Наш самолёт медленно рулил по магистральной рулёжке. На аэродроме Владимирска, было большое количество техники как авиационной, так и специальной. Я даже во время активной фазы войны в Афганистане столько не видел.

Учебно-тренировочный Л-39, спокойно закатывают на место стоянки несколько техников совместно с лётчиками. Прогревается спарка МиГ-25, звук двигателей которого слышен даже у нас в кабине. Совсем новые МиГ-29 и Су-27 только что закончили свои полёты и, прижавшись к местам стоянки вплотную, освободили нам дорогу. Помимо этого, на правой стороне целая эскадрилья бомбёров — Су-24 и Су-17. На каждый завешивают бомбы для проведения каких-то испытаний. И куда-то в район объездной дороги заходят на посадку вертолёты Ми-8. И это только то, что я успел заметить, пока продолжал выполнять свои обязанности перед взлётом.

— Коэффициент обалдевания не зашкаливает? — спросил меня Батя, когда я нащупывал рычаг выпуска закрылков.

— Пока стремиться к нулю. Но разница колоссальная, — ответил я.

— Это ты ещё не взлетел, — вступил в разговор Роман.

— Ты давай антенну прицела запускай. Сто процентов с такой модёлью давно не работал.

На этих модификациях Ту-16 стоял прицел РБП-4, о котором я немного успел почитать. Судя по всему, Ромка искал тумблер включения вращения антенны, чтобы запустить её в полёте.

На линии предварительного старта нас осмотрел техник и дал добро на дальнейшее руление.

— Грачёвка, 010й на исполнительный, — запросил Брилёв,

— 010й, исполнительный, ветер 300° до 5 метров, — дал нам разрешение занять полосу руководитель полётами.

Не торопясь, наш Ту-16 занял полосу.

— Второй, закрылки 20°, — дал мне команду Брилёв по внутренней связи.

— Закрылки… в положение 20°, — доложил я.

— Подтвердил, левый и правый закрылки выпущены, — прозвучал доклад командира огневых установок.

На таком большом самолёте очень сложно самому контролировать выпуск механизации на крыле. Поэтому здесь у каждого члена экипажа свои обязанности на этот счёт.

Как только Брилёв выровнял самолёт по осевой линии, я продолжил производить контрольные доклады, согласно своих обязанностей второго лётчика.

— Выводим обороты. Смотри за стрелкой указателей оборотов двигателей, — дал мне указание Батя. — Сколько должно быть?

— 4100 в минуту, — ответил я, наблюдая, как стрелки приборов постепенно проходили одну отметку за другой.

Чем были выше обороты, тем сильнее «оживал» самолёт. Даже штурвал слегка подёргивался в моих руках.

Наконец, стрелки указателей оборотов двигателей достигли отметки в 4000. Ещё немного и Брилёв даст команду на взлёт.

— Закрылки… 20°, — продолжил я доклад. — Триммеры нейтрально, переднее колесо прямо, топливная… включена.

Ух! Пока взлетишь на этом самолёте, устанешь.

— Взлетаем. Второму — держать газ, — дал команду мне Батя, и я быстро переложил правую руку на рычаги управления двигателями.

— Держу газ, — доложил я.

Секунда и самолёт тронулся вперёд. Обороты и температура газов в двигателе в норме. Медленно, но верно, бомбардировщик набирал скорость. Пока что угол атаки был равен стояночному.

— Скорость 150, — доложил штурман.

— Поднимаем… рааз, — сказал Батя, предупреждая меня, что сейчас будет подъём носового колеса.

Я слегка придерживался за штурвал одной рукой и сопровождал отклонение педалей, для выдерживания направления.

Самолёт слегка приподнял нос на угол 4°, и продолжил разбег. Как же это всё… небыстро здесь! На МиГе уже бы пробивал облака.

— Скорость 190, — продолжил докладывать о величине скорости штурман.

— Приготовься. Сейчас будем устанавливать взлётный угол, — спокойно предупредил меня Брилёв.

Скорость росла, усилия на штурвале становились всё больше. Однако, крайне важно не дать самолёту преждевременно установить взлётный угол. Иначе такую махину на полосе будет не удержать. Начнёт «козлить» на основных стойках шасси по всей бетонке.

— Внимание, 240! — громко произнёс штурман-оператор по внутренней связи.

— Поднимаем… два! — потянул на себя штурвал Брилёв, и линия горизонта почти скрылась за краем остекления кабины.

— Скорость 280, отрыв! — произнёс штурман, и я почувствовал, как самолёт оторвался от полосы.

— Держим направление, — подсказал мне Брилёв, чтобы я схватился двумя руками за штурвал. — Управление справа. Держу обороты.

Левую руку Батя убрал с «рогов» и положил на рычаги управления двигателями.

— Есть. Набор 3000, скорость 310, — доложил я.

Поступательная скорость медленно, но верно растёт и уже добралась до отметки 320 км/ч. Вертикальная же скорость небольшая — всего 3 метра в секунду.

Странное ощущение, будто тебя посадили сверху на огромного быка и ты на нём сейчас должен преодолеть огромное расстояние. Обороты двигателя сохранялись на отметке 4100.

— Второй, давай командуй. Сейчас ты пилотируешь, а я помогаю, — сказал по внутренней связи Батя.

— Принял, — ответил я.

— Высота 100, — доложил штурман.

— Убрать шасси. Закрылки убрать в два приёма, — дал я команду, и тут же Батя начал убирать механизацию крыла сначала на 5°, а затем и на 15°.

Командир огневых установок проконтролировал, что всё действительно было убрано, и доложил об этом по внутренней связи.

— Разворот вправо, дальнейший набор до 3000 метров, — подсказал штурман.

Брилёв запросил отход в пилотажную зону. Я аккуратно ввёл самолёт в разворот и наш «лайнер» накренился на правую сторону. Во время разворота, краем глаза увидел, что лампы по остатку топлива на 30 минут и на 15 минут на щитке питания топливом быстро мигнули.

— Командир, обратите внимание на лампы остатка топлива, — сказал я, и Брилёв быстро взглянул на панель и махнул рукой.

— Разберёмся, — ответил Батя. — Самолёт веди плавно. Машина большая и тяжёлая. Сегодня попробуем только площадки, — сказал Брилёв, закрепив у себя на ноге наколенный планшет и достав карандаш. — А теперь начнём, — с радостью произнёс он.

Что тут началось! Я думал, что меня будут сейчас заставлять пикировать, виражи выполнять и ещё какие-нибудь манёвры, несвойственные данному типу самолёта. Но всё оказалось гораздо сложнее. Мне просто дали параметры полёта и время их выдерживания.

И вот это было действительно сложно. Отклонений допускать нельзя, поскольку это сразу влечёт за собой неудовлетворительную оценку и не самые хорошие выводы по твоей кандидатуре в испытатели.

— Держи, держи. Ещё две минуты, — подсказывал Батя, когда я выдерживал параметры набора высоты.

Тут горизонтальный полёт выдерживать на такой «махине» сложно, а здесь ещё и вверх ползти с постоянными скоростями. А ведь нужно ещё вывести плавно самолёт, чтобы не «недобрать» и не «перебрать» высоты.

В горизонтальном полёте руки сильно забивались. Не помогали даже снятия усилий со штурвала, когда нажимал на кнопку триммера руля высоты.

— Устал? — спросил у меня Брилёв, когда я выполнил разворот на аэродром по окончании задания.

— Есть немного, — ответил я. — Слышал, что лётчика Ту-16 можно узнать по белым пятнам пота на кожаной куртке.

— Это верно! — посмеялся Батя, убирая наколенный планшет. — Ромка, что скажешь на этот счёт? — спросил он у штурмана.

— Да я помню, как мы на дозаправку летали, командир, — ответил основной штурман.

— У второго лётчика пульс под 190 был, а сам он килограмма 2 потерял только за один вылет, — вступил в разговор командир огневых установок.

— Вот так, Сергей. Хуже только на вертолётах. Там вообще аэродинамика ещё полностью не изучена. Я до сих пор не могу понять, как они летают, — покачал головой Брилёв.

Что до потери веса, так это мужики правильно заметили. Вспотел я во время этого вылета даже больше, чем в Афгане на бомбоштурмовых ударах.

Посадку произвели штатно. Мне даже показали выпуск тормозных парашютов. Жаль, не смог увидеть эти огромные купола со стороны.

Зарулив на стоянку и выйдя из самолёта, я сразу почувствовал «наисвежайший» степной воздух. Время уже было два часа дня, и это самый пик температуры во Владимирске.

На бетоне наблюдались отчётливые чёрные следы от ботинок. Видимо, кто-то уже наступил в расплавленную чёрную массу между стыками плит и разнёс ещё части по всей стоянке. Этот состав не что иное, как битумно-полимерный герметик или «по-народному» — гудрон.

— Опять кто-то гудрон размотал по всей стоянке! — ругался один из техников в совершенно выгоревшем светлом комбинезоне и сандалиях на ногах.

— Фазилыч, не гудрон, а аэродромный битумно-полимерный герметик, — заметил второй штурман Саня.

— Герметик на букву «Д», — отмахнулся Фазилыч. — Валентин Иванович, как аппарат? — спросил у Бати техник.

— Вот, у Сергея спроси, — указал он на меня.

Фазилыч подошёл и поздоровался со мной.

— Родин… хм, батьку твоего знал. Хороший был мужик. Давай, что там по матчасти?

Я рассказал про несколько миганий ламп топливной системы, на что Фазилыч отреагировал обыденно.

— Бывает и такое, — сказал он. — Посмотрим, поправим.

Рядом с нашим самолётом уже вовсю работает аэродромная поливочная машина, охлаждающая технической водой колёса перед закатыванием на место стоянки. Жара очень сильная. И даже мошка пропала из поля зрения.

Зайдя в кабинет к Брилёву, мы разобрали с ним полёт.

— Нормально всё. В первом полёте почти все площадки выдержал. Как правак действовал правильно. За этот полёт, зачёт, — сказал Батя и что-то отметил на каком-то бланке.

— Следующий полёт? — спросил я.

— Рассчитывай на завтра, — ответил Брилёв. — Сейчас отдыхать, а завтра не опаздывать.

Стоит ли говорить, что причина опаздывать у меня была. Сегодня я ночую у Веры, поскольку мама у неё на службе дежурит. Пара часов дома с бабушкой Надей, и уже нужно бежать в объятия своей красавицы.

— Серёжа, а может, уже пора? — спросила баб Надя, когда я обувался в коридоре.

— Ты на свадьбу намекаешь? — уточнил я.

— Конечно. Девушка-то надеется, а ты всё со своими полётами, поступлениями…

— Это моя работа, бабуль. Я на службе своему Отечеству. Кто-то охраняет границу, кто-то ходит на кораблях, а мне доверили летать, — ответил я, поправляя воротник.

— С твоей работой ни одна девушка не сможет смириться, — махнула рукой бабуля. — Зови замуж, Верочку, пока она ещё хочет…

Так-так! Что-то начинается! Кажется, за моей спиной уже были проведены переговоры по поводу этого «хорошего дела» под названием брак.

— Бабуль, вы там что-то уже с мамой Веры обсуждали? — спросил я.

— Ну, почему с мамой Веры⁈ С Верой тоже уже решили. Она не против.

А чего бы ей быть против⁈ Я ей нравлюсь по всем направлениям. Она мне тоже нравится, но что-то пока я не готов. Бабулю только расстраивать не буду.

— Баб Надь, ты не переживай. И свадьба будет, и внуков получишь вовремя, — успокоил я её.

— Как внуков⁈ Уже⁈

Да ладно… Угораздило же ляпнуть! Теперь пойдут в магазин детскую одежду покупать. Кроватку ещё у кого-нибудь позаимствуют или коляску забронируют.

Выйдя из дома, я по обыкновению сорвал несколько веточек сирени. По пути к Вере купил ещё тортик «Листопад» в кафе «Сказка». Не мог устоять от запаха кулинарных изысков, исходящего из этого заведения в парке Владимирска. Но как же не удивить свою девушку чем-то особым.

Оказывается, в этом кафе продавалось три вида мороженого — молочное, арбузное и, вообще неожиданно, томатное. Причём за последним очередь была огромной.

По совету продавщицы, мороженое не рекомендовалось выносить наружу, поскольку там меня ожидали два очень серьёзных испытания — высокая температура и активизировавшаяся под вечер мошка. Но мы не ищем лёгких путей.

Запаковав в пакетики мороженое, а торт в коробку, я молнией летел к Вере, лишь бы только обрадовать её лакомством. Получилось, но бежать пришлось быстро.

— Серёжа, вспотел-то как! — расстроилась Вера, когда я ворвался к ней в квартиру с лакомствами. — И вот надо было тебе меня так баловать?

— Офицер может себе позволить купить женщине и мороженое, и цветы, и тортик, — ответил я, отдавая гостинцы девушке.

Пока я приводил себя в порядок в ванной, Вера вскипятила чайник.

— Опять ты завтра на полёты. Дали бы побыть тебе немного с семьёй, — сказала Вера, нарезая торт и снимая свистящий чайник с плиты.

— Работа такая, — ответил я, войдя на кухню.

— Напряжённая, верно? — улыбнулась Вера, загадочно смотря на меня.

— Ты ведь знаешь не хуже меня, в чём заключается работа лётчика. А для меня это не только работа, но и… — начал я очередную речь о любви к полётам, но девушка прикрыла мне рот своим хрупким пальчиком.

— Много говоришь, Серёжа, — сказала она и медленно провела указательным пальцем вниз по всему моему телу.

Только сейчас понял, что стою без футболки, а через стенку есть прекрасная двухспальная кровать. И в квартире мы с ней одни.

Жадно потянулся к её губам, снимая одежду с этого горячего и нежного тела. Подхватив на руки, я быстро понёс Веру в комнату. Руки тряслись.

— Сразу видно, что сегодня ты работал руками, — улыбнулась она, когда я положил её на кровать. — Штурвал Ту-16 отклонять было тяжелее?

— Не так приятно, как нести на руках тебя, — шепнул я Вере и продолжил её целовать.

Она целует меня со всей страстью. Моё желание взрывается во мне, словно внутри горячий шар и его огонь растекается по всему моему телу.

Я чувствую, как она готова продолжать. Всё её тело вибрирует от предвкушения, особенно низ живота.

Медленно, словно пианист, перебираю пальцами по её нежной коже и ощущаю каждую мурашку, которой покрылось её тело. Она что-то шепчет, но я не слышу и овладеваю своей девушкой.

Мои движения внутри сводят её с ума, и она извивается с каждой секундой всё быстрее и быстрее. Слова о любви здесь неуместны — только непреодолимое желание поглощать друг друга.

Вера напрягается, и её ногти впиваются мне в спину. Она начинает меня царапать, но я заставляю её стонать от удовольствия ещё громче и прогибаться в спине, словно она дикая кошка.

Её стоны похожи на рычание. С каждым моим движением она всё больше погружается в море наслаждений вместе со мной. Я будто испускаю электрические разряды, от которых Вера не перестаёт дрожать.

Но я замедлился…

— Не тормози… быстрее, — стонет подо мной Верочка, но я в этой скачке главный.

Мне нравится видеть её безумные от наслаждения глаза. Я постепенно снова ускоряюсь и понимаю, что она уже не в первый раз за эти минуты улетает в стратосферу.

И вот он последний рывок. Она накидывается на меня и усаживается сверху. Тот самый момент, когда Вера думает, что в атакующей позиции. Но сил у неё уже нет, бёдра дрожат от напряжения, и я снова начинаю разгоняться.

Вот-вот она провалится куда-то в небытие, а я не хочу отпускать её одну. Ускоряюсь ещё быстрее…

Совсем не замечаю, как она царапает мою грудь, оставляя маленькие красные полосы.

— Я не… могу… Закончи уже! — кричит Вера.

Я перехожу на максимальный режим, будто переставив свой рычаг управления двигателем ниже пояса в соответствующее положение. Вера продолжает шептать моё имя, но я ещё держусь, чтобы не сорваться в штопор удовольствия.

Ещё немного и мы вместе окунёмся в омут сладострастия, и от этого на меня накатывает новая волна экстаза. Я буквально лечу навстречу своей любимой. Перевожу себя на форсированный режим. Терпеть уже сил нет, и нет желания…

Мы оба финишируем и, ловя амплитудные колебания своих тел, погружаемся в объятия друг друга.

Съев всё мороженое и выпив пару кружек чая, Вера уговорила меня слегка нарушить предполётный режим и пойти погулять вечером. При свете солнца во Владимирске в июне это не самое приятное занятие, а вот после заката вполне терпимо. Всего-навсего 30° тепла.

— Пойдём. Тут кое-что поменялось, пока тебя не было, — сказала Вера и повела меня на мемориал погибшим лётчикам-испытателям.

Народу здесь гуляло в это время много. Среди них я обнаружил и Колю Морозова. Он что-то «пел» на ушко какой-то девушке, сидя вразвалочку на скамейке. Представительница прекрасного пола была явно в восторге от такого внимания со стороны красавца Коли.

— Родин, ты какими судьбами? С сестрой гуляешь? — спросил Морозов, вскочив со скамейки.

— Нет, с девушкой, — поправил я его. — Завтра на работу рано идти, не забывай.

— Конечно. Только у нас ещё много дел с… неважно, — улыбнулся Морозов и снова подсел к своей пассии.

Вера с пренебрежением посмотрела в сторону моего коллеги и не смогла удержаться от комментариев.

— Вы в школе испытателей, однозначно, хотите ему морду набить, — сделала она вывод после знакомства с Морозовым.

— У многих такое желание возникает, — улыбнулся я, и мы пошли дальше по аллее к мраморным стелам с именами погибших в разные годы лётчиков-испытателей.

Странное ощущение, но я будто почувствовал в себе своего реципиента. Будто он сам читает эти имена на стелах и ищет кого-то.

— А что ты мне хотела показать здесь? — спросил я.

— Смотри, — сказала Вера и показала на имя одного из погибших лётчиков.

«Сергей Владимирович Родин, капитан, орден Красного Знамени (посмертно)» — гласила свежая надпись на стеле.

Внутри было ощущение, что я вот-вот должен расплакаться. Вот только это будто не мои чувства, а реципиента. Хоть я и не знал отца настоящего Родина, он тоже оказался для меня не чужим человеком. Всю свою новую жизнь в Советском Союзе я то и дело чувствую присутствие имени Сергея Родина — старшего и его влияния на мою судьбу.

Возможно, именно сейчас этот круг замкнулся, и Родин-старший спокойно занял своё место «в небесном полку невернувшихся». Дальше всё зависит только от меня. И как-то пусто сразу стало…

— Ты чего? — спросила Вера, когда я тяжело вздохнул.

— Что-то в груди… Будто легче стало, — ответил я.

Может, этого и хотел мой реципиент, чтобы имя его отца было высечено на этой стеле. Теперь он спокоен.

Наутро всё как и всегда. Прибыли на службу, предполётные указания и ожидание своего вылета. Брилёв решил сегодня с нами закончить все вопросы и отпустить в Циолковск. Оттуда его уже и так подгоняют.

Мы выполнили с ним первый вылет — несколько полётов по кругу и предоставили самолёт Зучкову, Морозову и их остальному экипажу.

После обеда, меня и ещё двух штурманов, Брилёв повёл на 43 борт, на котором мы вчера летали. Я не забыл, что обращал внимание техников на странную работу сигнализации выработки баков.

— Фазилыч, как аппарат? — спросил Валентин Иванович у инженера.

— Всё норм. Лампа мигала. Лампу поменяли. Лампа в строю! — весело произнёс Фазилович. — Надолго сейчас летите? — спросил он у меня.

— Маршрут и зона. Часа полтора нас не будет, — ответил я, надевая шлемофон.

— Покемарить успею. Ну, всех благ, — пожелал нам удачи инженер и пошёл в небольшое строение напротив нашего самолёта.

Произвели запуск и медленно порулили на предварительный. В процессе руления, Брилёв предупредил, что сегодня даст мне больше заданий. А ещё, посмотрит, как я захожу на посадку.

— Понимаю, рано. Подстрахую, если что, — сказал Батя, когда нас осматривали на техпосту.

На взлёте проблем не возникло. Всё же, он попроще посадки. Тем более что я его уже отработал сегодня в первом вылете.

— Занимаем 1000 метров и курс во вторую зону, — сказал Брилёв и я, доложив группе руководства полётами, что отвернул в левую сторону.

Не спеша, набираем высоту над Волго-Владимирской поймой. Большое число маленьких островков, зелёные травянистые берега, а слева — сам Владимирск.

Ни с чем не передаваемое ощущение! Хоть это уже не первый полёт во Владимирске, но только сейчас я обратил внимание на свой родной город сверху. Скромный, небольшой, но не менее родной от этого.

Вон площадь Ленина, рядом с которой и девятиэтажка Веры.

— Задумался? — спросил у меня Батя.

— Никак нет, — ответил я. — Сосредоточен.

— Второй разворот, отход на маршрут в зону, — сказал штурман Роман.

Руководитель полётами дал нам разрешение на отворот в зону, и я отклонил штурвал влево.

Не сразу я привык выполнять двойное движение органом управления. Чтобы не раскачивать Ту-16, необходимо выполнять основное движение и вспомогательное, соблюдая небольшую паузу между ними.

— Уже и момент двойного движения поймал. К «туполевцам» пойдёшь после окончания школы? — спросил Батя.

— Надо поступить ещё, — ответил я, выравнивая самолёт по курсу.

На высотомере 650 метров, скорость 450 км/ч. Отчего-то меня дёрнуло проконтролировать топливомер и насосы топливной системы. Ведь там же что-то исправляли вчера.

Лампы насосов первой и второй группы баков погасли. Следом и третья с четвёртой группой.

Приплыли!

— Командир, топливоподкачивающие насосы, — сказал я по внутренней связи.

— Вижу. Управление взял. Возвращаемся. Обороты? — запросил Брилёв.

— 4000. Больше нельзя, — сказал я, держа правую руку на рычагах управления двигателей.

— Знаю. Высота?

— 550, командир. Можем сесть. Самолёт был не полностью заправлен, — подсказал штурман.

— Грачёвка, 010й, отказ насосов. Нужна экстренная посадка, — доложил Брилёв руководителю полётами, и тот сразу же начал разгонять в стороны все самолёты над аэродромом.

— Полоса будет свободна. Шасси, механизация контроль, — громко сказал руководитель.

— Второй, помогай с управлением. Тяжело идёт, — сказал Батя.

Похоже, что и в системе управления какие-то неполадки. Я взялся за штурвал и почувствовал, что он слишком трудно отклоняется.

Начали выполнять разворот в сторону аэродрома. Курс посадки 298° более хорош в этом отношении — на предпосадочной прямой нет населённых пунктов, а только степь.

— Аккуратнее, — с натугой говорит Брилёв, которому, как и мне, очень сложно бороться с тяжёлой машиной.

— Выходим на посадочный курс. Высота 500, — доложил штурман.

— Нормально, нормально! — говорит Брилёв, и я уже вижу перед собой серую полоску взлётно-посадочной полосы.

Но рано я начал расслабляться.

— Левый двигатель встал! — доложил я, почувствовав, что самолёт потянуло в сторону, а обороты двигателя начали падать.

— Встречный запуск! — командует Батя.

— Правый встал! — доложил я, и уже никакой из запусков нам не поможет.

Высота 450 метров и самолёт валится в степь.