В бункерном зале осыпалась штукатурка с потолка и стен. Мелким крошевом покрылся стол яств. Седовласый Арсан Муслимович, полувскинувшись на этот стол, брюхом плотно прикрывал кейс. Максуд стоял на четвереньках. Петр Иванович, Миша и Толстяк Боб сделали стойку: присев, как для танца вприсядку, они смотрели на дверь, где двое их охранников с пистолетами в руках вглядывались в темноту тоннеля.
— Что там? — спросил у них Петр Иванович.
— Ни хрена не видно, — сообщил тот, которого звали Ляхом.
— Почему там темно, а здесь светло? — проявил непонятное любопытство Максуд, переходя наконец из обезьяньей позы в человечью.
— Здесь свой движок, — ответил Миша. И, Петру Ивановичу: — Что будем делать, Петр?
— Уходить, — решил Петр Иванович. — Лях, глянь, что там. — Лях исчез в темноте. Петр Иванович оглядел всех и сказал: — Ай да Глебушка!
— Где мой шофер? Где моя машина? — вдруг заверещал Арсан Муслимович. Кейс он уже цепко держал в руках. Ответил вернувшийся Лях:
— Шофер твой на том свете скучает. — И, Петру Ивановичу: — Похоже, все заведение снесли к чертовой бабушке. Там завал.
— А наш выход?
— Полный ажур, — заверил Лях.
— Тогда пошли, — распорядился Петр Иванович. — Братки первыми, а Миша замыкающим.
И они, согнувшись, пошагали по узкому и низкому тоннелю, освещенному тремя тусклыми лампами.
Серая пыль накрыла плотным одеялом дачный поселок «Сосенки». Оставив джип у ворот, Сырцов и Дима бежали сквозь этот ядовитый туман.
— Скорее, Димка, скорее! Я вычислил, откуда они могут уйти! — прокричал Сырцов на бегу и закашлялся. Дима спросил у его слабо видимого затылка:
— А вдруг еще рванет? — и тоже кашлянул.
— Не рванет! Я фартовый! — сквозь кашель заверил Сырцов.
…Приоткрылся замаскированный в густом кустарнике люк, и первым осторожно выбрался из тоннеля Лях. Сквозь кусты осмотрел не очень пыльные здесь окрестности. Сказал:
— Порядок. Я сейчас машину выгоню и вас позову. — И направился к заброшенной трансформаторной будке, стоящей неподалеку. Отыскал незаметную замочную скважину, вставил ключ, и широкая дверь беззвучно распахнулась. Впритирку к стенкам тесной будки стоял синий микрик. Лях вынул из-под передних колес тормозные колодки, кое-как протиснулся между стеной и боком машины к задней дверце и, упершись в нее, выкатил микрик на волю. Микрик вяло двигался дальше. Лях догнал его, распахнул водительскую дверцу и ручным тормозом остановил. Повернул ключ зажигания. Мотор с готовностью заурчал. Лях негромко крикнул: — Готово! Выходите!
Все шестеро плотной цепочкой пошли к микрику.
…Где-то совсем рядом, в нескольких шагах, какой-то мальчишка провел на бегу палкой по штакетнику. И еше раз провел. Вырвав пистолет из наплечной кобуры, Сырцов кинулся сквозь кусты, на ходу горестно прокричав:
— Опоздали, Димка, опоздали!
Прорвались наконец и увидели семерых, лежавших рядом с микриком, и спину неторопливо удалявшегося человека.
— Стой! — Заорал Сырцов. — Стреляю!
Человек был метрах в тридцати. Он обернулся, тускло блеснувший автомат в его руках был нацелен на них.
— Валюн, — обреченно узнал человека Дима.
— Дима, — откликнулся Валюн. — Скажи Сырцову, чтобы не стрелял. Он вряд ли уложит меня с первого выстрела, а я могу завалить вас сразу.
Валюн был прав, и Сырцов опустил пистолет. Оглядываясь, человек с автоматом все дальше уходил от них. И вот уже скрылся в мелколесье. Завыли, завыли милицейские сирены. Сырцов положил руку на плечо Димы, в брезгливом ужасе рассматривавшего трупы, и сказал:
— Вот и полковник Лапин прибыл. Пойдем встретим.
Пыль малость осела, и было видно, как в неподвижности полковник Лапин без какого-либо выражения на лице изучает аккуратные развалины. Неподалеку от него у своих «рафиков» спокойно покуривали бойцы группы захвата — и не такое видывали. Не отрывая взгляда от кирпичных куч, Лапин поделился с подошедшим Сырцовым:
— Дома соседнего ряда целехоньки. Даже обломки до них не долетели. Только вот стекла… Ничего не скажешь, высокий класс.
— В ста пятидесяти метрах, — не желая восхищаться классной работой взрывников, сказал Сырцов, — семь трупов у лаза, Костя.
— Лаз отсюда? — Лапин кивком указал на развалины.
— Скорее всего.
— Что ж, тогда поглядим.
И глядел, и перечислял, узнавая:
— Петя Клин, Толстяк Боб, — нагнулся, чтобы рассмотреть получше. — Мишка Червяк, бандеролы… А цитрусы откуда?
— А ты не знаешь, — ядовито заметил Сырцов.
— Не знаю, — небрежно подтвердил Лапин и, вдруг заметив кейс, который углом высунулся из-под седовласого, приказал неизвестно откуда появившемуся Юре: — Вытащи-ка из-под него кейс и открой. Ты у нас спец по этому делу.
Недолго возился с цифровым набором Юра. Щелкнули замки, и он поднял крышку. Плотными слоями лежали в кейсе долларовые купюры.
— Смерть птенцу! — выразил свой восторг Юра.
— Закрой, положи на место и позови охрану. Пусть теперь следователь и понятые с этим кладом маются. — Лапин глянул на Диму, похвалил: — Ну и нюх у тебя, Колосов! Взял бы тебя к себе старшим опером, но ведь ты не пойдешь. Артистом-то лучше и почетнее, а?
— Актером, — поправил Дима.
— Актером так актером. Ты, случаем, не видел, кто этих семерых уложил?
Дима незаметно посмотрел на Сырцова. Тот еще незаметнее движением руки распорядился: нет.
— Нет, — небрежно ответил Дима.
— А ты, Жора?
— И я не видел, — подтвердил Сырцов и сам задал вопрос: — Здесь семеро, а сколько под завалами, Костя?
— Чего не знаю, того не знаю. Прибудут эмчеэсники, разберут тут все и подсчитают, — ответил Лапин и, увидя Юру с двумя омоновцами, спросил: — Группу вызвал?
— А то! — неуставно ответил Юра. — Будут через полчаса.
— Ты их дождись, а я пойду общественность успокаивать. — Лапин резко обернулся к Сырцову и Диме: — Да, и посторонним делать здесь нечего.
Дима хотел сказать нечто ядовитое, но Сырцов не дал. Положил ему руку на плечо, сказал сам:
— Может, ты и прав: мы теперь посторонние. Но в порядке одолжения, будь добр, скажи нам, что здесь, по-твоему, произошло?
— В порядке одолжения скажу. — Лапин посмотрел Сырцову в глаза. Недолго поиграли в гляделки. — Крутая криминальная разборка. Не поделили паханы отрасль и территорию.
— Ты уверен? — насмешливо спросил Сырцов.
— А в чем нынче можно быть уверенным? — весело высказал сомнения Лапин. — Версия, Жора, или, точнее, одна из версий.
— Одна. Есть еще и другие?
— Пока нет. Но наверняка будут.
— И наверняка более убедительные, — дополнил Сырцов. И Диме: — Пошли отсюда, Димон. Нам действительно здесь нечего делать.
Дима еле успел скрыться с глаз Лапина, как его вырвало. Деликатно отвернувшись, Сырцов частично солидаризировался с ним:
— И мне от нашего Костика блевать охота.
Василий Андреевич и Игорь Сергеевич мирно сидели в кабинете замоскворецкого офиса «Глобал-транс». Один за столом, другой в кресле. Перед ними у двери стоял Валюн. Не в камуфляже, в штатском.
— Меня засекли, командир, — глухо признался Валюн.
— Кто? — безразлично поинтересовался Лосев.
— Сырцов и наш Димка Колосов.
— Наш. А и вправду наш! — изволил улыбнуться Игорь Сергеевич, а Василий Андреевич не позволил себе отвлекаться:
— Засекли. А что дальше?
— Согласились не стрелять и разошлись.
— Вот так просто и разошлись? — бессмысленным вопросом удивился Лосев.
— Я не убийца, командир.
— А кто же ты?
— Ты хотел, чтобы я стал палачом. И я согласился. Но я не убийца.
— Не нервничай, Валя. Тебя никто ни в чем не винит, — успокоил Игорь Сергеевич.
— Я не мог знать, что эти двое выскочат, — пытался объяснить Валюн.
— Мы все поняли, — сказал Василий Андреевич. — Иди отдохни как следует.
— И поспи, наконец, — добавил Игорь Сергеевич.
— Поспишь тут, — тоскливо понял Валюн. — Семеро сразу и объявятся.
— Велика честь для них. Они у черта в котле уже варятся. Им к тебе являться некогда. — Игорь Сергеевич выпростался из кресла, подошел к Валюну, обнял за плечи. — Иди, усни. Ты отработал безупречно.
— Я устал, начальники, — признался Валюн и, не прощаясь, ушел.
— Что делать будем, Игорь? — спросил Лосев.
— Ждать, Вася. И не ждать даже, а пережидать.
— Сырцов не ждет. И пережидать, я думаю, не будет.
— Будет. Теперь, когда он соединил Лапина с нами, поднимать общественность на ноги ему сыщицкая солидарность не позволит.
— Считаешь, он твердо уверен в наших контактах?
— Тебе же Костя сам сказал. Он в таких вещах не ошибается.
— А что дальше? — ответа на этот вопрос Лосев не получил, помолчали. — Вот уж от кого такой прыти не ожидал, так это от Колосова. Волчонок. Сущий волчонок!
— Он не волчонок, Вася. Он молодой, чрезвычайно сообразительный пес при безжалостном волкодаве Сырцове.
— Выходит, мы волки, Игорек?
— Выходит.
— А волки, говорят, санитары леса.
Иван Александрович сидел в любимой своей беседке и привычно смотрел на воду. Музычка тихо играла в доме, тихо, но отчетливо, потому что, услышав певца, который пел о том, что он не горит желанием лезть в чужой монастырь, Иван Александрович резко поднялся, раздраженно ударил кулаком по перильцам парапета и направился к распахнутым дверям гостиной. Там, раскинув бумаги по журнальному столу, тихо обсуждали нечто неотложно важное Ирина Игнатьевна и Захар Захарович, не слушавшие и не слышавшие певца, который теперь требовал, чтобы мир прогнулся под него со товарищами.
— А почему он гордится тем, что не горит желанием лезть в чужой монастырь? — злобно спросил присутствующих Иван Александрович.
— Кто — он, Иван? — оторвавшись от бумаг, недовольно поинтересовался Захар Захарович.
— Да певец этот, который поет. И вообще зачем лезть в чужой монастырь? Или он женский? Есть хорошая поговорка со смыслом: со своим уставом в чужой монастырь. А тут… Кто эту жеребятину сочинил?
— Сам певец, Иван, — ответила Ирина Игнатьевна. — Патриарх российского рока Андрей Макаревич. Недавно вся страна отметила его пятидесятилетие.
— Дальше — еще хлеще, — вступил в беседу Захар Захарович. — «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас». Я в священном ужасе пытаюсь представить картину этого обоюдного прогибания и ни хрена не понимаю. Перемена поз во вселенском половом акте? Головоломка для дураков? А может, глубокая современная философия, которую нам, старикам, уже не дано понять?
Иван Александрович рванулся к аудиосистеме и вырубил звук. Повторил поговорку:
— Со своим уставом в чужой монастырь… — И пошел к дверям.
— Ты чем-то расстроен, Иван? — тревожно спросила Ирина.
— Я не рояль, чтобы расстраиваться.
— Что случилось? — голос Ирины прозвучал еще тревожнее.
— Спроси своего персонального детектива, он лучше знает, — в раздражении, не подумав, брякнул Иван Александрович, но тут же спохватился, вернулся, поцеловал Ирину в затылок и заверил: — Шучу, шучу, Ирок. Ни о чем не беспокойся, все в порядке.
И на квартире Сырцова троица: он сам, Дима и Александр Иванович.
— Не подумайте, что это каким-то образом связано с Ольгой, — страстно вещал Дима. — Но я знаю, знаю: Лосев — главный!
— Не подумали, — лениво успокоил Сырцов. — А дальше что?
— Его каким-то образом надо изолировать!
— Убить, что ли? — спросил Александр Иванович.
Дима со страхом посмотрел на него и сказал упавшим голосом:
— Я не знаю, как. Но только не убивать. Никого нельзя убивать.
— Вот сейчас ты прав. Нельзя убивать, — согласился Александр Иванович. — Но они убивают. При минимуме прямых доказательств, Жора, у нас один выход: общественный скандал. Для информационного шухера собранного Димой и тобой материала более чем достаточно.
— Нет, — твердо решил Сырцов.
— Почему? — удивился Дима.
— Тот же вопрос, — поддержал его самый старший товарищ.
— Вся эта сенсация в нашей прессе превратится в очередное выливание помоев на головы ментов. Наших бывших коллег, Александр Иванович, — с горечью сказал Сырцов. — Проморгали! Потворствовали! Срослись! Я не хочу этого.
— А я хочу? — неизвестно кого спросил Александр Иванович.
— Придумайте что-нибудь! — не выдержав, заорал Сырцов.
— Легко сказать — придумайте, — проворчал учитель и друг.
— Но надо же что-то делать! — плачуще воскликнул Дима.
— Надо, — согласился Александр Иванович.
…Был поздний вечер, когда «альфа-ромео» подрулила к Сырцовскому подъезду. Ирина Игнатьевна поднялась на лифте и решительно позвонила. Бесстрашный Сырцов без сакраментального «Кто там?» распахнул дверь и, увидев сосредоточенно ненавидящее лицо посетительницы, в предчувствии беды обреченно произнес:
— Здравствуй. Заходи.
— Здравствуй, — пришлось ответить Ирине Игнатьевне. Она не желала входить, она заняла место у порога. — У меня нет желания заходить к тебе.
— Но ты пришла. Для чего? — нейтрально поинтересовался он.
— Задать тебе несколько вопросов, касающихся благополучия моей семьи.
— Мне кажется, насчет благополучия тебе не стоит беспокоиться.
— Ты еще по своей привычке подходящие стишки мне прочти.
— Пока не подыскал соответствующих моменту. Задавай свои вопросы.
— Что ты сделал такого, от чего мой муж сегодня впал в состояние полной депрессии?
— Я ничего такого не делал. Может, он сам сделал такое, что оказался в депрессии? А проще, вероятно, спросить об этом его врача.
— Иван Александрович сказал, что ты лучше знаешь ответ на этот вопрос.
— Да, я знаю ответ на этот вопрос. Но не буду говорить.
— Так постыдна твоя роль в этом деле?
— Так постыдно дело, в которое замешан твой муж.
— И ты предпринял все, чтобы опорочить моего мужа?
— Я сделал все, чтобы раскрыть это дело.
— Для этого пришлось даже переспать со мной?
— Ты уже не о том, Ирина.
— О том, мой гениальный детектив, о том! Уложить в койку слабую на передок дамочку, не отходя от койки, вывести на откровенность или, как там у вас говорится, распотрошить ее и все выведать для дела.
Она развернулась и пошла к лифту.
— Зачем ты приходила. Ирина? — тихо спросил у ее спины Сырцов.
Она нажала на кнопку и, не оборачиваясь, ответила:
— Сказать, что я больше сюда никогда не приду.
Вот и все. Переспали несколько раз второпях и разбежались? Нет, не так. Была человеческая тяга друг к другу (помимо койки), было радостное и захватывающее ожидание встреч, было мгновенное и сладостное — до падения диафрагмы — счастье этих встреч. Было. А сейчас? Ушла окончательно возненавидевшая его женщина, жизненные устремления которой для него неприятно ясны и неприемлемы. Ушла, и все. Сгинул морок влюбленности. Сырцов вернулся в квартиру и вышел на балкон. Внизу, кровавя красными огнями тихий переулок, уходила, комфортно покачиваясь «альфа-ромео».
После любовных утех он отвалился на подушку, закинул руки за голову и прикрыл глаза, а она, выпроставшись из-под легкого одеяла, встала, натянула на себя халатик, взяла сигарету и зажигалку с туалетного столика, отошла к окну и закурила. Он, почувствовав ее отсутствие рядом, быстренько прозрел, отыскал трусы и поспешно влез в них под одеялом. Неслышно подошел к ней и, слегка согнувшись, положил подбородок на ее плечо. За окном прямо напротив желтел одинокий ночной фонарь. Он краем глаза видел освещенные скудным светом нежную щеку, прямой короткий нос четких линий, с насмешливо приподнятым уголком рот. Она, глядя на фонарь и вышвырнув сигарету в форточку, сказала:
— Ты счастливый, Димка.
— Это ты меня осчастливила, — подтвердил он.
— Ты счастливый, потому что молодой.
— Я твой ровесник, Оля. Мы оба молодые.
— Нет, я старая, — не соглашалась она. — Ты до конца жизни будешь молодым, а я, и не старая, была, есть и буду старой.
— Мы слегка кокетничаем, да?
— Нет, Дима, нет. Ты молодой, и тебе все в радость: учеба, работа, успехи и неудачи, смех и слезы. Поэтому и счастливый. Ты отдаешься жизни, ты погружен в жизнь, ты без оглядки живешь жизнью. А я со стороны ищу, высматриваю — где оно, счастье? И от одного к другому: может, это, может, совсем другое, может, нечто третье? Вроде нахожу, а потом понимаю: опять не то. Так и будет до конца.
— Я — опять не то? — тихо спросил он.
Она освободилась от его подбородка, поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать в губы.
— Ты так ничего не понял, дурачок. Я просто очень хочу быть молодой и счастливой. И очень боюсь мимолетности нашего счастья.
— Так, как случилось у тебя с Лосевым? — бестактно и ревниво задал он вопрос. Но Ольга не обиделась. Она со всепрощающей улыбкой глядела на любимого мальчишку.
— Так, как сейчас, у меня не было никогда. И я вцепилась в тебя когтями и зубами, и ты не избавишься от меня. И очень прошу: хватит разговоров о Василии.
— К сожалению, от этих разговоров не уйти. Они только начинаются.
— Он не преступник, Дима. Он фанатик, несчастный фанатик.
— Ты жалеешь его, Оля. До сих пор жалеешь. А его жалеть нельзя.
— А тебя можно? — тонким голосом спросила она и поцеловала его мочку уха, шею, ямку на подбородке. Он легко подхватил ее на руки, она обняла его за шею и прижалась щекой к мощному плечу. Потом он осторожно отнес ее на кровать, уложил под одеяло, а затем и сам забрался под него.
Ранним утром он вошел в свой кабинет, где уже ждал Юра. При виде начальства Юра вскочил со стула. Лапин, на ходу приобняв его за плечи, прошел к столу, уселся сам и распорядился:
— Ты что вскочил? Сиди-сиди. В ногах правды нет. Так что у тебя там срочного?
— Особо срочного — ничего. Просто мне кажется, что вам будет интересно эту справку прочесть.
— Какая еще справка?
— О результатах разборки завалов в «Соснах». Она короткая, хотите, я прочту?
— Своими словами, Юра.
Юра отложил бумажку в сторону, глядя в столешницу гостевого столика, доложил:
— При разборке завалов поисковой группой были обнаружены обломки новейшего оборудования для производства высококачественного героина, около восьмидесяти килограммов готовой продукции и до полутора тонн сырца-полуфабриката.
— Ничего себе! — удовлетворенно удивился Лапин. Юра наконец поднял голову. Он смотрел Лапину в глаза, когда говорил:
— Под завалом находились также восемнадцать трупов выходцев из Средней Азии. Все они — нелегалы без права проживания на территории России.
Кончив речь, он продолжал глядеть Лапину в глаза.
— Что ты смотришь на меня? — надсадно и тихо спросил Лапин. — Я их, что ли, убил?
Гнилая, по образному выражению владельца, «шестерка» миновала торжественные ворота и аллеей покатила к дому-дворцу, из окна которого с высоты второго этажа за ней наблюдал Иван Александрович. Бесшумно к нему подошла Ирина Игнатьевна, стала рядом и нервно поинтересовалась:
— Ты кого-то ждешь, Иван?
— Жду. Вон его, — он кивком указал на остановившуюся у парадного подъезда «шестерку», из которой со старческим трудом выбирался Александр Иванович.
— Ты его сам пригласил?
— Он сказал, что хочет поговорить со мной, и я его пригласил сюда.
— Зачем ты это сделал?
— Пригласил-то? Он мой друг, Ира.
— Он твой злейший враг. Вместе со своим дружком Сырцовым.
— Позволь мне самому знать, кто мой друг и кто мой враг. — Он не смотрел на нее. И в окно не смотрел. Вообще никуда не смотрел. Стоял, думал.
— Мне уйти? — догадалась она.
— Да, — жестко подтвердил он и направился к лестнице встречать гостя. На галерее, опоясывающей весь этаж, встретились. На мгновение замерли в нерешительности и все же обнялись.
В обширном кабинете был уже накрыт передвижной стол. Разноцветные напитки в разнообразных бутылках, изысканная закусь, воды на любой вкус. Еще в дверях Иван Александрович спросил:
— Как всегда, водочки, Саня?
— Рановато, конечно, но выпью. Для храбрости.
— По-моему, ты и без водочки не трус.
— Не скажи.
Они уселись за стол, и Иван Александрович разлил по стопкам из запотевшего графина прозрачнейшую отраву. Разлил и поделился:
— А мне она не помогает. Ни от чего, ни для чего.
— Просто больше пить надо, Ваня. Ну, будь.
Чокнулись, синхронно выпили. Слегка закусили, и Иван Александрович приступил к разговору.
— С чего начнем нашу беседу?
— Знал бы с чего, уже бы начал. Разливай по второй.
Разливая по второй, Иван Александрович слегка удивился:
— Ты же настоял на этом разговоре, а не я.
— Да, я, — согласился Александр Иванович. — Я хочу поговорить с тобой открыто и честно до конца. Но во имя чего? Давай-ка по второй.
Выпили и по второй. Неопределенность истомила, и Иван Александрович, решительно хлопнув ладонью по столу (задребезжала задетая тарелка), в черном кураже предложил:
— К «открыто» и «честно» ты не решился добавить «беспощадно». Не жалей меня, Саня, ведь я все же мужик. Начинай разоблачать.
— Я не Зюганов, чтобы разоблачать. Да и разоблачать следует только тогда, когда разоблачаемый уверен, что его не разоблачить. Я многое знаю, и ты знаешь, что я знаю это многое.
Не спросясь, Иван Александрович разлил по третьей. Спросил:
— Когда вы с Сырцовым докопались до меня?
— Мы не докапывались до тебя, мы просто копали. А понял я, что ты замешан в этом деле, после того, как твои бойцы для устрашения изметелили Жорку. Чтобы Жорку испугать, надо было метелить не его, а меня. Вот тогда он, может быть, и испугался бы. Я думаю, что твои командиры и хотели это сделать. Судя по акциям, о которых мне известно, они неплохие психологи. А ты не позволил бить своего давнего приятеля. Так, Ваня?
— Давай по третьей, — не отрицая и не подтверждая сказанное, предложил Иван Александрович. — Ты круто выходишь из своей нормы. С чего бы это?
— Чтобы быть откровенным с тобой до конца.
Чокнулись и выпили, уже забывая закусывать.
— Начинай, — скомандовал Александр Иванович.
— Не люблю монологов.
— Это ты-то? — скромно удивился Александр Иванович. — Обычно я только и делал, что слушал твои витиеватые и темпераментные монологи.
— Это не монологи, Саня. Это моя атака на собеседника. Чтобы ему некогда было возразить или опровергнуть. А тебя сбивать с толку я не хочу. Задавай вопросы.
— Заскорузлый ментовский вопрос: когда ты команду создал?
— Два года тому назад. Я был в удачном начале своего дела. И тут на мое любимое детище, Тульское объединение сельхозартелей и перерабатывающего комбината, накатила криминальная саранча. Да так, что вся структура чуть не рухнула. Тогда я и обратился за помощью к людям, которые имели серьезный боевой опыт и которым я безгранично доверяю. Ты говоришь — создал. Нет, Саня, все создалось само собой. Думали и считали, что после первой операции поблагодарим друг друга и разбежимся. Но не тут-то было. Чем удачнее и шире развивалось мое дело, тем чаще наезжала на мои предприятия уголовщина. В отличие от нефтяных магнатов и банкиров я беззащитен. Я производитель. У меня многоступенчатый конвейер — от и до. И на каждой ступени я уязвим. Волей-неволей пришлось одноразовую группу преобразовать в четко структурированную постоянную команду.
— Добавь еще один эпитет: нелегальную, потому что методы борьбы твоей команды нарушают все законы.
— А кто в нашей стране не нарушает законы?
— Я, — скромно признался Александр Иванович. — И большинство моих сограждан.
— Потому что ни хрена не делаете! — вдруг заорал Иван Александрович. — А мне, деловому и что-то создающему человеку, ваши законы, которые успешно используют в свою пользу бюрократия и криминал, вставляют палки в колеса.
— И ты, как я понимаю, не считаешься с ними?
— Да. С теми, которые мне мешают.
— Скоро тебе начнут мешать все законы, и тебе захочется жить только по своим. Приватные законы начнут действовать в мире, в котором уже есть свои законы.
Иван Александрович вскочил из-за стола и заходил по кабинету. Вспомнил вдруг:
— Значит, со своим уставом в чужой монастырь? Нет, Саня, монастырь этот мой, и я хочу, чтобы в нем был порядок.
— Который наведет твоя опричнина?
Иван Александрович замер и спросил тихо:
— Зачем ты так о замечательных парнях?
Встал и Александр Иванович. Стояли друг напротив друга.
— Не имеет значения, какие они — замечательные или не очень. Они — члены тайной организации. А тайная организация сама по себе преступна, ибо бесконтрольна и всегда имеет неотвратимую тенденцию к саморазвитию и присвоению все больших и больших функций.
— Команда под моим постоянным контролем, — заметил Иван Александрович.
— Сначала твоя команда защищала тебя и твои интересы, обезопасила наиболее близких твоих коллег и компаньонов, потом провела ряд карательных акций по уничтожению киллерских сообществ, которые угрожали вам всем. Это, понятно, под твоим контролем. А беспредел, который позволили себе твои замечательные парни, борясь с наркобаронами, тоже твоя инициатива?
Не ответил на вопрос Иван Александрович. Нашел только слабое оправдание:
— Но ведь как-то надо бороться с этим наркотическим бедствием, захлестнувшим страну?
— Ценой крови четырех девчушек и восемнадцати беззащитных азиатов?
— Перестань! — опять заорал Иван Александрович.
— Не перестану. Лес рубят — щепки летят? Но мы не в лесу, и люди — не щепки. Совсем недавно я на яхте с восторгом слушал тебя, когда ты рассказывал о своих планах создать на Волге новый город, некий храм беззаботности и радости. Теперь я не хочу этого храма. Мне не нужен Лас-Вегас на крови. — Не смотрели уже друг на друга. Стояли, молчали. И вдруг Александр Иванович бойко предложил: — Давай-ка, Ваня, по четвертой. Пойдем за стол.
Уселись. Теперь разливал Александр Иванович. Ни с того ни с сего Иван Александрович вдруг вспомнил и ужаснулся:
— Ты же за рулем, Саня!
— Не страшно. Я обратно потихоньку. А остановят, права отберут — ну и черт с ними. Все равно моя телега вот-вот сама по себе развалится. — И поднял стопку. Спросил: — За что пьем?
— За дружбу. — Иван Александрович решительно хватанул стопарь, подышал немного. — А дальше что?
Александр Иванович, выпив и закусив, загадочно ответил:
— Дальше — тишина.
— Понятнее можешь? — попросил Иван Александрович.
— А что тут понимать? Ты окончательно и бесповоротно распускаешь свое войско, а мы с Жоркой молчим до поры до времени.
— До какой поры, до какого времени?
— До того, когда у тебя вновь возникнет желание создать нечто подобное.
Неожиданно Александр Иванович поднялся и — ни до свиданья, ни прощай — направился к двери. Ушел.
Он проиграл. Кому? Он проиграл себе. Себя проиграл. Не страх перед возможным возмездием овладел им — ужас. Ужас от содеянного и от последствий содеянного. Он встал — слегка качнуло, ибо был пьян с непривычки — подошел к письменному столу и набрал тычками в телефонную клавиатуру нужный номер. Подождал недолго:
— Жозя? Как можно быстрее собери всю нашу наличность во всех возможных местах и срочно с нею ко мне… Объясню все, когда приедешь.
…Гнилая «шестерка» так лихо сделала правый поворот, что, въезжая во двор, правой дверцей слегка зацепила каменный край арки. Во дворе она, нагло нарушая здешние правила, миновала стоянку и остановилась в полуметре от окон Сырцовского офиса. В кабинете офиса частный детектив Сырцов со значительным видом беседовал с богатой, если судить по бриллиантам и сапфирам в ушах, на шее и на пальцах, молодящейся клиенткой. Экстраординарный шум мотора совсем рядом привлек его внимание. Он глянул в окно и увидел знакомую «шестерку», из которой никто не выходил. Но кто и что в салоне — не было видно из окна. Сырцов расплылся в механической улыбке и сказал:
— Пардон, мадам. Вы позволите мне отлучиться на пару минут?
По-своему поняв причину необходимой отлучки, дама изволила пошутить:
— Никогда не следует бороться с капризами организма, Георгий Петрович.
Сырцов подскочил к «шестерке», распахнул переднюю дверцу и увидел Александра Ивановича, который, уткнувшись лицом в руки, сложенные на рулевом колесе, никак не отреагировал на дверной щелчок.
— Александр Иванович, что с вами? Вам плохо? — в тревоге осведомился Сырцов, но тут же, уловив знакомый аромат в салоне, все понял: — Да ты пьяный, Дед!
— Выпимши, — уточнил Александр Иванович, на этот раз не рассердившийся из-за Деда, и продолжил ни к селу ни к городу: — Дедушка, голубчик, сделай мне свисток.
— Ничего себе выпимши! — изумился Сырцов. — Стишок— то к чему?
Наконец-то Александр Иванович оторвал голову от баранки, чтобы глянуть на Сырцова.
— Не выполнил я вечную просьбу всех настоящих и бывших милиционеров. Я не смог сделать тебе свисток, Жора.
— А яснее? — насторожился Сырцов.
— Я пожалел его.
Вот тут и влез в «шестерку» частный детектив, чтобы усесться рядом с учителем и другом.
— Мы с Димой с облегчением переложили груз ответственности на ваши плечи…
— На хилые, старческие плечи сентиментального маразматика, — перебив, уточнил учитель и друг. Но ученик, не приняв реплику во внимание, продолжил:
— Поэтому вы имели полное право решать, какие шаги предпринимать. Что вы решили, Александр Иванович?
— Я не только решил, но уже предпринял, Жора.
— Я могу узнать, что именно?
— Можешь. Он безоговорочно распускает команду, а мы с тобой молчим в тряпочку.
Сидели в тихом размышлении оба. Но особо задумываться им не позволили. На ступеньках офиса объявилась дамочка-шутница, которая, видимо, увидела в окно, как Сырцов садился в машину. И продолжила шутить: с материнскими интонациями в голосе позвала непослушного мальчика:
— Георгий Петрович, домой!
Александр Иванович наклонился, чтобы увидеть дамочку. Увидел и тихо восхитился:
— Бриллиантов-то, бриллиантов! Грабануть бы ее в темном переулке!
— Такие по темным переулкам пешком не ходят, — также полушепотом заметил Сырцов и в полуоткрытое оконце — уже громко: — Еще сто двадцать секунд, Эльза Эммануиловна!
— Но не больше, — опять же по-матерински согласилась дама и вернулась в офис.
— Что скажешь, Жора? — не вытерпел Дед.
— Пожалуй, это единственный разумный выход, Александр Иванович. Главное теперь, чтобы этот роспуск прошел без эксцессов.
— Он дал гарантии. А в его слово верю.
Сырцов глянул на Александра Ивановича и открыто, весело, от души улыбнулся.
— И хватит казниться. Вы — мудрый герой. Или геройский мудрец. Выбирайте что хотите, — рассмотрел припухшие глазки учителя. — До дому за рулем доберетесь? А то поспите у меня на диванчике, и вечером я вас сам доставлю.
— А ну, вылазь из машины! — приказал Дед. — Что ты со мной нянчишься, как со впавшим в детство? Вали, вали!
Сырцов выбрался из «шестерки». Александр Иванович включил мотор и уже на заднем ходу, противореча сам себе, оповестил мир и Сырцова:
— Я еще не старик!
Скромный «фольксваген» беспрепятственно миновал торжественные ворота и подъехал к боковому входу дома-дворца — Василий Лосев здесь был своим. Он взбежал на крылечко, привычно прошел коридором и оказался в нижнем салоне, где, сидя в кресле и глядя на экран, не смотрела телевизионное действо Ирина Игнатьевна. Чтобы не напугать ее своим бесшумным появлением, Василий поздоровался от дверей.
— Здравствуйте, Ирочка.
Ирина Игнатьевна обернулась, встала, подошла к нему, по— родственному поцеловала в щеку:
— Здравствуй, Васенька. Он и тебя вызвал?
— И меня, — подтвердил он. — Значит, был уже кто-то. Кто, если не секрет?
— Не секрет. Дружок его, отставной мент. А потом Изя, Иосиф Михайлович.
— И как он после этих разговоров?
— После этих разговоров он пьян, как сапожник.
— Этого не может быть, потому что не может быть никогда, — не поверил Василий. Ответно поцеловал в щеку Ирину Игнатьевну и, рысью добежав до лестницы, взлетел по ней.
Иван Александрович лежал на кабинетном диване и смотрел в потолок.
— Дядя Ваня, это я! — криком предупредил о своем появлении Василий.
Скинув ноги с дивана, Иван Александрович перевел себя в сидячее положение.
— Дядя Ваня, — повторил он. — Ты единственный в этом мире, кто называет меня так. Дядя Ваня, герой чеховской пьесы, чье имя вынесено в название. Герой! Я похож на него, Вася?
— По-моему, нисколечко.
— А по-моему, похож. Я тоже промахнулся. Вот что, племянничек. Там, у письменного стола, кейс. В него Изя подсобрал кое-что. Ты, не обижая, расплатись с ребятами так, чтобы им хватило на адаптацию в тихой мирной жизни. За год, я думаю, они отойдут, успокоятся и приспособятся.
— И это значит… — замолк на грозном полуслове Василий.
— И это значит, что я решил окончательно ликвидировать твою команду.
Василий в гневном ужасе смотрел на дядю. Тот спокойно выдержал этот взгляд.
— Мы сдались на милость победителя, дядя Ваня?
— Да, мы сдались, — подтвердил Иван Александрович.
— Вас мучит совесть из-за пролитой крови четырех продажных девок и восемнадцати подлых чучмеков, которые с удовольствием готовили отраву для наших молодых? Эту кровь я беру на себя.
— Такая кровь не передается. Она легла на меня и не смывается.
Поначалу Василий говорил негромко, а теперь повысил голос. Он уже был обвинителем, вознесшимся над сидящим на диване обвиняемым.
— Вы уже забыли, что сделала наркота с вашей племянницей и моей сестрой. Вы забыли о моей маме и вашей сестре, которая не от сердечного приступа умерла — от горя. Вы забыли о десятках, сотнях хороших людей, безжалостно убитых уголовной мразью, которой мы теперь позволим безнаказанно княжить на нашей земле. Или испугались?
— Да, я испугался, — опять согласился Иван Александрович.
— Кого? Отставного мента Сырцова и актеришки Колосова? Да, у нас вышли промашки и с излишней щеголеватостью волжской операции, и с поспешным использованием радиоцентра в акции против Чебакова, за них-то эти двое и уцепились. Моя вина. Но пойми, дядя Ваня, все остальное я держу в своих руках. Люди, которые могут всерьез нам угрожать, под контролем: они или на прочной связи со мной или под дамокловым мечом компромата. А этих двоих следует надежно изолировать.
— Ты дипломатично говоришь только о двоих, — Иван Александрович встал с дивана и почти вплотную подошел к Василию. — Но в уме держишь и третьего, моего дружка Саню. Да и про Ольгу не забудь, которую ты в свое время снял с иглы…
— Об Ольге не надо! — яростно потребовал Василий.
— Нет, надо! — тоже заорал Иван Александрович. — Она — единственный человек, которого мы, а конкретнее ты, спасли. Главное же наше дело было — уничтожать. Я, ты, ребята, все мы — команда обиженных и смертельно уязвленных. Нам кажется, что мы боремся с несправедливостью, а на самом деле — мы мстим. Что же, продолжать все это, для начала надежно изолировав Саню, Сырцова, Колосова, Ольгу? Кстати, надежно изолировать — это убить? А, Вася?
— Я пойду, — решительно заявил Василий, что-то ища глазами. — Где этот кейс? А, вот он.
Василий подошел к письменному столу, поднял с пола кейс и направился к дверям.
— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросил Иван Александрович.
— Я не вправе обсуждать приказы, дядя Ваня.
Он вошел в свой кабинет в Замоскворечье и положил на стол перед ожидавшим его прихода Игорем Сергеевичем тяжелый кейс, а сам уселся за свой стол.
— Что здесь? — кивнув на кейс, поинтересовался Игорь Сергеевич.
— Деньги. Сумма, достаточная для того, чтобы ребята год жили безбедно.
— Они и сейчас живут безбедно.
— Без команды им первое время будет трудно.
— Как без команды?
— А так. Команда распускается.
— Это его окончательное решение?
— Да. Ты подготовься, прикинь, сколько кому, собери всех, поблагодари и объяви о роспуске. И пусть уходят, куда хотят.
— Куда им уходить? — удивился Игорь Сергеевич. — Большинство из них добросовестно трудятся в легальной и доходной фирме «Глобал-транс», которая работает и будет работать.
— В общем, ты разберись. Я не могу.
Игорь Сергеевич умело открыл кейс и одобрил:
— Ого! Щедро. И на расчетные, и на подъемные хватит по первому разряду.
— Все кончено, Игорек. Все кончено, — сказал Василий.
Игорь Сергеевич тщательно закрыл кейс и предположил:
— А, может, это к лучшему, Вася?
— Ты прав. Лучше все закончить. Ну, я пойду.
— Ты куда?
— Прогуляюсь. Теперь у меня свободного времени навалом.
Он вышел из «Глобал-транса» и уселся в свой «фольксваген». Еще только смеркалось, но уже зажглись веселые огни вечерней Москвы.
Окончательно стемнело, когда почти одновременно объявились у входа в редакцию «Женщина во всем» Ольга и Дима. Она вышла из подъезда, а он прибежал от метро.
Из «фольксвагена», который был припаркован метрах в двадцати от входа, за ними наблюдал Василий Андреевич Лосев. Пистолет с глушителем лежал у него на коленях. Он видел, как Дима взял ее руки в свои. Он видел, как они улыбались друг другу. Он видел, как они целомудренно поцеловались. Он видел, как они оживленно заговорили. Но не слышал о чем.
— Проводишь меня — и в общагу. Отоспись, у тебя завтра важный день, — говорила она.
— Скажи просто: папа-мама из фазенды в фатеру пересилились, — говорил он.
— Как всегда, ты прав. Ну и что? Надо же мне показать, что я о твоем здоровье беспокоюсь.
— Вот о моем здоровье как раз меньше всего беспокоиться надо. — Он легко приобнял ее за плечи, и они пошли от ярко сияющего подъезда в полутьму редко освещенного слабыми фонарями переулка. Они уже спускались к бульвару, когда мимо промчался легковой автомобиль.
— По-моему, это Васина машина, — тревожно решила Ольга.
— Вечно тебе мерещится твой Вася, — с плохо скрытым раздражением заметил Дима.
— Нет, это точно его «фольксваген»!
— Никак не можешь его забыть.
Ольга остановилась. Остановился и Дима. Твердо глядя ему в глаза, она сказала:
— И не забуду. Он, по сути, спас мою жизнь.
— Ты не хочешь рассказать мне об этом? — ласково спросил он.
— Расскажу, обязательно расскажу. Но потом. Ладно, Димочка?
Они уже шли меж дерев. Он вздохнул и согласился недовольно:
— Потом так потом.
Она вдруг задала вопрос. Не ему, не себе. Просто задала вопрос:
— Почему облагодетельствованным никогда не удается полюбить своих благодетелей?
— Чего не знаю, того не знаю. Меня еще никто не облагодетельствовал.
А Ольга попыталась догадаться:
— Наверное потому, что благодеяние — всегда укор и напоминание облагодетельствованному о его ничтожности и преступной беспомощности.
Механический Дима вознес девицу в шортах и лифчике на свой пьедестал и коряво начал расстегивать на ней лифчик. Исполнительница роли девицы — Ксюшка — незаметно для зрителей помогала ему. Конечно, судорожно и не особо пластично все это получалось, но чего в конце концов от скульптуры требовать. Пошел занавес. Рядовые зрители — не то что премьерные. Их не особо восхитишь авангардными новациями. Вызвали актеров пару раз (скульптура теперь не могла раскланиваться, она твердо стояла на постаменте) и, как всегда торопясь, потянулись к выходу. Зал опустел. И после этого вновь раскрылся занавес для проветривания сцены, на которой стоял одинокий механический Дима. Погас свет в зале, погасла рампа, погасли софиты. Тьма поселилась в театре, полная тьма.
И вдруг четкий луч одинокого софита вырвал из тьмы беломраморную скульптуру. Невидимый человек спустился (были слышны его шаги) по лесенке от будки осветителей на сцену. Человек попал в полосу света. Василий Андреевич Лосев долго-долго рассматривал механического Диму. Потом достал из-под мышки пистолет с глушителем. Еле слышно прозвучали четыре выстрела. Скульптура, будто для объятий, в последний раз протянула руки и замерла.
Начальственный столик демократично стоял не на сцене молодежного театра, а в зрительном зале впритык к оркестровой яме. За столиком сидел благодушный Захар Захарович и с видимым удовольствием разглагольствовал перед вразброс рассевшейся в зале труппой:
— И, завершая наш разговор, еще раз предупреждаю: к пятнадцатому августа все, я подчеркиваю, все — со студенческим разгильдяйством покончено — должны быть в театре. До первого ноября, до официального открытия нашего театра, мы должны быть полностью готовы, и понадобятся два месяца титанического труда, чтобы все получилось, как задумано. А пока, на нынешнем этапе работы, у меня масса претензий как к своим студентам, так и к тем, кто только что пришел в нашу труппу, решив соединить свою судьбу с судьбой рождающегося на глазах театральной общественности нового коллектива…
Предъявить конкретные претензии ему не позволила заполошная секретарша, ворвавшаяся в зал с мобильником в руках.
— Захар Захарович, звонят! — плачуще объявила она.
— Я же распорядился, чтобы меня не беспокоили! — злобно напомнил он. — И специально для этого оставил свой карманный телефон в кабинете.
— Но они звонят беспрерывно! И тот, и этот. Наверняка что-то случилось.
В подтверждение этих слов мобильник в ее руках мелодично забренчал.
— Дайте мне его, — приказал Захар и, взяв трубку, сообщил в микрофон: — Да… Да…
Замолк надолго и после молчания завизжал, как зарезанный:
— А ваша хваленая охрана где была, я спрашиваю, где была охрана?! — И опять слушал, а дослушав, сник: — И я не знаю, что делать.
Он отключил мобильник, положил его на стол и обхватил голову обеими руками.
— Что случилось, Захар Захарович? — участливо спросила храбрая Ксюшка.
Захар Захарович вернул руки на стол, оглядел зал ошалевшим взором и сообщил:
— Какой-то хулиган расстрелял скульптуру последнего акта. Мастер говорит, что на восстановление понадобится не менее десяти дней. А спектакли завтра и через два дня, в воскресенье, — проплакал он и опять схватился за башку. И, видимо, в связи с этим действием его осенило: — Димочка, лапочка, кисонька, ученичок мой любимый, выручи старика, а?
— Выручу, — решительно сказал Дима. — Но разрешите мне сейчас уйти.
Он ушел и пришел. Пришел к дому, где жил Лосев. Он слушал гудки домофона, когда рядом остановился новенький «субару», из которого выбрался Игорь Сергеевич, направился к Диме и спросил:
— А вы что здесь делаете, Дима?
— Я ищу Василия Андреевича Лосева, Игорь Сергеевич, — ничуть не удивившись его появлению, ответил Дима. — Хочу с ним поговорить.
— О чем, если не секрет?
— Хочу узнать, почему он стрелял в скульптуру, а не в меня.
— Ничего не понял, но пойдемте. У меня есть ключи. Он, наверное, загулял после вчерашнего и теперь беспробудно спит.
Квартира была пуста, постель не тронута.
— Где же он? — сам у себя спросил Игорь Сергеевич.
— Вы ему звонили?
— Ни один телефон не отвечает.
— Может, он на вашей загородной штаб-квартире?
— Все-то вы знаете, Дима. Что ж, поедем туда.
Неприступные ворота были распахнуты настежь.
— Господи, он вырубил охранную систему, — выруливая во двор виллы, подавленно сказал Игорь Сергеевич. И тормознул прямо у открытой двери входа.
Они бегом преодолели коридор и ворвались в каминный зал. Все здесь было в порядке: чисто, прибрано, расставлено по местам, даже дрова в камине были уложены в аккуратный маленький колодец. В одном из парных кресел мирно полулежал Василий Андреевич Лосев, откинув голову на спинку. Но кровь разрушала мнимый порядок: чтобы превратиться в лужу на полу, она от места на груди, под которым сердце, стекла по белоснежной рубашке. Но случилось это давно — лужа покрылась коричневой пленкой.
Игорь Сергеевич и Дима подошли к трупу почему-то на цыпочках. Пистолет лежал с противоположной стороны кресла, под бескостно опущенной рукой.
— Почему он это сделал? — шепотом спросил Дима. Игорь Сергеевич наклонился, осторожно погладил мертвую голову по волосам и убежденно ответил:
— Ему стало нечем жить. Дядя отобрал у него дело, а вы — его любовь. Вы что, эту картинку не увидали? — и кивком указал Диме, куда надо смотреть. Дима обернулся. На громадном экране домашнего кинотеатра в стоп-кадре, глядя чуть вверх, счастливо улыбалась Ольга.
— Оля, — не то ахнул, не то позвал Дима.
— И ваш затылок, Дима, — добавил Игорь Сергеевич, тоже рассматривая. Картинка была неважная — ненужно размытая, белесая, но искренняя беззаботность и радость встречи читались на лице Оли отчетливо. В левом углу кадра было темное округлое пятно — Димин затылок.
— И ваша скрытая камера, — сказал Дима.
— Он и в висок не стал стрелять, чтобы она не увидела его изуродованным на похоронах.
Дима направился к пульту и вырубил изображение. Решил:
— Я звоню Сырцову. — И, не дожидаясь согласия, набрал номер на своем мобильнике. Услышал ответ и: — Только что в их штаб-квартире мы обнаружили труп Лосева. Он застрелился… Как с кем? С Игорем Сергеевичем… Ладно… Ладно. — Спрятал трубку и сообщил напарнику: — Сырцов советует Лапину в ментовку позвонить.
— Позвоним. Но не сразу, — частично согласился Игорь Сергеевич, полуприсев у камина и стараясь зажигалкой поджечь бересту, лежавшую на дне колодца. В этом было нечто кощунственное. И Дима попросил:
— Не надо, Игорь Сергеевич.
— Чего не надо? — удивился тот.
— Не нужен сейчас огонь.
— Нужен, нужен огонь. И именно сейчас. Мне необходимо кое-что уничтожить из Васиного архива. Да и вам кое-какие материалы из него могут не понравиться. Пойдем посмотрим.
В длинной комнате без окон вдоль стен стояли сплошные раздвижные шкафы.
— Справа — личности, слева — организации, — пояснил Игорь Сергеевич. — Я займусь организациями, а вас должны заинтересовать личности.
Дима отодвинул дверцу как раз напротив литеры «Л». На автомате взял папку, на корешке которой было обозначено «Лапин» и раскрыл ее. К тыльной стороне твердой обложки была прикреплена фотография: Лапин, Лосев и Игорь Сергеевич мирно беседуют в каминном зале, где сейчас разгорался огонь. Не выпуская из рук папку, Дима двинулся вдоль полок. Буква «С». Сырцов. Фотография: Жора и Ирина Игнатьевна весьма откровенно целуются в кабине кафе. Дима прихватил и эту папку. Пошел дальше. Хорошо ориентировавшийся здесь Игорь Сергеевич отобрал нужное и подошел к Диме.
— Что это? — глухо спросил Дима, указав на фотографию первой попавшейся папки. Там голый пузатый господин резвился в бассейне с голыми стройными девицами.
— Фотография-то? — уточнил Игорь Сергеевич. — Это как бы визитная карточка, многообещающее начало. А далее — отчеты агентов, копии документов, переписка и фотовидеоматериалы. Вас интересует, кто на этом фото? Замминистра Уваров. Я — сжигать. А вы подберите, что надо, и подходите.
Игорь Сергеевич, чтобы облегчить работу огню, сжигал только содержимое, отбрасывая массивные папки. Принес, какую смог принести, стопу папок и Дима. Поставил на пол и убежал. Вскорости вернулся с новой стопой.
— Столько родных и близких? — удивился Игорь Сергеевич.
— Все, все надо сжечь! — прохрипел Дима.
— Как хотите, — равнодушно согласился Игорь Сергеевич. — Для меня теперь все это — ненужный хлам.
Когда вошел Сырцов, весь свободный угол зала был завален папками. Мертвый Лосев продолжал неподвижно полулежать в кресле. Прикрыв лицо ладонями, Игорь Сергеевич притулился на диване. А Дима кочегарил у камина.
— Надеюсь, вы его не трогали? — первый вопрос профессионала. Дима поднял голову.
— Разве мы похожи на идиотов? — Дима небрежно кинул в огонь содержимое очередной папки. Увидев это, Сырцов обеспокоился.
— Что это ты сжигаешь, Димон?
— Архив, — коротко ответил Дима.
— Лосевский архив? Да ты с ума сошел! — заорал Сырцов. — Это же клад!
— Это не клад. Это клоака, помойка, сортир, запахи из которого больше не будут отравлять людям жизнь. Делай со мной что хочешь, Жора, но я сожгу всю эту мерзость.
— А может, он прав, Георгий Петрович? — устало спросил со своего дивана Игорь Сергеевич.
И Сырцов, сдаваясь, заговорил о другом:
— Лапину звонили?
— Звонили, — ответил Игорь Сергеевич. — Минут через десять-пятнадцать будет. Пока один.
Сидя за рулем «Волги», Лапин еще издалека увидел дым. Дым валил из каминной трубы. Черный и страшный.
Он вошел в каминный зал и первым делом спросил:
— Вы ничего не трогали рядом с ним? Положение тела не меняли? — Никто не ответил. Все трое только глянули укоризненно. Тогда Лапин перешел на другое: — Как я понимаю, вы уничтожаете Лосевский архив. Поторапливайтесь, минут через сорок, через час прибудет оперативная группа. Правда, закопченный камин никуда не скроешь. А что если всю документацию сам покойник сжег перед смертью, а, бойцы?
Сырцов и Игорь Сергеевич согласно кивнули. Но кочегар оторвался от топки, выпрямился во весь свой гренадерский рост, и его понесло.
— Вот вы трое, — он кивнул на Лапина, — один по службе, — теперь на Сырцова, — второй по призванию, — и на Игоря Сергеевича, — третий по зову непонятно какого долга, собрались очистить нашу землю от нелюдей. Но вы не подумали, что для начала надо очистить себя? От коварства, хитрости, беспринципности? Я живу в мире нормальных людей, которые смеются, плачут, радуются и огорчаются, дружат, ссорятся. Но никогда не стараются сознательно породить зло. Почему же вокруг вас только злодеи, монстры, ведьмы? Все вы боретесь за справедливость. Но справедливость без Бога незаметно превращается в месть. Справедливость, не подчиняющаяся законам, — беспредел. Справедливость без критичной самооценки переходит в нетерпимость. А самое главное — нельзя убивать во имя справедливости.
— Высказался? — поинтересовался после паузы Лапин. Дима никак не отреагировал на вопрос. — Что ж, если продолжения не будет, я поехал. Дел невпроворот.
Лапин ушел. Сырцов обнял Диму за плечи, успокоил:
— Все правильно, Димон, все правильно.
Игорь Сергеевич поднялся с дивана и произнес:
— Я сомневался, Дима, говорить вам об этом или не говорить. Но сегодня решил: все-таки скажу. Я не убивал того киллера в магазине. Он мне нужен был живым. Это вы убили его. В волнении, в кураже, в растерянности, по запарке, но — убили. Что ж, и мне пора. Всего вам хорошего.
И, старательно обойдя Диму и Сырцова, удалился. Дима исказился лицом и потребовал:
— Он наврал, Жора? Скажи мне честно, он наврал?!
— Он наврал, чтобы сделать тебе больно, — твердо сказал Сырцов. Дима лицом уткнулся в его плечо и заплакал.
Много ли надо солидному деловому человеку в летах для маленького счастья. Хорошая еда, хорошая музыка. Бородатый Глеб Станиславович вместе с хорошенькой блондинкой, в хорошем ресторане, под хорошую негромкую музыку ждали, когда исполнят их заказ. Умильно глядя на блондинку и держа ее руку в своей, он попросил:
— Ты мне разрешишь называть тебя пусиком?
— Это же пошло, Глеб! — капризно возразила она.
— Но все-таки позволь. Однажды пусик спас мне жизнь.
— Я не поняла: пусик — он или она?
— Не он и не она. Слово, просто слово. Можно?
— Только не при посторонних, — выдвинула условие блондинка.
— Спасибо, пусик. — Глеб нежно поцеловал ее руку.
«Хонда», промчавшись мимо церковной ограды, по тропке вознеслась на высокий мыс над Волгой. Дима с ходу выбежал к обрыву, а Ольга задержалась: устанавливала мотоцикл. Дима снял шлем, увидел Волгу и поздоровался:
— Здравствуй, — и сморщил нос от удовольствия. Подошедшая Ольга спросила:
— Это обычай у вас такой — с Волгой здороваться?
— Инстинкт, Оля, — ответил он и вдруг, увидев что-то внизу под обрывом, заорал: — Анька!
Анюта, уподобляясь Ксюшке в андеграундовом спектакле, в шортах и лифчике собирала с грядок первые огурцы. Подняла голову, обрадовалась страшно:
— Димка! Олечка! Приехали!
— И не одни. Сейчас и твой Сырцов объявится! Мы его джип на самую малость обогнали!
— Ой! — воскликнула Анюта и ошалело ринулась в дом — переодеться.
Но было поздно: Сырцов уже взлетел на горку. Глянул вслед убегавшей Анюте, глянул на Волгу и заорал:
— Здравствуй, родная!
— Это ты с кем? — спросил ехидный Димка. — С Волгой или с Анютой?
— Догадайся.