Тормозные щитки мной были предусмотрительно выпущены перед вводом в пикирование. Высота на приборе уже 950 метров. И всё внутри сжалось.

Ручку управления начал отклонять на себя, но она будто во что-то упёрлась. Время принять решения о катапультировании ещё есть.

Ещё раз пытаюсь перетянуть ручку управления самолётом на себя, но она не идёт. Перегрузка на соответствующем указателе была равна 5 единицам. Высота 900 метров. Ещё немного и его не вывести.

Либо «выходим на воздух» сейчас, либо боремся.

— Вывод, твою мать! — кричу я по внутренней связи, но парень в передней кабине будто отключился.

Перегрузка подошла к 6 единицам, а самолёт несся к земле под углом уже 50°.

И как назло прямо по курсу деревня. Внизу уже можно разглядеть детишек, бегающих по футбольному полю. Прыгать однозначно нельзя, иначе будут жертвы. Тогда только выводить.

Ещё раз вытягиваю ручку управления на себя. Есть! Нос самолёта стал подниматься.

Обороты двигателей пошли вверх, но МиГ-21 ещё просаживался. Высота 500… 400… Перегрузка жмёт сильнее, дыхание совсем остановилось.

Выровнял самолёт по горизонту. Ручку управления установил в нейтральное положение.

Перед глазами появился силуэт вершин Гиндукуша, сменивший серую поверхность предгорий. Теперь я чётко видел перед собой линию горизонта, а высотомер остановился на отметке 200 метров. И в этот момент я громко выдохнул, издавая подобие рычания.

— Тубин⁈ — снова громко крикнул я своему инструктируемому.

— Да… да, слушаю, — ответил он, будто только что очнулся от глубокого сна. — А мы… мы где?

— Ты совсем дурной? — спросил я, переводя самолёт в набор высоты.

— В смысле? Не понял вопроса.

— Бери управление и давай на аэродром, — спокойно сказал я, окончательно отойдя от манёвра.

Нельзя сказать, что в Афгане мы так не летали, но в те моменты мы знали, что делать. А главное, самолёт был послушен. Здесь же Тубин, будто застопорился и сильно зажал ручку управления, не дав мне сразу вмешаться в ситуацию.

После посадки я попросил лейтенанта отойти в сторону и объяснить мне, что произошло.

— Сергей, давай потом, — отмахнулся парень, улыбаясь и уходя в направлении здания высотного снаряжения.

Однако эта улыбка выглядела весьма натянуто. Надо с ним поговорить о произошедшем.

— Сейчас, — твёрдо сказал я и Тубин слегка зажался, нервно сглотнув.

Сразу в лоб я не хотел у него спрашивать о полёте. Надо как-то издалека зайти, чтобы он не врал.

— Напомни, как тебя зовут? — спросил я, когда мы медленно шли с Тубиным по стоянке.

— Альберт, — ответил он.

— Слушай, Алик, а ты Качу заканчивал?

— Да. Хотели инструктором, как отличника оставить, да и я был не против. Но не срослось.

— Других отличников нашли? — улыбнулся я.

— Можно и так сказать, — сказал Альберт, достав слегка трясущимися руками из кармана сигарету.

Волнуется парень. Не расслабился ещё после полёта.

— Ну я хочу сказать, что в Каче неплохих парней готовят нынче. Техника пилотирования у тебя хорошая, — похлопал я его по плечу. — В Афганистан сам попросился?

— Разнарядка пришла, а наш полк на МиГ-29 пересаживается сейчас. Только в моей эскадрилье остались 21е. Комэска спросил кто хочет. Я вызвался. У меня же дружбан там погиб в прошлом году. Тоже в Качу поступал на год раньше меня, да только не прошёл туда. Поступил в Барнаул.

Если Барнаульское училище заканчивал его товарищ, то в Афганистане летал либо на истребителях-бомбардировщиках Су-17, либо на штурмовиках Су-25. В памяти всплыло одно имя, которое я решил назвать Альберту.

— Его не Юра Орлов звали? — спросил я и Алик тут же закивал головой, выдыхая табачный дым.

— Он самый. В закрытом гробу привезли. Посмертно орден Красной Звезды получил, — сказал Альберт и посмотрел куда-то в сторону.

Тот самый парень, которого подстрелил снайпер в Шинданде. Помню, что нам не сразу разрешили его и ещё нескольких человек должным образом на Родину проводить.

— Сергей, ты будешь докладывать о произошедшем в полёте? — спросил Альберт.

Не пришлось мне самому задавать этот вопрос. По-хорошему надо бы ещё пару раз с Аликом слетать и удостовериться в его пригодности или непригодности.

— Пока не буду. Но если подобное повторится, не обижайся. В Афганистан ты не поедешь, — ответил я и Алик поблагодарил меня, бросившись обниматься.

Ещё несколько дней полётов, и вот настал крайний этап — работа по полигону. Альберт летел со мной в крайнем вылете в смене.

Взлёт произвели без отклонений. Тубин весьма резво пошёл в набор высоты, чтобы выскочить сразу в район полигона на нужной высоте для работы.

— Подходим к полигону. Параметры ввода помнишь? — спросил я.

— Да. Выполняем переворот и пикируем, угол 40°, высота сброса 800, — сказал Альберт и начал запрашивать у руководителя полётами на полигоне разрешение на работу.

Через минуту Алик обнаружил цель и начал выполнять заход. Среди нескольких сопок стоял замаскированный муляж танка. Боевая зарядка у нас две ФАБ-250 не давала ему шанса на сохранение целостности.

— Главный включил. Готов к работе, — доложил он по внутренней связи.

— Угол прицеливания? — запросил я.

— 6.30 установлен. Оружие выбрал, — сказал Алик.

Ещё несколько секунд и мы вышли на цель.

— Переворот. И рааз! — подсказал я и Альберт начал выполнять манёвр. Я повис на ремнях головой вниз, а самолёт устремился к земле. Началось пикирование на цель.

В этот раз Алик проговаривал каждое своё действие. По внутренней связи был слышен его прерывистый голос, но пока всё хорошо. Перегрузка росла, скорость подошла к 800 км/ч.

— Угол… 40, цель вижу, — сказал Тубин, но слышно было, как ему тяжело.

Перегрузка на выводе при включении форсажа будет около 7. А высота вывода будет в пределах 300 метров.

— Высота 1500, — подсказываю я.

— По… понял, — вяло отвечает Алик.

Я положил левую руку на рычаг управления двигателем, а правой слегка держался за ручку управления. Стрелка высотомера подходила к значению 1000 метров, скорость 900.

Самолёт слегка подбросило вверх, будто что-то от него отвалилось. Вот же, Алик! Слишком рано нажал на кнопку сброса и бомбы ушли вниз, а самолёт продолжал пикировать. Я не стал ждать, пока он соберётся выводить его.

Включил форсаж, ручку управления отклонил на себя и перевёл самолёт в набор. В наборе высоты бросил взгляд влево и обнаружил небольшой недолёт до центра круга.

— В горах каждые пятьдесят метров высоты будут иметь значение. Чем отвеснее пикирование, тем точнее, — сказал я по внутренней связи, но в ответ тишина. — Алик, ты меня слышишь? — запросил я Тубина, но тот снова не ответил. — Алик?

Прошло несколько секунд, прежде чем Альберт откликнулся на мой вызов.

— Сам сможешь посадить самолёт? — спросил я, занимая курс на аэродром.

— Смогу. Нам поговорить нужно, Сергей. Тут такое…

— Вот на земле и поговорим. Управление возьми, — прервал я его и отпустил органы управления.

Но после посадки Алик очень быстро решил от меня скрыться. Когда я пытался его окликнуть, он сделал вид, что ничего не слышал.

Бубко увидел этот эпизод, когда я кричал вслед Турбину и тоже удивился.

— Я так понимаю, Сергеич, полёт не удался? — спросил сержант.

— Трудно сказать, Вениамин Александрович, — ответил я.

— Сергеич, ты меня вот так не называй. Я себя директором завода чувствую, когда слышу своё имя и отчество от тебя, — неуверенно сказал Бубко, протягивая мне журнал подготовки самолёта.

— Даже не расписался. Вот же Алик! — воскликнул я.

— Если честно, мне кажется, что не надо ему в Афган. Расшибётся это как пить дать, — шепнул Веня, утирая свой маленький пушок под носом.

— Саныч, ты бы меньше такое говорил. Накаркаешь ещё, — сказал я, протягивая технику журнал. — Мне бы на «высотку» побыстрее попасть.

— Так вот, же АПАшка! — воскликнул Бубко, указывая на отъезжающий автомобиль со стоянки.

Прыгнув на подножку, я быстро домчал до нужного места. Надо сразу рассказать всё Гнётову. Вот только обойти самый щепетильный момент — возможную потерю сознания Алика. С таким недугом из лётной работы попрут сразу. С другой стороны, жив останется, поскольку нельзя ему с большими перегрузками летать.

Войдя в класс предполётных указаний, своего врио командира эскадрильи я там не обнаружил. Зато сразу же увидел беседующего Алика со своим старшим. Это был заместитель командира его полка. Что-то он ему там очень интересное рассказал, что зам. на меня волком посмотрел.

— Идите-ка сюда, старший лейтенант, — грубо произнёс подполковник в камуфлированном лётном комбинезоне.

Такие сейчас редко у кого встретишь. Через пару-тройку лет начнут их всем выдавать.

— Старший лейтенант Родин, — подошёл я и представился.

— В чём у вас проблема с моим лётчиком? — спросил он с неким наездом.

Альберт в этот момент прятал глаза и смотрел куда-то в сторону. Эх и зачем этот цирк нужно было ему устраивать⁈ Спокойно бы всё решили и поехал бы он обратно в свою часть. А теперь конфликта нам не избежать.

— Я не понимаю вашего вопроса, товарищ подполковник, — ответил я.

— Тубин утверждает, что вы не дали ему выполнить как следует бомбометание. Мол сами ещё не совсем научились это делать…

Ну, Альберт! Как только у тебя язык повернулся такое сказать.

— Что можете на это сказать? — поставил руки в боки подполковник и стал сверлить меня взглядом.

— Во-первых, никто ему не мешал. Бомбометание он выполнил сам. Вывод из пикирования выполнил я — это правда. Во-вторых, это был не единственный случай, когда я вмешивался в управление. Причину я вам назвать не могу, поскольку Альберт не объяснил мне, в чём у него была проблема на выводе.

— А с чего это он должен тебе что-то объяснять? Он программу выполнил, потренировался. Ты в плане его подготовки расписался и отметки о выполнении поставил и всё, — развёл руками подполковник.

— Да, работа у меня несложная, товарищ подполковник. Но вот с Тубиным случай особый.

— Так, всё! Давай-ка ты перестанешь тут показывать себя крутым инструктором, пойдёшь сейчас и распишешь ему допуск.

Вот это даёт подполковник! Как будто у себя в полку командует.

— Решение о его допуске будем принимать завтра. Если позволите, то мне нужно идти, — сказал я и старший группы Тубина небрежно махнул мне рукой.

Кажется, назревает очень серьёзная ситуация. Зачем только Алик развёл это всё? Настолько боится не поехать в Афган, что готов пойти на ложь?

Уснуть вечером у меня никак не получалось. Завтра предстоит отстаивать свою позицию. Для себя я решил, что буду до конца бороться, чтобы парня не пустили в Афганистан. Не хочу, чтобы на мне висел потом груз ответственности за его жизнь. Он при первой же атаке с пикирования отключится и погибнет.

Про потерю сознания надо постараться смолчать. Это оставит ему шанс перейти на транспортников хотя бы. Да и если бы я об отключке говорил, доказать это очень тяжело. Можно прослушать радиообмен и как я попытался докричаться до Альберта. Однако этого мало.

Утром я расписал на всех допуска, а Гнётов провёл по документам официальный допуск к полётам в Афганистане, как это и было предписано нашими методическими указаниями. Естественно, у Максимовича возник вопрос по поводу Тубина.

— Сергей, почему ты его не допускаешь? — спросил Гнётов, заметив, как я убрал в сторону план подготовки на Алика.

— Он не готов, командир, — сказал я и рассказал некоторые подробности из наших полётов.

Кое-как смог обойти стороной момент отключения Тубина. Вряд ли мне поверил Гнётов, но с доводами согласился и забрал с собой бумаги.

Без каких-либо неожиданностей через полчаса он вернулся, чтобы заставить меня подписать.

— Родин, давай ты не будешь изображать из себя академика, — бросил передо мной лист с отметками о выполненных полётах Тубина и его лётную книжку. — Понимаю, что поставили тебя на старшего лётчика и нужно себя показать. Не тот случай, чтобы быть принципиальным.

И это мне говорит Гнётов! Мистер «я педант». В погоне за должностью и статистикой не хочет портить нам реноме крутого Центра подготовки.

— Григорий Максимович, это именно тот самый случай, когда нужно быть принципиальным. Я вам рассказал, как он себя вёл на пикированиях и манёврах у земли. Это, как вы помните, краеугольный камень нашей программы подготовки. Горы и Афганистан — неразрывные понятия.

— Родин, вот чего ты хорохоришься⁈ Подпись поставь и пускай едут в Афган. Мы и так из графика выбились. Этому полку людей нужно менять, а мы их тут держим, поскольку у молодого Тубина параметры на выводе из пикирования вышли за ограничения.

Так говорит, будто это было легко. Я до сих пор ощущаю, как у меня всё сжалось внутри перед выводом. И как я потом обтекал в кабине от напряжения. Тубин, возможно, и не помнит, как отключился и я вывел самолёт. Говорить он со мной начал, только когда высоту набрали.

— Товарищ майор, я не подпишу. Вы можете это сделать сами, либо пойти к командиру или заму по лётной подготовке. Они могут тоже принять решение.

— И что я им скажу? Что у меня Родин отказывается подписывать? Ставь свою закорючку и всё на этом! — воскликнул Гнётов, но я продолжал быть непреклонен.

Не могу я такой грех на душу взять. Пускай меня лучше ненавидит весь его полк, но смерти не будет на моей совести.

Полдня я отбивался от атак Гнётова, просьб Тубина и наездов замкомандира приезжего полка. Как я и думал, закончилось всё это дело вызовом в кабинет Иванова.

Пока мы шли в штаб с Гнётовым, я успел выслушать несколько фраз о том, как я оборзел и меня давно пора наказать. За что только, непонятно.

— Ты будешь стоять на своём? — остановил меня Максимович у самого входа в приёмную.

— Да, командир. Буду. Вы бы тоже стояли на своём, верно? — спросил я.

— Ну это ведь не тот случай. Иванов — педант в этих вопросах. Всё у него, должно быть, по правилам и документам. Но и бросать тень на Центр он не позволит. А ты в первом же потоке отстраняешь лётчика.

Отвечать больше я ничего не стал. Сейчас ещё предстоит общение с Павлом Егоровичем. Вот тут и наговоримся!

Войдя в кабинет командира полка, у меня в очередной раз сложилось впечатление, что Павел Егорович не может начать совещание или какой-то важный разговор без папиросы. Снова Иванов курил рядом с открытой форточкой. За столом для совещаний сидел старший группы полка Тубина, а сам Алик сидел напротив него.

По лицу лейтенанта было видно, что он волнуется. Ведь я могу сейчас поделиться соображениям по поводу его отключек и тогда ему влетит за обман очень круто.

— Итак, собрались все причастные к этому делу. Старший лейтенант Родин сейчас нам доложит свои соображения, — сказал Иванов, затушив сигарету в пепельнице на подоконнике.

В очередной раз я пересказал все детали ошибок Тубина. Его командир и Гнётов слушали внимательно, но реагировали по-разному.

Подполковник то усмехался, то расстроено качал головой. Максимович, в свою очередь, смотрел на командира нашего полка и ждал его реакции.

— Понятно всё. Присаживайтесь, Сергей Сергеевич, — указал на стул рядом с Тубиным Иванов.

Когда я сел, Алик слегка отодвинулся от меня. Будто заразиться боится или думает, что я его бить буду?

— Теперь послушаем товарища лейтенанта Тубина, — дал слово Альберту Павел Егорович.

Алик без запинки всё рассказал, практически повторив все события, рассказанные мной. За одним только исключением — он везде красавчик, а я у него ручку постоянно выхватывал. Как только Альберт закончил со своими отмазками, в дело вступил его командир.

— Пал Егорыч, ну, ошибся ваш молодой инструктор. С кем не бывает. Просто слишком рано стал хвататься за управление и не слишком доверил выполнение сложных манёвров другому молодому лётчику. Предлагаю допустить Тубина и собираться нам на перелёт в Баграм, — улыбнулся подполковник.

Иванов несколько секунд смотрел на собравшихся, а потом снова пошёл к окну покурить.

— С какой высоты Тубин вы сбросили бомбы на полигоне? — спросил Павел Егорович, доставая папиросу «Казбека».

— 1000 метров вместо 800, — доложил Альберт.

— И случилось это потому, что старший лейтенант Родин выхватывал у вас ручку управления? — удивлённо спросил Иванов.

— Так точно. То же самое было и на пилотаже.

— Тогда доложите мне высоту вывода из пикирования, рассчитанную для задания в зоне, — спросил Иванов, отворачиваясь от окна.

— 600 метров, — громко сказал Тубин.

— Прекрасно. А самолёт вывели на высоте 200 метров. Просто потому, что Родин решил потеребить ручку управления, так? — спросил Иванов, но Альберт промолчал. — Вы летали в зоне номер 3, Сергей Сергеевич? — задал уже мне вопрос Иванов.

— Так точно.

— Тогда доложите мне Тубин, какой объект вы видели, приблизившись к земле? С высоты 200 метров, если у вас нет проблем со здоровьем, вы должны были кое-что там разглядеть, — спросил Павел Егорович.

Речь в вопросе шла о той самой деревне, на которую мы и пикировали. Но Алик вряд ли её смог бы запомнить, поскольку вырубился. Командир, похоже, догадался в чём проблема.

На крайний вопрос Альберт ответа не дал.

— Лейтенант, подождите за дверью. Нам нужно принять решение о вашем допуске, — сказал Иванов и затушил свою папиросу.

Тубин быстро вышел за дверь, а его начальник сощурился от недоумения.

— Пал Егорыч, как это понимать? — возмутился подполковник.

— Всё очень просто — этот лейтенант либо просто теряется на пикировании, либо теряет сознание в полёте, — ответил Иванов. — Рекомендую отправить его домой. А лучше в транспортную или армейскую авиацию, где нет таких перегрузок. Этим вы не сломаете человеку жизнь.

— Ерунда какая-то. Я с ним в полку летал, и такого не было. А тут, в Осмоне открылось. Я не верю, — сказал подполковник.

— Вы сами слышали его инструктора. Он всё вам предельно рассказал. Мало того, он не строил необдуманных теорий насчёт потери сознания. Одних только его выводов достаточно, чтобы Тубина не пропустить в командировку. Не мной и не вами было написано положение и инструкция по подготовке к службе в Афганистане, — вступил в разговор Гнётов, который теперь твёрдо занял мою позицию.

Видать, почувствовал какое решение принял Иванов и решил «петь» вместе с ним.

— Ваш инструктор слишком молод для такой работы. Чему ты, Родин можешь научить? — небрежно спросил у меня подполковник.

— У меня достаточно знаний о полётах в Афганистане, чтобы передать свой опыт вашим лётчикам. Или вы считаете иначе? — спросил я, но тут же поймал строгий взгляд Иванова.

Наверняка, Павел Егорович сам хотел что-то сказать, но смолчать я не мог. Так и продолжает нагнетать вопрос по поводу моего возраста этот подполковник.

— Конечно, считаю. Хм, вы мне представляли инструктора моих парней, как бравого орденоносца и воздушного бойца. Чего он достиг за время Афганской войны? Вы все, чего достигли?

Иванов не выдержал и привстал со своего места.

— А теперь я попрошу и вас двоих выйти. Можете идти работать, а нам с товарищем подполковником нужно пообщаться, — сказал Павел Егорович.

Как-то резко задал свои вопросы товарищ подполковник. Вообще, мне странным кажется такое поведение человека с другого полка. Не могу только вспомнить откуда к нам прибыли эти ребята.

— Григорий Максимыч, а чего этот старший группы такой смелый с нашим командиром полка? — спросил я, когда мы шли с Гнётовым по коридору штаба.

— ВВС Московского военного округа, — улыбнулся врио командира эскадрильи. — Этот замкомандира вообще, как говорят, родственник самого главкома Кутахова, — покачал головой Гнётов.

— Думаете, затаит обиду? — спросил я, когда мы проходили мимо двери отдела кадров.

— Однозначно. Прямо сейчас нам стоит начать готовиться к очередной проверке. И будут нас инспектировать ой как строго, — почесал затылок Григорий Максимович.