В советские времена курс рубля к иностранным валютам ежемесячно публиковался в газете «Известия». Из него можно было узнать, что, например, в сентябре 1978 года $100 приравнивался к 67,10 рублям, а на фоне валют стран мира советский рубль выглядел вполне достойно. Еще бы, ведь к нашим полновесным 3,54 рублям приравнивали целую тысячу японских иен! Этот «Бюллетень курсов иностранных валют» был для абсолютного большинства советских читателей полной абстракцией – обменных пунктов в сегодняшнем понимании не было, за рубеж ездили немногие, а как выглядят американские доллары или бразильские крузейро знало менее 0,1 % населения страны. Кроме того, само понятие «валюта» носило криминальный оттенок. За одно лишь ее хранение могли запросто упечь за решетку на три года. А если человек покупал-продавал валюту «с рук» – на восемь лет. Если, отсидев, он опять брался за свое – то на все 15 лет. Валютные сделки в особо крупных размерах «тянули» на расстрел.

Для кого же, в таком случае, печатались сведения о курсе рубля? Они нужны были подразделениям Внешторгбанка СССР, а также другим организациям, получавшим за свои товары или услуги иностранную валюту – например «Совэкспортфильму», «Аэрофлоту», «Внешпосылторгу». Советский человек имел дело исключительно с рублем. И только в случае, если ему позволяли кратковременный выезд за пределы страны, разрешалось обменять в отделении Внешторгбанка (Крещатик, 8, очередь занимали на рассвете) всего лишь 30 рублей на деньги страны, в которую человек держал путь.

Официальный курс валют. 1986 год. Газетная вырезка из архива автора. Публикуется впервые

Нелегальный валютный рынок возрождался во второй половине 1950-х, когда Советский Союз приподнял «железный занавес». Потянулся, хоть и слабый поначалу, ручеек советских людей, пересекавших границу в качестве туристов или командированных. Им официально разрешалось обменять на валюту страны, в которую едут, около 20 % средней советской зарплаты. При пересечении границы записывались в декларации драгоценности, часы, фотоаппарат, все, что можно было продать, а потом при возвращении нужно было это предъявить. Оставалась только «Родина»! Но не всегда удавалось ее продать, и как быть тем, кто не знал «государственной тайны»? Так возник спрос на покупку иностранной валюты «с рук», который удовлетворяли «валютчики», – скупавшие валюту у иностранцев, приехавших в СССР. Зарубежные гости, услышав предложение произвести exchange, нередко соглашались – «валютчики» платили за доллар в 5–6 раз больше, чем в банке по официальному курсу. Вскоре сформировалась валютная мафия. Молодые люди, хватавшие интуристов за рукав на улицах, в универмагах или на кинофестивалях, – самое низшее ее звено. Их называли «бегунками» или «рысаками». Купленную валюту они передавали выше – «шефам». А те – еще выше, настоящим валютным воротилам, «купцам». Эта сеть была тщательно законспирирована: «бегунки» были знакомы только со своим «шефом», а «купцов» знало ограниченное число людей, да и то под кличками. Впрочем, некоторые «купцы» работали на ОБХСС. Когда «операм» требовалось улучшить статистику борьбы с валютчиками, «купцы» сдавали им своих «бегунков» и нанимали новых. Таким образом, на скамью подсудимых садились «шестерки», а главари оставались на свободе и занимались своим ремеслом дальше.

Почему возникло такое пренебрежительное отношение к советским денежным знакам? Как только рубль начинает обладать каким-то особым свойством, причем критерии могут быть различными, от размера и цвета до покупательской способности, народ обязательно придумывает название. Например, «деревянный рубль»… Точно непонятно, что именно породило подобное название, однако стоит понимать, что за свое долгое существование народ не один раз придумывал сомнительные названия национальной валюте, например: «сталинские портянки» – в дореформенный период, из-за большого размера банкнот; «хрущевские фантики» – в послереформенный период, из-за маленького размера, сопоставимого с оберткой от конфеты, и другие.

Пик борьбы с валютным рынком наступил в начале 1961 года. Незадолго до этого Никита Хрущев отправился с визитом в Западный Берлин. Там он обрушился с критикой на немцев, заявив, что «под крылышком оккупационных властей город превратился в грязное болото спекуляции, и черная биржа здесь правит бал». На что получил ответ: «Такой черной биржи, как ваша московская, нигде в мире нет!» Вернувшись в Москву, Хрущев затребовал все дела по фарцовщикам и валютчикам. И пришел в ярость: западные немцы оказались правы! Хрущев тут же решил срочно провести показательный судебный процесс над крупными валютчиками, чтобы продемонстрировать всему миру: основных заправил «черной биржи» мы уже поймали. Подходящие кандидатуры отыскались быстро – в тот момент под следствием находились валютные «короли» Владислав Файбишенко, Ян Рокотов и Дмитрий Яковлев. На Пленуме ЦК Хрущев зачитал «письмо» рабочих Ленинградского металлического завода и заявил: «Это же настоящие враги, а вы им всего по восемь лет? За такие приговоры самих судей судить надо!» По настоянию Хрущева Председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Брежнев подписал 1 июля 1961 года Указ «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях», вводивший расстрельную статью. Вынесение смертного приговора по прямому приказанию Хрущева было вопиющим нарушением общепринятых норм юридической практики. А именно: внесение соответствующего изменения в Уголовный кодекс, установление смертной казни за валютные сделки, неправомерный пересмотр дела Рокотова. Не учтено, что Рокотов ранее был безвинно репрессирован, что репрессированы его родители, что государство ответственно за его судьбу. Все кассационные жалобы были отклонены, и приговор приведен в исполнение в Бутырской тюрьме. Дело трех первых советских миллионеров, казненных по личному указанию Хрущева, вошло в историю уголовного права как символ беззакония и давления на суд со стороны главы государства и вызвало волну протестов по всему миру!

Государство умудрялось оградить от валюты даже граждан, работавших за рубежом, – преподавателей, врачей, военных советников, моряков, дипломатов. Для этого были придуманы чеки Внешпосылторга, введенные в 1964 году. Человек, оказавшийся на работе «в загранке», обязан был переводить до 60 % валютной зарплаты на счет во Внешторгбанке. По возвращении на родину он получал ту же сумму в чеках, которые мог отоварить в специальных «магазинах, осуществляющих операции в/о «Внешпосылторг» – в Киеве это был «Каштан». Там можно было свободно купить все мыслимые и немыслимые дефициты: от импортных джинсов до видеомагнитофонов. А если у загранслужащего по возвращении оставалась валюта, он мог ввезти ее в СССР, однако в течение определенного срока обязан был конвертировать ее в чеки. Иначе хранение валюты считалось незаконным и подпадало под действие Уголовного кодекса.

Также отбирали валюту у спортсменов, завоевавших международные призы, у писателей и композиторов, получивших за рубежом гонорар, у театров, заработавших валюту на зарубежных гастролях. Взамен им вручали чеки, которые были двух видов: с синей полосой (то есть второго сорта) – вместо валюты «социалистических» стран, и бесполосные (первосортные) – вместо денег стран капитализма. Ну а если человек не работал за границей, но все равно что-то хотел приобрести в «Каштане»? Не беда. Чеки можно было купить у спекулянтов, вечно крутившихся у «Каштана». Чек номиналом 1 рубль продавали за полтора-два рубля… Эта система рухнула при Горбачеве: в 1988-м отменили чеки, а три года спустя гражданам СССР разрешили легально владеть иностранной валютой. Во время выставки И. С. Глазунова в Киеве он купил мне великолепные сапоги. Все действия Великого Художника был полные артистизма: он на весь валютный магазин громко заявил: «Моему лучшему другу – самую хорошую обувь – говна не предлагать».

* * *

Эта книга не о «верхах и низах, которые не могут больше терпеть…», а о среднем классе интеллигенции, об их мире и интересах, где валютчики умели считать по-еврейски, фарцовщики умели общаться по-английски, торговцы – вести бизнес по-американски, а творческие люди – пить все, что имеет градус по-русски… Если бы не фарцовщики, советские люди одевались бы намного беднее и все одинаково. Как в сегодняшней Северной Корее. Черный рынок являлся единственным местом, где обычный человек мог приобрести импортную вещь. На самом деле юнцы, крутившиеся возле «интуристовских» гостиниц, имели к фарцовке весьма отдаленное отношение. Настоящие фарцовщики презрительно называли их «бомбилами» и «чуингамщиками», иными словами «жвачечниками», так как они постоянно жевали, ожидая клиентов на «хлебных» местах. Реальная «фарца» осуществлялась иначе, причем с таким размахом, о котором простой советский обыватель даже не догадывался.

Зачинателями фарцовки считали стиляг. Именно они после поднятия «железного занавеса» во второй половине 1950-х годов начали выменивать у иностранных туристов модные заграничные вещи. На первых порах речь шла о натуральном обмене: например, пестрый американский галстук «шел» за бутылку армянского коньяка, стоившего за рубежом очень дорого. Стиляги добывали вещи исключительно для себя. А если перепродавали, то не из-за денег, а ради взаимопомощи, чтобы выручить друга. Помочь «своему» поощрялось, а подсунуть подделку или заломить слишком высокую цену – считалось бесчестьем. Этот романтический период завершился в конце 1960-х. Между тем советский рынок потребительских товаров катастрофически скудел – продукция, несмотря на ее достаточное количество, отличалась бедным выбором и примитивной разработкой моделей. Особенно мужской. Мужчина-модельер считался отрицательным типом, вспомните фильм «Бриллиантовая рука». При этом спрос на модные и качественные вещи возрастал. Неудивительно, что появились люди, сообразившие: этот спрос можно удовлетворить продажей вещей, «добытых» у приезжающих в страну иностранцев. Что вскоре стало темой вереницы «серой», примитивной сатирической кинопродукции, где, кстати, стеснялись показывать черные рынки в общественных туалетах. Их было легко найти… В помещении с буквой «Ж». Общественных туалетов в центре Киева не было до строительства станции метро «Крещатик». Он сразу и стал центром торговли. В милиции работали мужчины, так для них появился не «железный», а «сортирный» занавес. Здесь мне придется прервать рассказ, потому что в моем живописном лексиконе недостаточно красок для полного описания картин этого живого базара. Он особенно расцвел в туалете возле памятника Ленину на Крещатике. Ужас! Он не вмещал торгующих! Из-за нехватки места они предлагали дефицит в переходе, а при появлении «стражей порядка» быстро ретировались в туалетоубежище…

Зарубежные туристы приезжали в СССР организованными группами по линии «Интуриста». Их размещали в гостиницах повышенного комфорта – в Киеве это «Интурист», «Русь», «Либидь», «Дніпро», «Москва». Номера этих отелей и стали главной ареной фарцовки. Горничные и уборщицы выменивали у иностранцев, поселившихся в «их» номерах, кофточки, парфюмерию, зажигалки. Расплачивались спиртным. Дежурные по этажу промышляли вещами более крупными, например куртками, пальто. Персонал передавал свою добычу непосредственному начальству: горничные – старшим горничным, те – администратору по этажу. Главным звеном в этой цепочке являлся администратор гостиницы, сдававший партию товара «приходящему» оптовику, который затем сбывал вещи на черном рынке в два-три раза дороже. Администратор гостиницы распределял деньги, полученные от оптовика, среди всех участников цепочки. Это были суммы меньшие, чем стоимость вещей на черном рынке, зато стабильные и значительно превышающие официальный месячный заработок. Попытка кого-то из персонала утаить сделку с иностранцем и самостоятельно продать вещь на стороне по ее «реальной» стоимости рано или поздно раскрывалась – оптовики довольно быстро «засекали» конкурентов-одиночек и сообщали в соответствующую гостиницу. Провинившийся немедленно терял хлебное место. Милиция боролась с «фарцой», время от времени устраивая в «интуристовских» отелях облавы. Однако персонал заблаговременно узнавал о предстоящей акции от «своих» людей в УВД, так что пострадавших, как правило, не было. Впрочем, борцы с «фарцой» и сами были неравнодушны к заграничным шмоткам, и за обладание ими на многое закрывали глаза.

В фарцовочный бизнес включились и те, кто по работе ездил за рубеж. Например моряки советского торгового флота – народная молва неслучайно окрестила их «торгонавтами». А также шоферы-дальнобойщики и другие сотрудники организации «Совтрансавто». К каждой загранпоездке тщательно готовились – запасались водкой, коньяком, фотоаппаратами, теплым бельем (100 %-ный хлопок!), икрой. Все это надо было «доставать». В дорогу брали всего понемногу, чтобы бдительному советскому таможеннику заявить, будто это личные вещи. Провозить что-либо на продажу категорически запрещалось! Помню карикатуру 30-летней давности. Два мужика с полными сумками куда-то бегут… Один спрашивает: «Таможня дает “добро”»? – «Пока только берет», – отвечает второй…

В каждом иностранном порту и на стоянках дальнобойщиков крутились местные оптовики. Привезенный товар сбывался им, а на валюту советский гражданин покупал то, что пользовалось спросом дома. Риски, связанные с такой сделкой, окупались сполна. Например, бутылку водки моряк покупал дома за 3 рубля. В Скандинавии, где спиртное стоило очень дорого либо вообще было запрещено, продавал ее за 15 долларов. На эти деньги приобретал в супермаркете 150 пластиковых пакетов с символикой «Мальборо». Дома сдавал их оптовику по 1,5 рубля за штуку – в итоге бутылка водки стоимостью 3 рубля «оборачивалась» доходом в размере 225 рублей. А если учесть, что каждому члену экипажа разрешалось взять ящик водки, то легко понять, какие прибыли приносило каждое плаванье. Впрочем, помимо водки «толкали» и другие товары… Если путь лежал в соцстраны, на продажу везли, в основном, золото, а из Польши – дубленки, парфюмерию. Из Югославии – сапоги. В ГДР покупали чаще всего детские вещи и игрушки. В Венгрии – мохеровые нитки. В Чехословакии – богемское стекло, хрусталь. Фарцовкой не гнушались и многие офицеры советских частей, дислоцированных в странах Варшавского договора (а после 1979 года – и в Афганистане). Они имели возможность без проблем провозить дефицитный товар практически в любых количествах. Фарцевали также многие проводники международных поездов, стюардессы зарубежных рейсов «Аэрофлота», сотрудники «Интуриста» и «Спутника», сопровождавшие туристические группы за рубеж.

Если пианиста легко узнать по длинным пальцам, а балерину – по особой походке, то фарцовщики-оптовики выделялись среди прочих граждан внешним видом. В отличие от невзрачно одетых соотечественников, они носили импортные вещи, выглядел модно и элегантно. Если курили, то только фирменные сигареты. Хорошо разбирались в иностранных алкогольных напитках. Употребляли англизированный сленг. Были знатоками западной музыки. Имели фонотеку из недоступных простому смертному пластинок зарубежных групп и качественную аппаратуру для прослушивания.

Возраст фарцовщиков, как правило, колебался между 20-ю и 35 годами. Многие втягивались в этот бизнес еще со студенческой скамьи, а по окончании вуза не имели сил отказаться от сверхприбыльной деятельности ради нищенской зарплаты инженера в 100–120 рублей в месяц. Как правило, они формально где-то числились на работе, ведь за тунеядство существовала «статья», но в действительности занимались только торговыми делами.

Магазин синтетики на Крещатике. 1960 год. Из архива автора. Публикуется впервые

Расцвет фарцовки пришелся на конец 1970-х годов. Например, в 1979-м самыми ходовыми товарами черного рынка являлись джинсы, зарубежные пластинки, видеомагнитофоны, спиртные напитки. Однако с началом горбачевской перестройки фарцовочный бизнес потерпел крах – его вытеснили челноки.

Сленг фарцовщиков:

Бомбить – провернуть сделку с фирмачом (иностранцем); Гамщик (от англ. gum – жевательная резинка) – малолетка-попрошайка, выклянчивающий у иностранцев жвачку, ручки, сигареты, мелкие сувениры. Возле Жовтневого палаца стеклом соскребали «жвачку»! Дайм — монета номиналом в 10 американских центов; Загнать, скинуть – продать «фирму»; Зелень, грины, гренки – доллары США, конвертируемая валюта; Капуста — деньги; Клифт – пиджак. (Помню мой разговор на беличской толкучке. Мне сказали, что тот тип ищет клифт. А решил, что пластинку модного тогда Клифа Ричарда, которую я получил в обмен за почтовые марки. Но тот искал пиджак, а не музыку…); Комикс, комис, комок – комиссионный магазин (один из каналов сбыта «фирмы»); Лейбл — нашивка, наклейка с торговой маркой; Самострок — подделка с иностранным лейблом под «фирму», изготовленная советскими или польскими цеховиками; Утюг, утюжонок – то же, что и гамщик; Фарц — фарцовщик; «Фирмá» – предмет фарцовки: одежда, обувь, аксессуары; Фирмач — тот, у кого есть «фирмá», иностранец.

У читателя вполне может возникнуть вопрос, а почему я показываю «гримасы капитала», почему не рассказываю о стахановцах, покорителях целины или строителях БАМа… Но о них массово писал в полном составе Союз писателей, снимал фильмы Союз кинематографистов, воплощал на холстах Союз художников, во всех случаях все творческие союзы СССР. И к слову сказать – временами неплохо, талантливо, со вкусом. Но это было так сладко и приторно, что развивался кариес и становилось скучно читать! Да и кто эту «творческую плесень» принимал? А интересы советских людей были разнообразны, как в любом обществе. Но все, что противоречило партийным установкам, подвергалось критике, а чаще не допускалось к народу. Поэтому я тут наверстываю упущенное, происходившее без должного освещения, рассказываю об интеллигенции, тех сторонах ее существования, часто безбедных, которые старались не афишировать.

Я описываю этот мир вкратце. Подробности этого замечательного мира, расширяющее наше представление о советской действительности, вы можете узнать из замечательной книги моего близкого друга Валеры Голяка «Фарцовщики». Она раскрывает тему ничуть не хуже романа «Молодая гвардия» Александра Фадеева, но более правдиво…