Небо выглядело так, будто его несколько потёрли наждаком или крупным речным песком. Обложенный, болезненный язычок луны дразнил утро, что проглядывало сквозь сумерки и вполне очевидно стеснялось выходить.

Измятая кудрями поворотов, пропахшая на изломах мятой, река успевала провести по длинным, мытым волосам водорослей, полюбоваться на рыб и ракушек, а то и поиграть с песком, особенно на отмелях, там где брод и едва по щиколотку, да не всякая порожняя плоскодонка проскочит, а гружёная, так и вовсе Проведут её, ухватившись за борт, в закатанных до колена штанах, проскребёт она пузом по дну с важным звенящим скрыпом, ну а дальше, как по маслу.

Крепкая рука течения увлекала реку за собой, и та не могла с этим ничего поделать. Спешка хотя и наскучила ей слегка, была привычна. Остающиеся позади берега, населённые и безлюдные, несомненно развлекали реку, но ведь и для дитяти не во всякий час погремушка хороша. Иногда хочется покоя и от неё.

На этот случай у реки, как у иной девицы имелись свои секреты. Лукошки затонов с островами и без, глубокие и не очень, в которых гостили гуси-лебеди с ребятишками, справные сомы по паре на омут, да суетливые воднихи20, что в каждую минуту в другом месте.

И уж так старалась речка обиходить каждый такой тихий уголок!

Обшивала по краю рогозом с камышом, а гладью по водной глади — кувшинками с кубышками, — для ровного цвету, для радости бытия и на погляд. Ну, а касаемо лягушек и стрекоз, этого добра там тоже во всякое время полные горсти, без них никак, без оных, может и тихо, да гадко. Жизни мало!

Так вот бежит, бывало, речка, торопится, а сама сияет под солнышком, припоминая, каково там в затонах, — красиво и ладно… А то, что самой там редко бывать, — ну и ладно! Коли другим от того счастье приключится, и её добрым словом вспомянут.

Речка — реченька… Плавно её течение, как речь человечья, — коли честна, чиста и не бранна, да подле сердешного друга и колыбели, либо из уст старца, которому некуда больше спешить21…