— Только мы разохотились, раскушали лето, а оно — вон чего, засобиралось уходить. Укладывает рюкзаки, стягивает ремнями чемоданы и бросает жребий, — кому вскорости улетать, которому прятаться, кому первому, да в который черёд. И чего не сидится на месте?

— А ты как хотел?

— Ну, к примеру, чтобы лето не как теперь, а в два раза дольше — это первое дело! Осень же такую, чтобы тихая, с нескоро остывающей под солнцем округой, прохладными утренниками и янтарными зорями, со стынущей день ото дня водой.

— И чего ж хорошего? Купаниев-то уже не выйдет.

— Чего это? Ты в Крещение окунаешься в иордань?

— Ну, как и все!

— И здоров после?!

— Не жалуюсь…

— Таки вот! Осенью вода, хотя холоднее с каждым днём и гуще, а всё не та, что зимой в проруби. Летняя река суетлива, а осенняя степенна, прозрачна.

Всю муть прибило ко дну, частью осела на длинных рукавах водорослей. Не то с лодки, — с берега заметно иную рыбку. Как стоит она подле толстого, с руку, корня кувшинки, думает о своём, передними плавничками эдак мелко трепещет, будто пальчиками перебирает, а губами пожёвывает сладко, словно покушала только что, — блинов со сметаной или другого чего, но сочного, да жирного.

К кружевному подолу волны пристают разноцветные лодочки листвы, ретушь трав на просвет ранним утром делает более заметной всякую прелесть округи: плавный обвод подбородка пригорка, излом скулы песчаного оврага.

А ночами луна плавится в воде неровной дорожкой, и течение уносит её за небритую щёку изгиба реки. Рябое мелководье небес и они же, в обнимку с волной сходящего на нет берега. Нёбо неба саднит от чрезмерной его глубины и голубизны…

— Судя по тому, как… оно и осень — ещё ничего?

— Выходит, что так. Не самое худшее изо всех зол.