Увы! Слабеет дух, и скорби я полна.

Оправданна в таком несчастии она:

Нет в мире мужества, которое без жалоб

Под натиском грозы подобной устояло б,

И даже тот, кто чужд всем слабостям людским,

Остаться б сердцем тут не мог неколебим.

Измученной души не скроешь потрясенья,

Но не хочу в слезах я изливать волненье.

Да, сердцу не унять тоски, гнетущей нас,

Но стойкость быть должна хозяйкой наших глаз.

Мы в силах, жалобы смиряя волей строгой,

Над женской слабостью подняться хоть немного.

Довольно твердости в тебе, наш слабый пол,

Когда ты слез не льешь, сколь жребий ни тяжел.

Довольно — для людей обыденных, быть может:

В любой опасности их смертный страх тревожит.

Но благородные не устают сердца —

И сомневаясь — ждать успешного конца.

Противники сошлись у городской твердыни,

Но поражения не ведал Рим доныне.

Не страхом — радостью исполнись наперед:

Коль начал он войну, он верх в войне возьмет.

Ты ныне римлянка, гони ж испуг напрасный,

На доблесть римскую живя надеждой страстной.

Гораций — римлянин. Увы, обычай прав!

Я стала римлянкой, его женою став.

Но мне б супружество жестоким рабством было,

Когда бы в Риме я о родине забыла.

О Альба,^{63} где очам блеснул впервые свет!

Как дорога она мне с самых юных лет!

Любой исход войны сулит мне только беды:

Не меньше, чем разгром, страшит меня победа.

Пусть на тебя, о Рим, восстанет вражий меч,

Который ненависть во мне бы мог зажечь!

Но рать альбанская с твоей сразится ратью.

В одной из них мой муж, в другой родные братья.

Так смею ль я богам бессмертным докучать,

Преступно их моля тебе победу дать?

Я знаю: молода еще твоя держава,

И укрепит ее воинственная слава,

И ей высокий рок переступить велел

Латинской вотчины^{64} завещанный предел.

Как небом суждено, господство над вселенной

Ты утвердишь войной и доблестью военной,

И не скорбя, что твой богам послушный пыл

Тебя на гордый путь отныне устремил,

Уже сегодня я провижу в изумленье

Над Пиренеями орлов твоих паренье.

Пускай до Азии дойдут твои полки,

Пускай увидит Рейн их славные значки,

До скал Геракловых^{65} веди войска походом,

Но город пощади, откуда Ромул родом:^{66}

Ты семени его царей обязан, Рим,

И мощью стен своих, и именем своим.

Рожденный Альбою, как ты не понимаешь,

Что в сердце матери двуострый меч вонзаешь?

Иди в чужой земле разить и побеждать,

И счастью сыновей возрадуется мать;

И если ты ее не оскорбишь враждою,

Она тебя поймет родительской душою.

Мне странной кажется такая речь: с тех пор,

Как с Альбою возник у Рима грозный спор,

О прежней родине ты вовсе не страдала,

Как будто римлянам родной по крови стала.

Ты ради милого в суровый этот час

От близких и родных как будто отреклась,

И ободряла я тебя в борьбе с кручиной

Так, словно только Рим служил ее причиной.

Покуда слишком мал в сраженьях был урон,

Чтоб гибелью грозить одной из двух сторон,

Пока еще на мир надежда оставалась,

Я только римлянкой всегда себе казалась.

Досаду легкую, что счастлив Рим в борьбе,

Умела подавить я тотчас же в себе,

И если иногда в игре судеб случайной

Успехи родичей приветствовала тайно,

То, приходя в себя, печалилась потом,

Что взыскан славою не мужний — отчий дом.

Теперь же близок час, назначенный судьбою:

Не Рим падет во прах, так Альбе стать рабою.

Бой всех надежд лишит того, кто побежден;

Откроет все пути пред победившим он.

В безжалостной вражде была бы я с родными,

Когда бы в эти дни скорбела лишь о Риме,

Моля богов его прославить на войне

Ценою крови той, что драгоценна мне.

К чему стремится муж — меня тревожит мало:

Я не была за Рим, за Альбу не стояла,

Сочувствую сейчас равно ему и ей,

Но завтра восскорблю о том, кто был слабей.

Кто бы ни победил сегодня в ратном споре,

От славы отвратясь, я буду там, где горе.

Среди жестоких бед, о сердце, уготовь

Повергшим — ненависть, поверженным — любовь!

Поистине, всегда в дни бедствий и несчастий

Несходные кипят в несходных душах страсти!

Подобный твоему Камилле чужд разлад.

Твой брат — ее жених, а твой супруг — ей брат;

Тот ей по сердцу друг, а этот по рожденью,

Но как ее с твоим различно поведенье!

Когда по-римски ты душой была тверда,

В ней сердце полнилось сомненьями всегда,

Любая стычка ей побоищем казалась.

Молясь, чтоб никому победа не досталась

И поражения никто не потерпел,

Скорбь вечную она взяла себе в удел.

Когда ж услышала, что обе рати скоро

Сражение начнут, исход решая спора,

Нечаянный восторг блеснул в ее очах…

Столь резкий поворот во мне рождает страх!

С Валерием она приветлива чрезмерно

И брату моему теперь не будет верной;

Тем, кто поблизости, она увлечена

И может пренебречь тем, с кем разлучена.

Не упрекай меня, что в родственном волненье

Я, думая о нем, страшусь ее решенья,

Хоть страх испытывать причин особых нет:

Кто чувствами играть дерзнет в годину бед,

Покорствовать мечтам изменчивым и праздным

И душу отдавать неведомым соблазнам?

Но быть, подобно ей, мы также не должны

Чрезмерно веселы и чересчур нежны.

Мне тоже и темно и непонятно это,

И на загадку я не нахожу ответа.

Довольно стойкости выказывает тот,

Кто неминуемой грозы без жалоб ждет.

Но радость проявлять — кому ж это под силу?

Взгляни, к нам добрый дух привел сюда Камиллу!

Вы в дружбе, от тебя ей нечего таить.

Заставь же наконец ее заговорить.

Останься с Юлией, Камилла. Не должна я

Смущать вас, мрачностью унылой докучая:

Ведь душу, что больна от тысячи невзгод,

К уединению печальному влечет.

Зачем она свести нас хочет для беседы?

Да разве мне грозят не те же злые беды?

Да разве ныне я, чей жребий так суров,

Роняю меньше слез и меньше скорбных слов?

Такой же страх несет моей душе мученье;

Обоих лагерей мне горько пораженье,

За честь своей страны мой друг падет в бою,

А если победит, то победит мою,

И от меня, увы, одно получит милый:

Иль злую ненависть, иль слезы над могилой.

С твоей бедой удел Сабины не сравним:

Возлюбленных — найдешь, супруг — незаменим,

Ответь Валерию согласьем на исканья

И связь с альбанцами порви без колебанья.

Ты нашей целиком останешься тогда,

И горем для тебя не будет их беда.

Как за такой совет не брошу я укора?

Сочувствуй горестям, не требуя позора.

Хоть лишь с трудом несу я бремя мук своих,

Мне легче их терпеть, чем стать достойной их.

Как! Называешь ты разумное постыдным?

А ты предательство считаешь безобидным?

Мы ничего врагу не можем быть должны.

От клятвы разрешать себя мы не вольны.

Зачем таиться там, где смысла в этом мало?

Ведь ты Валерия еще вчера видала

И так сердечна с ним, так ласкова была,

Что в сердце у него надежда расцвела.

Я с ним себя вела, как с самым лучшим другом,

Не из любви к нему, не по его заслугам.

Сердечности моей причиной был другой.

Послушай, Юлия, рассказ подробный мой.

Я не хочу прослыть изменницей обетам —

Мне Куриаций друг, жених пред целым светом.

Когда сестру его Горацию вручил

Счастливый Гименей, он тоже полюбил,

И мой отец, к его влеченью благосклонный,

Пообещал отдать ему Камиллу в жены.

Тот день — не помню дня отрадней и мрачней, —

Два дома сочетав, поссорил двух царей,

Зажег пожар войны и факел Гименея,

Надежду пробудил и сам покончил с нею,

Блаженство посулил и отнял в тот же час,

И, наш скрепив союз, врагами сделал нас.

О, как же сердце нам терзали сожаленья!

Какие небесам он посылал хуленья!

И не было конца рыданиям моим:

Ты видела сама, как я прощалась с ним.

С тех самых пор в душе, смятению подвластной,

Надеждою на мир любовь пылала страстно,

А слезы горькие струились из очей

О женихе моем, о родине моей.

И вот дерзнула я под гнетом ожиданья

Оракулов узнать святые предсказанья.

Я расскажу тебе, какой мне дан ответ,

А ты реши, должна терзаться я иль нет?

Тот грек, вещающий на склонах Авентина,^{67}

Какие жребии готовит нам судьбина, —

Его ль не одарил предвидением бог? —

Конец моим скорбям в таких стихах предрек:

«Спор Рима с Альбою заутра прекратится:

Врагам даруя мир, пробьет желанный час.

Твой Куриаций вновь с тобой соединится,

И больше разлучить судьба не сможет вас».

Рассеялась моя гнетущая тревога:

Ведь прорицание сулило мне так много,

Что большей радости, без меры, без конца,

Счастливые в любви не ведали сердца.

С Валерием всегда мне тяжки были встречи,

Но тут я слушала взволнованные речи,

Докучные в устах того, кто нам не мил,

Совсем не думая, кто их произносил.

Валерий не ушел, презрением гонимый:

Во всем вокруг меня мне чудился любимый;

Все, что ни скажут мне, — любимый говорит,

Что ни скажу сама — к любимому летит.

Сегодня грозный день последнего сраженья,

Вчера я эту весть узнала без волненья,

Затем что разум мой, как в самый сладкий сон,

Был в мысли о любви и мире погружен.

Но сладостный обман развеян этой ночью:

Мне ужасы во сне предстали, как воочью,

Привиделись резня и груды мертвых тел.

Забыла радость я, и страх мной овладел.

На смену чередой друг другу возникая,

Кровавых призраков бесчисленная стая

Тянулась предо мной в безвестности своей,

И каждый новый лик был прежнего страшней.

Но сны толкуются всегда в обратном смысле.

Покой могу найти я только в этой мысли,

И все же новый день, прогнавший злые сны, —

Не мирный день торжеств, а грозный день войны.

Положит ей конец последнее сраженье.

Болезни тягостней такое исцеленье!

Пусть Альба верх возьмет, пусть одолеет Рим —

Любимому, увы, уже не стать моим.

Супругом никогда не будет для Камиллы

Ни победитель наш, ни пленник римской силы.

Но кто сюда идет, но кто явился к нам?

Ты, Куриаций, ты? Не верю я глазам!

Отбрось, Камилла, страх: я тем, чем был, остался

Я Рим не победил, но Риму и не сдался,

Не бойся: рук моих не сделали красней

Ни гордых римлян кровь, ни тяжкий гнет цепей.

Ведь были бы тебе равно невыносимы

И тот, кем сломлен Рим, и жалкий пленник Рима.

Поэтому, страшась малейших перемен,

Что принесли бы мне победу или плен…

Довольно, милый друг! Теперь мне все понятно:

От битвы ты бежал, как от судьбы превратной,

И сердце, до конца предавшееся мне,

Руке твоей не даст служить родной стране.

Другие стали бы тебя хулить наверно,

Твою любовь сочтя безумной и чрезмерной,

Но я, влюбленного не смея осудить,

За этот знак любви сильней должна любить.

Чем неоплатнее твой долг стране родимой,

Чем больше грех пред ней, тем ты верней любимой.

Скажи, ты виделся уже с моим отцом?

Скажи, он разрешил тебе войти в наш дом?

Ведь пуще, чем семью, он славу Рима любит

И, чтоб ее спасти, родную дочь погубит!

Удастся ль нам с тобой навек себя связать?

Как принят ты отцом — как смертный враг иль зять?

Во мне приветствовал он будущего зятя,

Как родичу открыв отцовские объятья.

Но не изменником предстал я перед ним,

Чтоб осквернить ваш дом бесчестием своим.

Как должно, до конца родному верен краю,

Камиллу я люблю, но чести не мараю.

Достойный гражданин и любящий жених,

Покуда шла война, стоял я за своих.

Отчизну и любовь я сочетать стремился:

Я о тебе мечтал, когда за Альбу бился,

И до сих пор готов, покорствуя судьбе,

Сражаться за нее, томиться по тебе.

Да, сколь ни сладостно желаний страстных пламя,

Не прекратись война, я был бы там, с войсками;

Но, к счастью, это мир меня привел сюда,

Чтоб нас соединить, Камилла, навсегда.

Могу ль поверить я, что есть конец страданью?

Камилла, ты должна поверить предсказанью!

Но как же было нам даровано судьбой,

Что мир принес тот час, который звал на бой?

Да, кто подумал бы? Уже, готовы к бою,

Двух станов воины, равно горя враждою,

Грозя очами шли и ждали, что взметнет

Их боевой призыв и устремит вперед,

Как вдруг альбанский вождь,^{68} не начиная дела,

У вашего царя вниманья просит смело

И, выйдя, говорит пред войском: «Что творим?

И для чего должны с тобой мы биться, Рим?

Пусть разум озарит наш дух, враждой смущенный.

Соседи! Дочерей мы вам давали в жены,

И мало ли теперь — союза нет тесней! —

У вас племянников средь наших сыновей?

Один народ двумя владеет городами.

Так для чего ж пылать усобице меж нами?

Не долго ликовать тому, кто победит.

Разгром соперника бедой ему грозит:

Ведь наши недруги уже спешат по следу —

У победителя отнять его победу:

Не даст он им отпор, лишенный прежних сил

И помощи от тех, кого он сокрушил.

Пусть распри наши их не радуют. Пора нам

Подняться против них, идя единым станом.

Пускай утихнет спор, что превратить готов

В преступных родичей столь доблестных бойцов.

И если в эти дни слепая жажда власти

Внушила вам и нам убийственные страсти,

Пусть, кровью малых жертв легко утолена,

Уже не разведет, а сблизит нас она.

Назначить надо нам на поединок славный

Борцов за честь страны и блеск ее державный.

Их смертная борьба решит судьбу сторон, —

И подчинятся те, кто будет побежден;

Но войску доблестных пускай в исходе боя

Не рабство предстоит, а подданство простое:

Без унижения они пойти должны

За победителем в суровый час войны.

Да будут общими держава, рать и знамя!»

Он смолк — и вот к концу пришел раздор меж нами;

И каждый рад узнать: то не враги стоят

В рядах сомкнувшихся — то шурин, друг и брат;

И странно каждому — его ли это руки

Друзьям и родичам сулили смерть и муки?

И всех о битве мысль ужасная гнетет,

И мирный все уже приветствуют исход.

Все для себя сочли желанным предложенье,

И принято теперь согласное решенье:

Сразятся по трое от каждой стороны.

Верховные вожди назначить их должны.

Ваш царь пошел в сенат, наш вождь к себе в палатку.

О, как речам таким душа внимает сладко!

Сегодня — не пройдет еще и двух часов —

Решит судьбу племен судьба шести бойцов.

До времени того дана свобода ратям.

Рим в лагерь наш пришел, мы в Рим явились к братьям,

И все, стремясь забыть о распрях поскорей,

Спешат увидеть вновь родных или друзей.

Любовью приведен я был сюда, Камилла.

В твой дом она вошла и сразу победила:

Отец твой обещал недавнему врагу,

Что завтра я тебя женой назвать смогу.

Тебе не тягостно отцовское желанье?

Для дочери закон извечный — послушанье.

Иди же выслушать родительский приказ,

Чтоб стал еще светлей счастливый этот час.

Да, я иду с тобой: пускай родные братья

Мне тоже подтвердят, что снято с нас проклятье.

Ступайте же к отцу, а я пойду во храм

Смиренную хвалу воздать за вас богам.