В высших кругах власти интересоваться древними святынями Киева, его прошлым считалось хорошим тоном. Кто-то отдавал дань моде, а кто-то прилагал все усилия для его изучения. Правителям нашей страны за последние 90 лет нужно поучиться у Романовых вниманию и уважению к памятникам прошлого, к их сохранению и восстановлению. Считается, что «сильная рука» думает не только о будущем, но и о минувшем.

Интерес к давним святыням Киева возник в царствование Екатерины ІІ, для которой в 1785 году составлялись краткие записки о Киевских святынях, а в 1795 году появилось «Краткое историческое известие о Киеве (и Лавре)» митрополита Самуила Миславского. Тогда же возобновились распоряжения Петра І относительно архивных источников и памятников старины, но нашего города они практически не коснулись. К тому времени зарождались истоки традиции всё достойное внимания и возможное для перевозки отправлять в Петербург. Выдающийся просветитель и археолог Н. П. Румянцев в 1821 году писал: «В Киеве сердце сокрушается, видя, какое там господствует нерадение к древностям нашим, никто ими не занят и всякий почти избегает разговора о них». С горечью вынужден констатировать, что отношение власти к национальным культурным ценностям за два столетия не изменилось.

Определенный и настоящий интерес к киевским древностям проснулся только в царствование Николая І. Множество распоряжений и искреннее внимание императора привело к созданию в 1834 году Археологической комиссии в Петербурге и на следующий год Временного комитета по изысканию древностей в Киеве. Громадную роль сыграло созданное в 1846 году Императорское Археологическое общество в Петербурге, которое значительные работы проводило и в Киеве, хотя профессиональных специалистов тогда не было, раскопками и изучением памятников прошлого занимались исключительно любители.

В 1838 году президент Академии Художеств А. И. Оленин писал Бибикову, что по высочайшему повелению в Киев отправляется художник Шурупов: «Для снятия планов и разрезов тамошних древнейших церквей и срисования любопытнейших памятников старинной в них живописи и мозаики; так как государь император изволил с особым благоволением заниматься собиранием рисунков, изображающих в точности старинное наше зодчество и всем, что может напоминать степень прежних наших успехов в художествах». При этом руководитель Академии просил генерал-губернатора помочь художнику выполнить пожелание Николая І.

Громадные архивы, находящиеся под спудом в многочисленных монастырях, требовали научной обработки и опубликования наиболее интересных. По ходатайству Бибикова, в Киеве была учреждена Временная комиссия для разбора древних актов. Деятельность комиссии еще более расширилась, когда 25 мая 1843 года император повелел Комитет при университете упразднить, а изыскание древностей в губерниях Киевской, Подольской и Волынской возложить на Временную комиссию для разбора древних актов, учрежденную при киевском генерал-губернаторе, что значительно расширило ее полномочия и финансовые возможности. Не исключено, что это было пожелание Бибикова, который, являясь сам заядлым археографом, сумел зажечь подобную страсть и среди своих подчиненных. Поэтому случались моменты, когда окружающим казалось, что администрация края только и занимается тем, что собирает древние документы. Таким образом, за короткое время вышли в свет четыре полновесных тома «Памятников», посвященных церковно-политическо-культурной истории края XV–XVIII веков; три тетради «Древностей», касающихся Киева, и еще ряд не потерявших значение и по сей день исследований и описаний, в том числе «Летописи» Г. Грабянки, С. Величко. Это благородное дело продолжил гражданский губернатор И. И. Фундуклей, поддержав ряд изданий, посвященных археологическому и историко-статистическому описанию Киева и его окрестностей.

Когда проводились работы с фундаментом Десятинной церкви, А. С. Анненков пишет Бибикову письмо, что его усадьба от времен Алексея Михайловича до постройки Печерской крепости служила как склад военных снарядов и оружия, также там были погреба для пороха.

Раскопки руин церкви Св. Ирины. Худ. Н. Сажин, 1840-е гг.

В 1833 году были открыты остатки церкви Св. Ирины и проводились раскопки в Старом городе близ Андреевской и Сретенской церквей. Николай І подписывает в 1842 году закон, в котором есть такие строки: «Воспрещается приступать без Высочайшего разрешения к каким-либо обновлениям в древних церквях и всех подобных памятниках. Вообще древний, как наружный, так и внутренний вид церкви должен быть сохранен тщательно, и никакие произвольные поправки и перемены без высшей духовной власти не дозволяются».

Ф. И. Солнцев, Фотография 1882 г.

Совершенно забыто пристальное внимание, которое император уделял состоянию дел по исследованию, описанию и сохранению мозаик и фресок Софийского собора. По его распоряжению в Киев направляется известный художник-архитектор Ф. Г. Солнцев. Он проводил работы и в Успенском соборе Лавры. По поводу Софии Солнцев представляет на рассмотрение императора краткую записку, где говорится: «Киевский Софийский собор, древнейший в целом государстве, сохранился весьма хорошо. Он построен Великим князем Ярославом Владимировичем между 1017–1037 годами и служит хранилищем замечательной гробницы знаменитого князя. Древняя греческая мозаика, может, единственная в России, украшает алтарь и некоторые арки. Но стенная живопись в куполе, на хорах и в главном отделении храма значительно попортилась, почернела и даже обваливается точно так же, как и штукатурка. Иконостасы в пределах, внизу и на хорах, совершенно обветшали, позолота отпала, краски высохли и отпали. Посему, чтобы сохранить знаменитый сей храм в должном благолепии, следовало бы предпринять исправление во всех подробностях, но только с тем, что в нем осталось невредимо не только всё древнее и ныне видимое, но даже очистить, где можно, штукатурку, покрывающую в некоторых пределах древнюю живопись альфреско, которой сей храм был расписан при Ярославе. Альфреско это по возможности возобновить, а затем, где сего исполнить будет невозможно, то обить стены и купола медью и расписать оные вновь изображением древних священных событий нашей церкви, в особенности таких, кои совершились в Киеве». Императору понравилось это послание, и он выделил деньги на очень дорогое, как тогда говорили, шикарное издание «Древности Российского государства по рисункам Ф. Г. Солнцева по повелению Николая І». Рисунки, сделанные Солнцевым в Софии, были переданы в Московскую оружейную палату, а затем изданы Императорским Русским Археологическим обществом (кн. I–IV., СПб.1873–1887).

Обложка альбома «Древности российского государства», 1871 г.

Свидетельством особого интереса императора к Св. Софии является состоявшийся разговор с митрополитом Филаретом, который вначале не был согласен, что фрески нуждаются в возобновлении. Ему претило, что у некоторых святых на росписях двуперстное сложение рук, подобно старообрядческому. Когда в 1843 году Николай І во время очередного приезда посетил собор, митрополит высказался об этом так: «Ваше Величество, – сказал он, – открытие и возобновление древней живописи здешнего собора повлечет староверов к поощрению в их лжемудриях». На это император ответил: «Я, владыка, не смотрю, как молятся, лишь бы молились. Ты любишь старину, и я люблю. Теперь в Европе дорожат малейшей старинной вещью. А мы, возобновляя древнюю живопись, можем ли думать, что оказываем предпочтение староверам. Не противоречь!»

Митрополит ничего не сказал на это, но Бибиков, идя сзади, чуть слышно заметил: «Наша берет». Далее государь добавил: «Фрески эти надобно оставить в таком виде, как есть, без подновления. Потомки наши увидят их, и будут верить, что мы сохранили древние фрески в храме, а не вновь их написали!»

Вскоре Филарет изменил свое мнение о необходимости возобновления древних фресок. Расчистка старинных фресок проводилась при помощи металлических скребков и щеток, в результате чего многие из них были безвозвратно испорчены. В те времена отсутствовала методика реставрации древней живописи. Возобновление стенописи, иконостаса, пола и прочего в Софийском соборе обошлось до 114,7 тыс. руб., причем значительная часть была выделена из государственной казны по велению императора. Николай І дал указание повысить колокольню до 35 сажень с устройством нового высокого купола вместо старого шпица. В специальном разрешении принять от графини А. А. Орловой пожертвование 50 тыс. руб., император подтвердил свое пожелание, чтобы «собор возобновлен был в первобытном виде, не допуская никаких новых безвкусных украшений, сохраняя старину во всей ее изящности».

Рисунки-эскизы фрагментов интерьера Софийского собора, выполненные Ф. Г. Солнцевым для альбома «Древности российского государства»

Торжественное освящение обновленного Киево-Софийского собора свершилось 4 октября 1853 года. В память сего на средней арке собора, обращенной к западу, висела следующая надпись: «Во славу ипостасной премудрости Божіей, повеленіемъ Благочестивого, Самодержавнейшаго, Великого Государя Императора Николая Павловича, Благословеніемъ святейшаго Правительствующего Синода и Преосвященного Филарета, митрополита Кіевскаго и Галицкаго, при Кіевскомъ Военномъ Губернаторе Генералъ-Адъютанте Бибикове, обновился сей храм по открытым древним фрескам и новой живописью, внутреннею и внешнею позолотою, подъ руководствомъ академика Солнцева, трудами соборнаго старца Кіево-Печерской Лавры Иринарха, лета от Р.Х. 1851 г.»

Д. Г. Бибиков. Худ. П. Ф. Борель, 1850-е гг.

Несмотря на то, что Киев становился большой строительной площадкой, император категорически запретил трогать древние и памятные места. Когда в связи с благоустройством местности Аскольдовой могилы решили снести Николаевскую церковь, давшую трещину, он, узнав об этом, запретил трогать храм. Ответ, положенный на бумагу, был начертан на бронзовой доске, на северной стене, у окна: «Ничуть падением не грозит, немного нужно поправки и церковь должна существовать». С установлением безбожной власти эту надпись вместе с доской сорвали и переплавили. В 1853 году во время планирования дороги от Никольского военного собора к строящемуся Цепному мосту были открыты древние пещеры. В одной из пещер обнаружили на стене начертанный Божественный образ и земляное возвышение, служившее по всей вероятности ложем для отшельника. Найденные на стенах церковнославянские надписи с именами, упоминаемыми в Киево-Печерском патерике, и способы их начертания, свидетельствовали, что пещеры относились к Х-ХІ векам. Министр внутренних дел по этому поводу подал Николаю І записку, на которой император начертал: «Главноуправляющему путями сообщения и публичными зданиями отнюдь не трогать этих пещер, а если сохранению сей святыни будет препятствовать устройство спуска, то чтоб было представлено Его Величеству соображение, как отстранить се препятствие». Организованный по этому случаю комитет пришел к мнению, что в городе и окрестностях имеется достаточное количество пещер. «Нужно отметить, что их поддерживали, не то, что сейчас, в надлежащем состоянии. В новооткрытой пещере имели цену только изображения и надписи, поэтому сама пещера после снятия копий, без особой потери для церкви и науки, может быть срыта». Так же указывалось, что она, находясь слишком близко к поверхности земли, будет подвержена сырости, и вскоре разрушится. Выслушав доклад комитета, Николай І повелел: «Вести дорогу по проекту». Так что мы лишний раз убеждаемся, что для императора Всероссийского не существовало малозначительных дел, в которых он не принимал живого участия. Хотя в Киеве, кроме комплекса университета, выразительных построек николаевского классицизма мало, но этот стиль отражен во многих строениях по всей Украине.

Читаешь сообщения о вертолетных площадках и разрушениях памятных мест сегодня и ощущаешь большую разницу в понимании и отношении к памятникам старины.

Упомянутый Цепной мост был построен в 1848–1853 годах по проекту английского инженера Чарльза Виньоля под постоянным контролем императора, так как имел важное стратегическое значение. Первый стационарный мост через Днепр назван в честь императора – Николаевским. При таком неустанном внимании Киев получил тот общий облик города, в пределах которого он рос и развивался еще столетие, а по большому счету до сороковых-пятидесятых годов советской власти.

Всё происходившее в городе, несмотря на большую удаленность от столицы, вскоре становилось известно императору. Хочется вспомнить один случай, когда до Николая І дошло, будто бы граф Левашов ездил по городу в венгерке и даже в торжественный день царских именин являлся к фельдмаршалу Остен-Сакену в вицмундире, когда все обязаны быть в парадных. Об этом старик не преминул донести императору, и когда генерал-губернатор приехал в Петербург, Николай І восемь дней его не принимал.

Николаевский цепной мост. Фотография 1890-х гг.

Стычки командующего 1-й армией Остен-Сакена с военным губернатором Левашовым происходили постоянно. Основной причиной было нахождение на постое в Киеве управления армией. Столкновения обострились после того, когда Левашова поддержал военный министр граф Чернышев, а расформирование 1-й армии все-таки состоялось в 1835 году и было вызвано раздражением императора по поводу замеченных недостатков на большом смотре возле Белой Церкви. Положение Левашова было тем незавиднее, что фельдмаршал Остен-Сакен пользовался популярностью во всех кругах общества. У него была огромная библиотека, он любил принимать гостей, особенно военных, а самым частым гостем и пользователем редких книг был, знавший в них толк, митрополит Евгений. Часто князя Сакена приглашали на экзамены в женские пансионы. Он всегда внимательно слушал, а когда девица отличалась игрой на фортепиано или бойкими ответами, то он подзывал ее к себе, хвалил и как бы в награду предлагал: «Поцелуй меня».

Николай І как-то поинтересовался: «Что за женщина графиня Левашова?» – «Добрая, хорошая женщина, урожденная Евдокия Васильевна Пашкова, ее так разумеют в Киеве, и вообще любят», – отвечал не расположенный к Левашову Муравьев. – «Полно, так ли? Но она, кажется, спесива и много берет на себя чванства, – сказал государь. – Да умна ли она? Сколько для женщины ума нужно? Конечно, есть мера ума у них, но чванство не доказывает его. Но оставим разговор сей», – сказал государь и махнул рукой.

Губернатор Левашов, понимая, что теряет под собой почву, искал поддержки у польских аристократов, но это еще больше вызывало неудовольствию императора.

Петербург пристально следил за происходящим в Киеве, а более всего за церковными делами. По словам Н. Н. Муравьева, при императорском дворе утвердилось мнение, что митрополит Евгений, являясь самым образованным из духовных лиц, не сохранял приличного своему сану отдаления от мирских обычаев. Однако тому же митрополиту Евгению приписывают анекдот, который наглядно характеризует отношение к киевским монастырям того времени.

«„Из какого вы монастыря, батюшка?“ – „С Братского“, – смиренно отвечает черноризец в запыленной рясе и с загорелыми руками, без перчаток. – „А вы из какого?“ – „С Михайловского“, – говорит протяжно, немного заунывно отец, сбрасывая перчатку и открывая белую и полную руку для благословения. – „А вы отче святой, откуда будете?“ – „Спытай хлопца“, – отрывисто ответил монах лаврский, обыкновенно полный и не щедрый на всё, в том числе и на разговоры».

От того же митрополита Евгения до нас дошло весьма суровое письмо от 1827 года, на имя наместника Лавры Авксентия, направленное на искоренение «содомских развратов». Митрополит, которому непосредственно подчинен этот монастырь, гневно пишет: «Еще бывший губернатор Бухарин со вступления моего в начальство Лавры, предостерегал меня и обращал мое внимание на оные; но я, не зная еще ясных обстоятельств, ожидал открытия оных и некоторые гнездилища старался упразднить. Доходили до меня вести и в Петербурге. Но заочно не мог войти я на исследование». Затем, представив картину лаврских беспорядков, митрополит Киевский заключает: «А как вы ближе меня при них находитесь, то вам предписываю строжайшее иметь внимание на таковых и отвращать их и увещаниями, и угрозами наказаний начальнических, и страхом казней божьих; ибо и мы за них, и за послабление им должны дать ответ Богу». Тут отразилась обстановка эпохи, когда, получая богатые подношения и льготы от монархов, насельники киевских монастырей мало-помалу теряли уважение зажиточных людей, почитание осталось лишь у простого народа.

Белое духовенство, по свидетельству Аскоченского, «…здесь вовсе не на таком счету было, как в северных губерниях России. Несмотря на заслуги, щедро награждаемые монаршими милостями, оно мало пользовалось уважением, особенно людей высшего класса. Простолюдины, правда, уважают духовных, но и то не искренне, не от души. Причина тому давняя свычка с католическим духовенством, не в пример нашему образованнейшим и умеющим держать себя; наши духовные, по большей части, погрязли в семейных, жизненных расчетах… Грубость и невежество – это самые обыкновенные свойства; неопрятность, грязь – это второстепенные его качества… Словом, киевское духовенство не пользовалось тем уважением, какое приличествует его сану».

Здесь уместно привести характеристику нашего современника Дмитрия Корчинского: «Священик – лише носій божественної благодаті, яка передається від самих апостолів чередою висвячень. Це дає йому можливість звершувати таїнства, без яких за свідченням самого Христа неможливе спасіння. Проте, цим і обмежується виключне становище священика. Моральним авторитетом може бути прихожанин. Паломники часто їдуть до певного старця, а не до настоятеля монастиря. А позицію Церкви частіше висловлюють визнані християнські публіцисти, а не архієреї. Головна роль організації священників – висвячувати та навчати священників. Архієрейський собор – скоріше академія наук, а не уряд.

Наші предки намагалися вирішити проблему церковної бюрократії через встановлення того порядку, що єпископи мають обов’язково бути ченцями. Припускалося, що людина, яка вмерла для світу й ніколи не матиме сім’ї, майна, змогла приборкати власну чуттєвість, буде краще служити Церкві, не боятися її ворогів і справедливо розв’язувати суперечки. Бо хіба налякаєш тюрмою того, хто мешкає в могилі? Згодом, мавпуючи церкву, подібні підходи використали інші відщепенці, утворюючи інститут „злодіїв у законі“. Ні щодо єпіскопів, ні щодо блатних цей підхід нажаль не спрацював».

Один из путешественников (И. И. Сердюков), побывавший в Киеве в 1850-х годах, пишет: «Киев город какой-то смешанный: по университету выглядит ученым, по монастырям – священным, по крепости – военным, по пристани – торговым. Народность тоже разнообразная; поляки, малороссияне, евреи и русские, между которыми разительная разница и в костюмах. Я тогда уже заметил между панами и студентами особые польские кружки, посматривающие на русское с пренебрежением. Извозчики неопрятны и дерзки до нестерпенья. Есть довольно много порядочных магазинов, и даже книжные лавки. Жизнь недорогая; климат умеренный; местоположение очаровательное».

Далее подаю материал в виде хроники. «11.01.1838 в Киеве, в 9 час. вечера, при 17 градусах мороза, послышался необычный гул, похожий на летний шум экипажей по мостовой (я жил тогда на Печерске в бывшем доме Семенюты). Смотрю: на стене у меня закачался, как маятник, портрет нашего приснопамятного проф. Даниловича, а на столе моем зашатался большой подсвечник. И продолжалось это около трех минут», – описывает большое землетрясение Максимович, прибавляя словами летописца печерского: «Се же знамение не на добро бысть. Так и случилось в то лето». По этому поводу сказал свое Погодин, иронизирующий над местными суевериями. Ему писал «киевский философ» Авсенев: «Как рада наша академическая философия, что мнимое суеверие народа нами в философию нашей истории. А мы с этим образом мыслей боялись остаться одни, особенно гегелевского тумана. Есть философия в народе, которому ведано то, что и не снилось германским мудрецам». Это предположение обосновано наличием в то время женщины-лунатика Жучихи, которую весь Киев считал «страшной ведьмой». Никто не хотел сжалиться над нею, все проклинали, боялись ее. Чалый вспоминает: «Суеверы горожане, проходя мимо ее дома, ограждали себя крестным знамением; нечаянная встреча с нею считалось предвестием несчастия; родные дети выгоняли ее из дома». Хотя автору записок она казалась «жалкою больною». Осенью 1842 года по дороге в Европу на воды профессор Погодин заехал на Михайлову гору, там не застал Максимовича и поехал в Киев, где обошел все святыни и, обозрев киевские пещеры и умилившись подвигами их обитателей, описанных в Патерике, воскликнул: «И мы, неосмысленные, от таких живоносных источников обращаемся к Уландам и Гейне, переводим с тщанием их мелочи и попираем ногами свои бисеры. Одно основание Печерской церкви есть такая поэма, которой позавидовала бы всякая европейская литература. О, юноши! Как мне жаль вас, стремящихся за потоком». Из Лавры Погодин счел долгом навестить Бибикова, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение, ибо столько наслышан «о его русском духе». Опасаясь «шалостей в окрестностях», профессору не хотелось выезжать из Киева ночью; но опасения его оказались напрасны: «Ночью, лесом, в непогоду, одному ехать было так безопасно, как в городе».

М. П. Погодин. Гравюра Ф.П. Бореля, ок. 1860 г.

В 1852 году А. С. Афанасьев-Чужбинский напечатал в «Северной Почте» свои три статьи о Киеве. С 1836 года в губернской типографии стали издаваться официальные «Киевские объявления» под редакцией Данилевского. В них помещались сведения о продаже имений, домов, найме квартир, объявления, а через два года стали выходить «Киевские Губернские Ведомости», по пятницам разделенные на официальную и неофициальную части. С 1845 года, после преобразования штата губернских правлений, «Ведомости» подразделяются на отделы: исторический (местная история), статистический (подробные сведения о контрактах, ярмарках…), этнографический, промышленный, другое. Редактором состоял Я. А. Загорский. Одновременно Духовная академия стала издавать «Воскресное чтение», а университет – научные выпуски. И эти немногие издания контролировала цензура. Иннокентий (Борисов) писал Максимовичу, издателю альманаха «Кiевлянинъ»: «Мне весьма жаль нашего и вашего Киева. Тут право нельзя не посетовать на цензуру вообще. А эти меценаты наук? Весь этот либерализм испаряется в словах без действия благого».

Наполеон Буяльский, получивший образование в Берлине, намеревался открыть на Кадетской улице в собственном доме живописную, художественную и мануфактурную рисовальную мастерскую. Академия художеств, рассмотрев проект «Публичной живописной школы», нашла его перспективным и обещала оказать Буяльскому пособие своими принадлежностями. В 1849 году школа уже функционировала, и в объявлениях ее учредитель заявлял, что целью школы «есть то, чтобы прославить себя в своем искусстве и быть полезным юношеству». Платы за преподавание не взимались, а вырученные деньги от продажи произведений учеников предоставлялись в их пользу. Через 3 года Академия художеств ходатайствовала об устройстве печатного заведения и литографии. К тому времени количество учащихся увеличилось втрое и достигло 24, а под школу был приспособлен специально выстроенный дом из 5 комнат.

Издатели московских журналов жаловались, что поздно получают книги из СПб, а из Киева, Одессы, Вильно вообще не получали, и потому аккуратное ведение библиографии невозможно. Лишь с расширением книжной торговли С. И. Литовым Киев мог соперничать со столичными издателями, благодаря постоянным связям основателя фирмы с важнейшими книжными центрами. При передаче своей торговли Н. Я. Оглоблину владелец насчитал у себя 200 тыс. томов. Чтобы судить о размерах означенного собрания, нужно знать, что в середине ХIХ века на всю империю приходилось 727 книготорговца, это было на 150 меньше, чем в одном Лейпциге. Но из российских торговцев лишь 30 с оборотом 200 руб., а в большинстве случаев книги продавались вместе с бумагой и канцелярскими принадлежностями. В 1839 году в Киев из Вильно переселился сын известного издателя И. И. Завадский, открывший на Крещатике, в собственном доме, магазин иностранных книг, впоследствии приобретенный новой фирмой Гинтера и Малецкого. Другие магазины появились позже. Таким образом, в 1856 году в Киеве было 5 магазинов, из которых два – с иностранными книгами (Завадского и Глюксберга), а три с русскими (братья Литовы на Крещатике и Федорова на Подоле).

Киевлянин, отставной поручик Должиков довольно много сделал для культурного развития города, организовал кабинет для чтения – первую публичную библиотеку в Киеве с весьма романтическим названием «Аптека для души». Должиков гордо подписывал свои произведения: «Почетный корреспондент Императорской Публичной библиотеки, соревнователь Исторического Московского общества истории и древностей Российских и почетный страж при гробе генерал-фельдмаршала графа Румянцева в Киево-Печерской Лавре». Это последняя должность очень трогательна. Нет уже того Успенского собора, где была высокохудожественная гробница славного полководца. А как хочется ввести сегодня такую должность – «страж памятника Крещения Руси». А почему бы и нет, учитывая предполагаемое властями строительство возле нее отелей.

«Аптека для души» вначале располагалась на Александровской улице, а в начале 1860-х на Крещатике, 31. С кабинетом соединялась «контора поручений». Так, в 1851 году студент С. И. Пономарев, уроженец Конотопа, оказался жертвой стяжательства «аптекаря души». Проезжая через Нежин, он приобрел 20 дорогих монет из отрытого клада. Шесть из них «выманил» у него Должиков с «обещанием предоставить право пользоваться книгами из его магазина постоянно, бесплатно и всеми, уплатив, кроме того, „по целковому за монету“». Потерпевший заявил: «Но Должиков надул меня самым бессовестным образом: через несколько дней он вежливо отказал мне в пользовании книгами». Впрочем, «Аптека…» не соответствовала уровню требований университетского города, поэтому в 1866 году, благодаря губернатору Н. Г. Казнакову, была открыта общественная библиотека, располагавшаяся в Дворянском собрании. При этом киевляне сетовали на незначительное поступление книг и вообще печатных изданий. За 1856 год в Киев через почтамт было получено 366 экземпляров, в том числе 19 иностранных изданий. Газеты были только правительственные. Как библиофил могу сказать, что недостаточность книг восполнялась музыкой, в основном романсами, о чем свидетельствовало обилие нот. Об этом пишет Романович-Словатинский: «Мы были глухи и немы ко всему, что делалось вне стен университета. С полным равнодушием мы слушали о Синопской битве, о возможных бедствиях и несчастиях отечества, но его мы не чувствовали; патриотизма в нас не было ни капли: так мертва была Уваровская формула, начертаная им на знамени русской школы. Мы даже газет совсем не читали, да и мало распространены они были в то время. Но события разыгрались – война разгоралась; послышалась бомбардировка Одессы союзным флотом накануне светлого праздника 1854 г. Мы готовы были послать адрес герою Щеголеву. Я начал с интересом читать газеты: „Journal de Francfort“ то в кондитерской Розмитальскаго (угол Крещатика и Александровской ул. № 1), то в кафе при Английской гостинице (угол Крещатика и Лютеранской ул., дом Попова.)».

Дома и витрины Киева. Фотография второй пол. XIX в.

Как коллекционер и теоретик собирательства, прежде всего, остановлюсь на библиофилах Киева ХIХ века. В первую очередь сообщу о хорошо подобранных собраниях церковных иерархов. Особенно прекрасную библиотеку собрал «просвещенный Евгений» Болховитинов. Библиотека тогдашнего коадъютора Киевской епархии епископа Иринея Фальковского насчитывала 92 тыс. рукописей. Коллекции обоих иерархов поступили в собрание Киево-Софийского собора. Великолепно подобранные библиотеки были у князя Сакена и Бибикова, который охотно снимал с полок свои сокровища. Профессор Домбровский к книгам добавлял рукописи. Лохвицкий приобретал рукописи, древности, картины. Барсуков сообщает об эстампе с картины Рафаэля «Несение креста Иисусом».

У Я. Я. Волошинского и М. В. Юзефовича – коллекции монет. У ректора университета С. И. Краузе – собрание гравюр.

Влияние романтизма выразилось в собирании народных песен. Можно перечислять многих, но достаточно еще раз напомнить о М. Максимовиче. Он их издавал, из одного сборника позаимствовал украинские песни А. Пушкин. Стихи писали в университете и в Духовной Академии, не обойдем молчанием и ставшего московским митрополитом М. Булгакова, сочинявшего во время учебы неплохие стихи.

Киев и Днепр привлекали многих поэтов и писателей. В сборник «Кiевъ въ русской поэзiи» (К.1878) составитель С. И. Понамарев включил произведения И. Козлова, Н. Маркевича, Е. Гребенки, А. Хомякова, Н. Арбузова, Д. Минаева, С. Понамарева, А. Башилова, Н. Гоголя, М. Загоскина, А. Подолинского, А. Фета, М. Розенгейма, Д. Герасимова, А. Муравьева, А. Саларева, Ф. Рылеева, И. Левицкого, Ф. Тютчева, А. Апухтина. В том же сборнике помещена поэтическая картина «Зарождение и судьба Днепра» в прозе архиепископа Иннокентия.

А. И. Подолинский. Худ. Ю. Барановский, 1886 г.

К великим литераторам, прославившим Киев, нужно добавить не сумевших перешагнуть порог забытья. Таким был поэт А. И. Подолинский, родившийся в 1806 году и учившийся «в частном пансионе германского уроженца Графа – человека, которого редкие достоинства я мог оценить только впоследствии и о котором и до сих вспоминаю с глубочайшею признательностью». В киевском пансионе А. И. Подолинского втянул в почитание поэзии А. Ф. Фурман. «Второстепенный поэт Пушкинской плеяды» смог написать великие строки о воспитавшем его Петербургском университете, их выбили на юбилейной медали 1869 году: «Где высоко стоит наука, cтоит высоко человек».

Читающая публика особенно ценила стихи Подолинского, посвященные Киеву: «Девич-гора», «На развалинах Десятинной церкви в Киеве», «Разлив Днепра»… Слепой поэт И. Козлов, кроме переводов Д. Байрона, Р. Бернса, А. Мицкевича, сложил поэмы с описанием событий, происходивших в моем городе: «Чернец», «Наталья Борисовна Долгорукая».

Я упоминал о поэте Красове, имя которого связано с начальной историей университета. Уроженец Вологодской губернии, он близко сжился с нашим краем, воспевая украинские ночи и любуясь Днепром. Произведения его были положены на музыку.

Временами в Киеве появлялись собственные писатели и поэты, о которых сообщала современная хроника и даже критика, но они возбуждали лишь мимолетный интерес местных читателей. Не мешает и их назвать: Н. Сементовский «Кочубей» (СПб 1845); Наталья Долгорукая; Альфред ф. Юнк, составлявший водевили, стихи и повести на украинском и русском языках. В 1858 году Юнк – автор важного сочинения о приготовлении варенья, через год он начал издавать «Кiевскiй Телеграфъ». Были свои поэты – Глебов, Афанасьев и прославившийся впоследствии своей историей Киево-Могилянской академии В. И. Аскоченский. «О самолюбие, самолюбие книжное!» – восклицал в свое время О. Сенковский. Так к «кропанию стишков» были причастны и «девицы». Нет, тут отсутствует моя вечная ирония – так они подписывались: девица Ал-дра Бедарева и известная на то время девица Елизавета Сентимер.

Все перечисленные пробы пера «средневековья» ХIХ в. оказались лишенными не только поэтического творчества, но и соблюдения размера, не говоря уже и о мыслях некоторых из них.

* * *

Сегодня глубокое заблуждение украинской национальной элиты таится в ее желании доказать, что Украина превыше всего, а логичнее было бы всем показать, что украинская интеллигенция «не пасе задних», а занимает вполне достойное место в ряду национальных культур. Да, были времена, когда ее называли никчемной, брюзжали, что национальной культуры вообще не существует. Но за последнее столетие человечество убедилось, что украинцы – высокодуховный народ, и по праву занимает важное место во всемирном цивилизационном процессе.

Оказывается, у каждого «национализма» свои истоки. Ибо в разных странах он строился на разном фундаменте. По мнению Андерсона, таких существует три.

Есть – языковый. Речь не о древних устных наречиях, изменчивых во времени и пространстве, это не касается рукописных свитков на греческом, латыни, церковнославянском. Национализм, как импульс, породивший нации, сам родился из печатного слова, книги, а позже – газеты. И, как пример, философ приводит украинский: «В 1798 г. Иван Котляревский написал свою „Энеиду“, необычайно популярную сатирическую поэму об украинской жизни. В 1804 г. был основан Харьковский университет, который быстро превратился в центр бурного развития украинской словесности, в 1819 г. увидела свет первая украинская грамматика. В 1846 г. в Киеве была основана первая украинская националистическая организация – причем основана историком!»

Всё это нам известно, но Андерсон сравнивает украинцев с другими зарождающимися нациями того времени. В России официальный учебник грамматики вышел в 1802 году, и только имперский прессинг не дал украинскому аналогу появиться в то же время. Украинская грамматика, пишет Андерсон, увидела свет через 17 лет после российской, что по историческим меркам не такой уж и большой временной разрыв.

Почти в то же время, что и «Энеида» Котляревского, в самом конце XVIII в., появляются первые литературные произведения, словари и истории на румынском языке. В 1772 году печатные труды венгра Дьердя Бешшеньеи дали толчок развитию венгерского и языка, и национализма. С 1800-го по 1850 год на Северных Балканах усилиями местных ученых обрели жизнь словенский, сербохорватский и болгарский языки. Финский появился к 20-м годам XIX века. В 1803-м – благодаря лексикографу Адамандиосу Кораису – греческий. Норвежский, прорвавший языковую блокаду датской письменности, впервые заявил о себе в 1848-1850-е годы. Чешский, до того бывший языком богемского крестьянства, благодаря священнику Йосефу Добровскому, стал печатным в 1792 году.

То есть большинство новых европейских наций зародилось (или были «востребованы») практически в одно время. Украинский язык и национальное самосознание в этом процессе тут не «пасли задних», а многих и опережали. И вместе со всеми перечисленными нациями должны были завершиться государственностью еще в конце ХIХ – начале ХХ века! Если бы не Россия!

При интенсивной украинизации в начале 1920-х годов выходили учебники украинского языка, существовало немало курсов, где граждане могли изучить украинский язык. Этого в нашей стране сейчас не происходит! А вот запреты повсеместны!