесь чрезмерная, равно как страх постыдный, —

Приметы слабости, любому очевидной.

Вот так он и сейчас, едва избыв испуг,

Придумал для меня горчайшую из мук.

А вы, раз оба мне быть братьями хотите,

Свою любовь к сестре делами подтвердите.

Что можем мы, когда пришел наш смертный час?

Подчас благой совет всего важней для нас.

Совет подать тебе мы в силах лишь единый:

Чтоб за отца нейти, возьми в супруги сына.

Зло наименьшее есть смысл предпочитать.

Как угадаю я, чьей мне женою стать,

И где ручательство, что в грех кровосмешенья

Я не впаду, приняв поспешное решенье?

Понятен нам твой страх: нас тоже мучит он.

Но лишь для виду брак быть может заключен.

Тогда кровавого тирана ты обманешь

И не супругою — сестрой для мужа станешь.

К лицу ль таким, как мы, притворство и обман?

Вполне, коль должен пасть их жертвою тиран,

Коль брата даст тебе лишь для того он, чтобы

Два тайные врага, кипящие от злобы,

Отныне быть могли всечасно близ него

И в подходящий миг добились своего,

Покончив с деспотом и — заодно — с притворством.

Вы убеждаете меня с таким упорством,

Что притвориться я согласна наконец.

Кому ж из вас идти со мною под венец?

Кому принять мои притворные обеты?

Тебе, царевич: ты придумал хитрость эту.

Тебе: желает быть тиран отцом твоим.

Тебе: ты много лет Пульхерией любим.

Ты окружишь ее гораздо большей славой.

Ты стать супругом ей имеешь больше права.

Но ты на этот брак согласен был сейчас.

Сильней, царевичи, натура ваша вас.

Вы слишком высоки душой для преступленья:

Оно вам не внушать не может отвращенья.

Заране в этом я уверена была

И только для того совет ваш приняла,

Чтоб отказались вы скорей от мысли вздорной.

Кто властвовать рожден, тем подличать зазорно.

Так будем ждать, и пусть за нас решает рок.

Как неудачлив я, и как мой жребий строг!

То имя славное, что жизнь мою сгубило,

Со мною не сойдет в разверстую могилу —

Его не властен я и смертью заслужить.

Мне — тлеть в забвении; ему — как прежде, жить.

Обходится судьба со мною столь же странно.

Сын императора, трибуна и тирана,

Ираклий царственный, Леонтий, Маркиан —

Вот кем я за день был, и все это обман,

Затем что и сейчас, пред смертью, как доселе,

Мне не дано понять, кто я на самом деле.

Нет, вашей участи моя страшней стократ:

Какие беды вам сегодня ни грозят,

От всех страданий смерть излечит вас с рассветом,

А мне отказано и в утешенье этом…

Но здесь предатель. Тсс!

Я кровью Фоки смыл

С себя тот грех, что мне приписан вами был.

Как!

За изменников напрасно нас считали.

Тирана нет, и вновь владыками вы стали.

Владыками чего?

Страны своей родной.

И это сделано тобою?

Нет, не мной.

Кому ж обязаны мы свыше всякой меры?

Верь иль не верь, а вы в долгу у Экзупера.

Но мы ж им преданы!

Как ни смешно сказать,

Он предал вас затем, чтоб верх могли вы взять.

Но кем же, как не им, подавлено восстанье?

Его поднять он сам и отдал приказание.

Но он зачинщиков схватил?

Лишь для того,

Чтоб пленников, равно как и друзей его,

Которых в заговор вовлек он против Фоки,

В покои допустил к себе тиран жестокий.

Провел с собою нас успешно Экзупер,

И оказались мы сильнее не в пример

Не разобравшейся в обмане дерзком стражи,

А Крисп услужливо за тестем сбегал даже.

Лжепленники, едва явился деспот в зал,

Кинжалы вынули, к расправе дав сигнал,

И гневная толпа тирана окружила,

Но Экзупер на нас прикрикнул что есть силы:

«Прочь! Первым я удар злодею нанесу

И этим честь свою от гибели спасу».

Он жертву поразил. За ним и остальные

Вонзили в деспота клинки свои стальные.

Дух Фока испустил, и тут со всех сторон

Раздался дружный клич: «Ираклия на трон!»

Везде ответили нам крики одобренья,

И стражу взяли в плен мы без сопротивленья:

Из воинов его бесчисленных дружин

С тираном вместе жизнь не отдал ни один.

Как мудро Экзупер измыслил способ мести!

Вот он и сам спешит к вам с Леонтиной вместе.

Ужели, госпожа, судьба теперь за нас

И правду рассказал Аминтас нам сейчас?

Я, государь, сама своим ушам не верю.

Все наши чаянья сбылись в столь полной мере…

Изменник доблестный! Поторопись обнять

Царевичей, тебе не властных долг отдать.

Обоих? Нет. Ведь тем, что кровь тирана пролил,

Я одного вознес, другого обездолил.

Другой, кто б ни был им, не вправе клясть судьбу:

И он, будь Фока жив, лежал бы уж в гробу.

Но что ни говори, душа моя уныла.

Наверно, кровь твоя в тебе заговорила.

И все-таки впадать в унынье не расчет:

Пульхерия — твоя, коль власть твой друг возьмет.

Раз мертв отец-тиран, брак сына с ней возможен.

Всем спорам должен быть тобой конец положен.

Поверите ли вы одним моим словам?

Но кто же, как не ты, даст ключ к разгадке нам?

Нет, чтоб сомнения в вас не могли родиться,

Не я отвечу вам — сама императрица.

Ты почерк узнаешь? Послание прочти

И кто твой брат, кто муж, обоим возвести.

Письмо мне мать твоя вручила, угасая.

Святые письмена с тоской я лобызаю.

Услышать от нее вам суждено судьбой,

Кто вы, царевичи.

Что б ни было, я — твой.

«В несчастье принесла мне счастье Леонтина.

Дитя свое отдав за сына моего;

Дошла она затем бесстрашно до того,

Что подменила им и деспотова сына.

Кто небылицею мнит подвиг столь великий,

Пусть знает: дважды был обманут наш тиран.

Леонтием теперь зовется Маркиан,

Лже-маркиана же родил на свет Маврикий.

                    Константина».

Как! Ты мой брат?

Теперь все ясно наконец,

И вскоре ты пойдешь с любимым под венец.

Ты знал достаточно, чтоб не возлечь с сестрою,

Но знал не все — не то простился б с головою.

Царевич! Мне в вину не ставь мои дела:

Лишь долгом я на них подвигнута была.

Я радость общую делю, не прекословя,

Но подавить в себе не властен голос крови.

Хотя любви тиран не заслужил отнюдь,

Сын об отце тайком не может не вздохнуть:

Не разрывают вдруг тех уз, что нас связали.

Будь, чтобы их забыть, Леонтием и дале!

Пусть деспот, канувший в забвение и тьму,

Умрет и в имени того, кто сын ему!

И скипетр и судьбу свою тебе вручаю

В надежде на любовь, которой страстно чаю.

Себя ты в щедрости сегодня превзошел.

Друзья мои, чей меч мне возвратил престол!

Рад выразить и вам я благодарность буду,

Но возблагодарим творца небес покуда

И, в храме помолясь, пойдем туда, где ждет

Возможности узреть Ираклия народ.