Кондрат Андреевич Лохвицкий (1774–1849) мистик и археолог. Нет сведений о его детстве, которое, по слухам, считается неблагополучным. Дошли смутные толки, что он был певчим. Своим образованием Лохвицкий всецело обязан профессору Московского университета Харитону Чеботареву и его супруге Софье Ивановне, содержавшим благородный пансион, в котором он с 1787 года стал учиться нотному пению. Вскоре супруги Чеботаревы забрали подростка на воспитание и обучение, чему Кондрат был несказанно рад. По окончании образования Лохвицкий поступил на службу: сначала был губернским стряпчим, а затем исполнял должность губернского прокурора в Каменец-Подольской губернии. За четверть века у Кондратия Андреевича произошло много того, что вполне определяется выражением: «От тюрьмы и от сумы…»

А в 1823 году Лохвицкий переселился в Киев, где женился и стал домовладельцем. Он принимал живейшее участие в жизни киевлян. В 1830 году в городе свирепствовала холера, и Лохвицкий был избран попечителем 2-го участка 3-й части г. Киева, в который входили Братский монастырь, Гостиный двор, разные рынки и 113 домов. Лохвицкий с присущей ему энергией взялся за работу, в результате чего на его участке была зафиксирована самая низкая смертность. В 1827 году в Киевском магистрате был составлен проект о миллионном займе из казны под залог недвижимых имуществ киевлян для постройки казарм. Лохвицкий стал решительным противником этой затеи. Он написал подробную докладную записку с протестом. В результате чего проект отменили. А правительство решило построить казармы за свой счет, не нанося ущерба киевлянам.

Киев 1830-х годов напоминал обширную площадку, куда со всех сторон стекались исследователи древностей в попытках отыскать памятники культуры и архитектуры. Город переживал археологический бум. Именно в этот период Кондрат Андреевич Лохвицкий решил заняться раскопками Золотых ворот. Что его надоумило – трудно сказать. Я уверен, что у мистика Лохвицкого сложилось представление, что только ему одному дано раскрыть христианские древности Киева. И он с присущей ему энергией и настойчивостью взялся за выполнение своего предназначения! В хлебной яме у Андреевской церкви нашел остатки деревянных конструкций, из которых соорудил нечто похожее на крест. Это творение он назвал крестом, установленным апостолом Андреем Первозванным.

Золотые ворота. Гравюра XIX в.

О личности странного чудака, не входившего в научное сообщество и не обладавшего профессиональными знаниями в любительской области археологии, известно лишь по его ранним мистическим «Запискам, самою истиною совести внушаемым, – для памяти». В них Кондрат Андреевич, анализируя свои сновидения, стремился увидеть в реальности то, что приходило ему во снах. Причем так настойчиво, что грань между реальностью и миром, существовавшим только в сознании автора, просто отсутствует. Когда-то на аукционе я приобрел его рукописи, связанные с археологией. По ним можно проследить культурный контекст археологических изысканий того времени, приведших к раскопкам Золотых ворот. Неоднократно приходится читать, что Лохвицкий был дилетантом, но профессиональными археологами можно было стать только в начале ХХ века, когда высшая школа начала готовить специалистов. До этого все были любителями, в том числе и Шлиман, который жил тоже в Киеве, и где свой дом имел его сын.

Весна и лето 1832 года у Лохвицкого ушли на то, чтобы распространить информацию среди многочисленных влиятельных людей о том, что он проводит раскопки по распоряжению самого киевского генерал-губернатора Левашова. Показательно, что письма Кондрата Лохвицкого получили Киевский митрополит Евгений, члены Московского общества истории и древностей и другие статусные персоны. В то же время Лохвицкий разыскивал древние памятники и с этою целью интенсивно производил археологические раскопки в Киеве. В 1824 году им был открыт фундамент Десятинной церкви, сооруженный равноапостольным князем Владимиром, за что Общество истории и древностей избрало его своим членом-соревнователем. Снятый с натуры Лохвицким план храма напечатан был в «Отечественных записках» за 1825 год, вместе с историческим описанием, сочиненным митрополитом Евгением (Болховитиновым). Другой план в большем масштабе преподнесен был киевским комендантом Петром Аракчеевым Николаю І. Князь П. К. Витгенштейн подарил Лохвицкому за это открытие свою наградную шпагу за 1812 год. Археолог испросил разрешение у генерал-губернатора проводить работы в Киеве и взялся за раскопки Золотых ворот, засыпанных в 1740-х годах по указу фельдмаршала Миниха. Поэтому Лохвицкий пишет письмо редактору журнала «Московскій Телеграфъ», одного из популярнейших на то время, в котором сообщает: «Теперь по записке моей генерал-губернатор В.В. Левашов позволил мне открывать древности в Киевской губернии». Левашов не был заинтересован в грубом обрывании интерпретаций Лохвицкого, поскольку тот имел связи с влиятельными лицами, в частности, с главнокомандующим 1-й армией Фабианом Вильгельмовичем Остен-Сакеном, ссориться с которым недавно назначенному генерал-губернатору было не с руки. Лохвицкий же понимал, что административного влияния одного лишь Сакена недостаточно для реализации задуманных археологических раскопок, поэтому продолжал использовать переписку с генерал-губернатором как возможность заручиться его поддержкой.

Но была еще одна персона, письменное подтверждение которой могло сдвинуть с мертвой точки реальную, а не воображаемую Кондратом Андреевичем ситуацию по раскопкам. Это был Николай І. В начале сентября 1832 года государь по совету Остен-Сакена решил наведаться к Золотым воротам, где уже шли раскопки. По несчастливой случайности археолог Лохвицкий, с раннего утра дожидавшийся его под дождем, отлучился в это самое время, чтобы сменить промокший мундир. Они не встретились! Расстроенный стечением обстоятельств Кондрат Андреевич потом на несколько месяцев прекратил вести свой дневник, но все-таки нашел в себе силы написать новое письмо Левашову. Воспользовавшись интересом царя к проведению раскопок у Золотых ворот, археолог пишет генерал-губернатору с тем, чтобы получить от Левашова письменное свидетельство высочайшего одобрения своей деятельности. Однако генерал-губернатор, уже не раз сталкивавшийся с вольной интерпретацией его распоряжений, решил не рисковать, и на письме, появившемся в его канцелярии, появилась карандашная пометка «велено оставить без ответа». Но удача оказалась на стороне Лохвицкого. В это же время в одном из журналов напечатали письмо митрополита Киевского, где он вскользь упоминает приезд императора Николая І и пишет, что тот, осматривая остатки Золотых ворот, признал их «памятником, достойным сохранения». Для Кондрата Андреевича, мистика по натуре, эта статья была равна знамению! Вооружившись пусть и косвенным подтверждением интереса императора, он решается на письмо ему: «Всеавгустейший Монарх! Всемилостивейший Государь! В день тезоименитого блаженного великого князя Ярослава-Георгия, создателя Златых врат в Киеве, открытых мною, с планом и видами оных, осмеливаюсь к стопам упасть Вашего императорского величества. Государь! Вы соизволили признать Памятник, Златые врата, достойным сохранения. Но Высочайшая воля Вашего императорского величества еще формально не объявлена; кому я должен сдать сей Памятник для хранения? И продолжать ли систематически раскрытие древностей?» Ответ из Петербурга был однозначным. Письмо Лохвицкого переслали в Киев всё тому же Левашову со следующей запиской статс-секретаря: «Его императорское величество высочайше повелеть соизволил препроводить к Вашему превосходительству всеподданнейшее прошение корреспондента Московского общества истории и древностей чиновника 5-го класса Лохвицкого об открытом им в Киеве памятнике Златых врат и о дозволении продолжать раскрытие древностей».

Николай I. Худ. Е. И. Ботман, 1856 г.

Любая работа требует финансового вознаграждения, а такая, как у археолога Лохвицкого, изощряющегося всеми способами, чтобы заняться раскопками Золотых ворот, тем более. В ожидании обещанных денег Лохвицкий был настойчивее обычного, поэтому в следующем письме снова обратился к Левашову с просьбой. Тогда и были ассигнованы на проведение консервации Золотых ворот 2917 руб., кроме ежегодной суммы в 1,5 тыс. руб. на изыскания в Киеве «отечественных древностей».

А когда Лохвицкий взялся за новый объект, губернатор ответил: «Разрытие Вами места, на котором предполагается церковь Св. Ирины, не дает права на приобретение оного в собственность. Что касается [присмотра, то Вам не воспрещается иметь его, пока сочтете нужным продолжать на месте сем свои исследования] присмотра сего места, то я приказал поставить караул».

А Левашов получает очередное письмо археолога: «…по Высочайшему повелению препровождено к Вашему сиятельству мое всеподданнейшее прошение об открытом мною в городе Киеве памятнике Златых врат Ярослава-Георгия и о дозволении продолжать раскрытие древностей. Убеждаясь истинною слова знаменитой особы Вашего сиятельства, в текущем году у Золотых ворот открыл я, во-первых: в апреле – три окна, закладенные древними кирпичами; во-вторых: по отысканию и указанию моему отрыл место, так называемое древней церкви Св. Ирины, которое отдано мне предписанием Вашего сиятельства раскрывать на свой счет; в сем открытии оказалась церковь, точно древнего строения – одинаково с Золотыми воротами и из такого же материала, при сей церкви с обеих сторон алтарной части оказались палатки каменные и с каменными гробницами. В сей операции сих открытий Ваше сиятельство почтили сами быть свидетелем. И посему-то сия древность есть священнейшая и Историческо-Драгоценная…».

Кондрат Андреевич составил интересную коллекцию монет и медалей, которая оценена была им в 4000 рублей.

Лохвицкий был мистиком. Он не только вращался в кругу мистиков Екатерининского и Александровского времен, но приятельствовал с их главою А. Ф. Лабзиным, хотя не был в числе членов состоящей под его управлением организации. В 1818 году Лохвицкий вступил в так называемое Общество филадельфийской церкви, но вскоре покинул его. Чтение мистических книг иногда сопровождалось для него моментом духовного восторга, иногда же – страшною внутреннею борьбою, так что друзья Лохвицкого советовали ему, во избежание душевных страданий, забросить это занятие. Он прочитал шесть раз Библию, но мистическими толкованиями, в которых аллегория букв и чисел имеет значительное место, затемнял прямой и здравый смысл Св. Писания. В своем дневнике он излагает разные сновидения, откровения и пророчества, ставшие результатом его мистического экстаза. На досуге он занимался и литературными трудами с эзотерическим душком, и писал стихотворения, некоторые были напечатаны. Лохвицкий скончался в конце тридцатых годов прошлого века. Свой дневник вместе с планами и видами киевских древностей он завещал Киевской духовной академии, коллекцию же редких минералов, медалей и оружия – Киевскому университету Св. Владимира. Его собрание, подаренное Духовной Академии, потеряло целостность, при закрытии Церковного музея было распотрошено и многое со временем попало к коллекционерам.

* * *

В январе 1825 года киевский комендант Петр Аракчеев восторженно писал своему брату графу Алексею об открытии фундаментов древней Десятинной церкви: «Город Киев есть место отечества любезной России! Город Киев есть фундамент веры Христа Спасителя нашего! Город Киев есть источник нравственности, наук и художеств наших! Побуждаемый этими причинами, почтеннейший архипастырь наш митрополит Евгений обратил внимание на древний памятник под названием Десятинной церкви, которая при нашествии врагов отечества татар была разрушена и приведена в ничтожность и неизвестность. Высокопреосвященный сообщил об этом избранным ним людям, из которых один, чиновник 5 класса Лохвицкий, принял на себя труд исполнителя, которым ныне в короткое время открыт фундамент этого храма». Далее комендант Киева сообщал брату об «огромности строения, основанного на гранитных больших разного рода камнях», о найденных остатках «карнизов и колонн восточного белого мрамора», о «мелкой стеклянной разноцветной мозаике, бывшей украшением стен храма», о том, что пол в главном алтаре был из разноцветного мрамора и много другого впечатляющего. Петр Аракчеев просил старшего брата Алексея, доверенное лицо Александра І, сообщить об этом императору: «Посылаю вам, батюшка-братец, план и образчики древних найденных вещей, уверен, что вы не откажетесь быть помощником нашим и редкое открытие доведете до сведения государя, мнение которого подаст больше сил и способ к открытию и описанию этого достопамятного памятника веры нашей».

Фундамент Десятинной церкви

К этому времени киевский городской архитектор Андрей Меленский уже подготовил проект новой Десятинной церкви – трехпрестольной, с колокольней, и митрополит Евгений отправил его в Петербург на согласование. Академия художеств представленные чертежи не утвердила, и в 1826 году командировала в Киев архитектора Николая Ефимова для детальной перепроверки на месте. Но 27-летний зодчий увлекся археологическими исследованиями, вступив даже в конфликт с Лохвицким, а тот тоже не остался в долгу. В итоге Анненков направил Николаю І жалобу «на чинимые ему преграды и на производимые чиновниками 5-го класса Лохвицким и 14-го Ефимовым разыскания к открытию древностей и гробниц в фундаменте древней Десятинной церкви». Реакцией императора, который имел обыкновение во всё вникать и принимать участие, было указание Академии художеств не позже 15 февраля 1827 года представить проект новой церкви «для окончательного рассмотрения».

Но еще 12 февраля Николай І утвердил «Правила для руководства Комитету, предназначенному для строения в Киеве, на месте древней Десятинной церкви, новой, во имя Рождества Пресвятой Богородицы, с двумя приделами – Святителя Николая и Святого Равноапостольного Князя Владимира». Первым параграфом правил определялось, что членами комитета являются киевский митрополит Евгений, киевский гражданский губернатор (по должности) и поручик Анненков, «иждивением которого производиться будет само строение». Комитет должен наблюдать, «чтобы строение происходило по утвержденному плану и фасаду», митрополит Евгений – «чтобы в украшении храма не было допущено чего-либо не сообразного с уставом Православной Грекороссийской церкви». Все экономические вопросы возлагались на строителя храма Анненкова, а губернатор обязан «содействовать строителю сведениями своими и мерами, от него зависящими, к успешнейшему и выгоднейшему ходу экономической части». Николай І назначил и архитектора Десятинной церкви – им стал 58-летний петербуржец Василий Стасов.

2 августа 1828 года после литургии в Трехсвятительской церкви состоялась торжественная закладка храма, проведенная митрополитом Евгением. Вместе с А. Анненковым они положили в ров на месте будущего среднего алтаря квадратный камень красного гранита с пояснительными надписями о церкви. В тот день, писал современник, «погода была прекрасная и стечение народа чрезмерное». Через 14 лет после закладки возобновленной Десятинной церкви и через 846 лет после ее первоначального возведения 16 июля 1842 года храм был освящен. Этот чин провел киевский митрополит Филарет Амфитеатров в присутствии генерал-губернатора Д. Г. Бибикова, гражданского губернатора И. И. Фундуклея, поручика А. С. Анненкова и других знатных лиц. Как и при закладке, «погода была самая благоприятная, стечение народа многочисленное».

Новая церковь, построенная в смешанном византийско-русском стиле, имела пять куполов, в плане была квадратом со стороной 40 аршин (28,5 м) и наполовину меньше древнего храма князя Владимира. Стены снаружи и внутри оштукатурены и украшены геометрическим орнаментом, разными фигурами и изображениями святых. Пол вымостили отшлифованными плитками из гранита и мрамора от древнего храма. Иконостас и вся внутренняя роспись в значительной мере были повторением образов Казанского собора в Петербурге.

Отзывы о церкви В. Стасова были во многом разноречивыми. Так, Н. Закревский в «Описании Киева» отметил: «Нынешняя Десятинная церковь сооружена Анненковым наперекор насущным потребностям. Во-первых, она имеет крайне ограниченное число прихожан, следовательно, не доставляет городу той выгоды, какую эта обширная церковь могла бы принести в его многолюдном месте. Во-вторых, издержки на постройку этого храма не принесли никакой пользы и для искусства, потому что подобные церкви в России довольно обыкновенны, и огромный капитал употреблен без расчета. Гораздо полезнее было бы для науки сберечь и даже покрыть прочным, медным навесом древние священные остатки Владимировой церкви, притом устроить часовню с древним образом св. Николая, который до того времени хранился в этой церкви, и присовокупить теплое помещение для сторожа. Даже можно было завести помещение для выкопанных древностей. Хотя, впрочем, хранить их гораздо сообразнее в особом музее вместе с другими киевскими редкостями. Теперь же никакая цель вполне не достигнута». Действительно, в 1857 году приход церкви состоял лишь из 82 прихожан, в их числе мужчин – 33.

Считаю необходимым рассказать о меценате постройки Десятинной церкви. В 1820 году (по другим сведениям, в 1821-м) в Киев на жительство прибыл курский помещик, отставной гвардейский поручик А. С. Анненков (?-1850). По одной из версий, в город он приехал не по своей воле, а был сослан за жестокое отношение к своим крепостным. По прибытии Александр Семенович, не мешкая, приобрел обширную усадьбу, занимавшую всю Андреевскую улицу (сейчас – улица Владимирская от Андреевской церкви до Большой Житомирской). Став хозяином земли, на которой находились остатки Десятинной церкви, Анненков завел знакомство с Евгением Болховитиновым и Кондратием Лохвицким. Под их руководством он участвовал в 1824 году в раскопках и вскрытии фундаментов старого Десятинного храма и возвел новую церковь.

Также Александр Семенович осуществлял раскопки на территории Михайловского Златоверхого монастыря и Трехсвятительской церкви. В 1838 году он нашел на территории обители, возле монастырской гостиницы, разрушенное основание довольно обширной каменной церкви, тем самым подтвердив гипотезу Максима Берлинского о том, что на месте Михайловского ранее действовал другой монастырь – Дмитриевский, основанный в 1051 году Изяславом I Ярославовичем (в крещении Дмитрием). Тогда же возле Трехсвятительской церкви Анненков обнаружил лаз, ведущий в глубокую пещеру, прорытую в лессе. Пещера имела своды, подобные лаврским, и несколько ветвей, изучить которые до конца не удалось – коридоры оказались засыпаны. Дальнейшая судьба этой пещеры неизвестна.

В 1835–1845 годах Александр Семенович входил в состав Временного комитета по исследованию древностей Киева. Благодаря содействию комитета в 1835 году при Университете Св. Владимира открылся Музей древностей – первый киевский музей. Его директором стал добрый знакомый Анненкова Кондратий Лохвицкий. Найденное в процессе раскопок Александр Семенович передавал в музей. Н. В. Закревский в своей работе «Описание Киева» (1868) подробно описал отосланные в Университет артефакты. Среди них: крест из коринфской меди с изображением святых (найден на территории Михайловского монастыря в 1838 году), большая серебряная серьга диаметром 57 мм (найдена возле Десятинной церкви в 1837 году), две большие золотые серьги массой 28,3 г и 26,93 г (найдены возле Десятинной церкви в 1847 году). Современники высоко ценили деятельность Анненкова. В 1841 году он был награжден орденом Св. Владимира, пользовался огромным уважением и почетом жителей Киева.

Увы, но через десятилетия выяснилась и другая, теневая сторона жизни А. С. Анненкова. Оказалось, что в музей попадала только незначительная часть находок. Наиболее ценное археолог-мародер утаивал и перепрятывал на собственном хуторе в Полтавской губернии, затем отдавал на переплавку, выручая за драгоценный металл приличные деньги. В результате огромное количество бесценных исторических памятников было утрачено. Судьба наказала вора. То ли жадность его сгубила, то ли кто-то из завистников состряпал лжедонос, но в 1950-х Анненков попал в тюрьму по обвинению в изготовлении фальшивых ассигнаций, где и умер.

* * *

Киев в то время «не мог похвастаться широтой умственных интересов». Типография в нем появляется в 1800 году с единственным станком для печатания при губернском правлении одних только указов на польском (!) и русском языках. Она была приобретена стараниями губернатора Коробьина в Махновке у Тадеуша Дерича. Когда буквы обветшали, то митрополит «не дозволил» отлить новые на киево-печерской словолитне. В Академии и Лавре свои типографии были, но там печатались лишь церковные труды. Шрифты (20 пудов) доставили из той же Махновки. Со светскими изданиями в Киеве был «особый напряг», издать журнал не получилось. Духовно-нравственное издание Киевской академии появляется лишь в 1837 году, а распространенные на то время по всей Европе календари не выходили. В Украине был популярен «Бердичевский календарь», издаваемый с 1780 года босыми кармелитами, где название православных праздников печаталось польскими буквами. Это издание, за неимением других, нравилось православному духовенству. Польские восстания сказались на подобных выпусках, поэтому календарь печатался в Киеве (1846, 1853–1855, 1859–1865), Житомире (1847–1852, 1856–1857). Издание прекратили по распоряжению генерал-губернатора, когда в календарь 1862 и 1863 годов за 12 октября было внесено чествование пяти братьев-мучеников, убитых русскими в Варшаве в начале Восстания. В городе были книжные лавки, но там преимущественно продавались церковные книги и иконы.

Нельзя, однако, говорить об отсутствии киевлян, интересующихся наукой и текущей литературой. Таким был врач Е. П. Рудыковский, библиотека которого состояла из многих книг богословской и медицинской тематики. Он был частым гостем в семье Н. Н. Раевского.

Молодой писатель Н. А. Мельгунов в Полтаве познакомился с И. Котляревским и взялся распространять его «Энеиду». В своих письмах он говорит о митрополите Евгении, Берлинском и Лохвицком. Приведу его письмо: «Из здешних знакомых особенного внимания заслуживает отставной генерал Бегичев, человек лет пятидесяти, страстный к познанию, мудрец в роде древних. Приобретает сведения с целями чисто практическими, страстно любит естественные науки, и недовольный французами, он сам собой обратился к немцам. Любопытно и поучительно видеть человека, который, на закате дней своих, отбросив прежние предрассудки, принялся с жаром юноши за сочинения Шеллинга, Шуберта, Онкена и пр., коих имена произносит с благоговением, их открытия старается применить практически, действуя в небольшом, безызвестном кругу и не думая из него выйти. Несмотря на свою тихую, уединенную жизнь, он известен своими добродетелями, ибо чуждается света, а не людей. Он в особенности изучает чудесные действия магнетизма, сам практически занимается им, и не один житель Киева и окрестных мест благословляет его искусство…». Усадьба Бегичева с прекрасным садом находилась на месте бывшего Института благородных девиц. В ней после пожара на Подоле помещалась кирха. Продолжим: «В Киеве читающих можно разделить на три разряда: на дилетантов, которые читают, как везде всякий попавший им сброд. Они спят под книгу крепче обыкновенного, и поэтому единственно и любят чтение. Второй – довольно многочисленный – класс полуученых, получивших в университетах и семинариях право судить и рядить без пощады литераторов и их творения. Этот класс самый вредный, но он выписывает и читает книги и журналы, поэтому нужен нам. Он довольствуется повестями и стишками, которые старается выучить наизусть. И поэтому здесь вовсе не в диковинку слышать „стишки“ Пушкина из уст девушки, даже в купеческом кругу. Наконец, третий класс очень малочисленный – истинных ученых, сохраняющих полный нейтралитет… Из этого следует, что наш журнал подвержен наравне с прочими равнодушию, бессмысленности и грубому нахальству. Между тем человечество идет своим чередом, а поколения следуют за поколениями, и дух времени побеждает!» Из этого письма мы ощущаем, что, несмотря на прошедшие века, ничего не меняется.

Мздоимство, или как принято сейчас говорить, «коррупция» процветала и в те времена. При отсутствии газет и прочих, рисующих нравы обитателей, источников, нам судить сложно. Но, тем не менее, кое-какие свидетельства дошли. В дневнике Серапиона читаем: «Возвратились из СПб киевские купцы: Киселевский, Лакерда и Барский. А ездили они за откупом винным и взяли на себя лично за 379000 р. Да за пиво и медь 23000 р. На 4 года. Сумма чрезвычайно великая!» Местная администрация и тогда не была на высоте. Тот же наблюдательный митрополит замечает в другом месте: «Ген. губернатор Милорадович имел разговор с митрополитом по делу вице-губ. Четверикова, о котором представил государю касательно взяток и казал все бумаги дела сего, даже и секретные». С 1814 года был губернатором И. С. Черепанов, который через три года попал под суд за злоупотребления. В то же время почту в Киеве содержал сын упомянутого Киселевского, «один из богатейших местных купцов и видных членов киевского магистрата». Хотя почтовые станции у него содержались в отличном порядке, по сообщению Г. Олизара, ему приходилось платить вице-губернатору Катериничу. Чтобы избавиться от откупа казенной палате каждый раз, Киселевский согласился взять на 300 тыс. руб. меньше.

* * *

Император Александр І, поговаривали, не имея времени много читать по причине государственных дел, был обязан супруге сведениями обо всем, что выходило любопытного в свете. Елизавета Алексеевна рассказывала ему во время обеда обо всем прочитанном. Она искренне любила всё русское, по приезде в новую страну вскоре в совершенстве изучила ее язык. Тесная дружба с Карамзиным была основана на общей любви к литературе. Последние дни совместной жизни императорской четы свидетельствуют об их теплых семейных отношениях. Во время катастрофического наводнения в ноябре 1824 года Елизавета Алексеевна тяжело заболела. Доктора прописали ей теплый климат Италии, но с присущей ей рачительностью императрица выбрала южный город Таганрог. Александр I отправился несколькими неделями раньше, чтобы подготовить всё для длительного пребывания жены. Был нанят небольшой домик без роскоши и со скромной мебелью. По прибытии супруги августейшая семья не расставались ни на минуту. Но по делам государства Александр I был вынужден поехать в Крым. При посещении монастыря Св. Георгия он попал под страшный ливень и сильно простудился. Вернулся в Таганрог совершенно больным. Доктор Вилье и генерал Дибич, сопровождающие императора, вместо того, чтобы дать потогонное, принудили его выпить три стакана пунша, что и вызвало горячку. По необъяснимой причине личный врач не захотел ни с кем из местных докторов советоваться. После нескольких дней агонии Александр I 19 ноября 1825 года ушел в мир иной. По существующим правилам усопшего перевезли в Петербург для погребения в Петропавловском соборе.

События в государстве приобрели неуправляемый характер: особые проблемы возникли с престолонаследием. Вначале решили, что императором будет Константин Павлович. Уже 6 декабря 1825 года все сословия были приведены к присяге на верноподданство императору Константину I, а потом после его отказа было неожиданно решено, что трон займет неподготовленный для этого младший брат Николай. И вот 25 декабря, в день Рождества Христова, вдруг приказали принести присягу императору Николаю І, причем повсеместно при этом был читан текст отречения от престола Константина Павловича. Этой сумятицей воспользовались восставшие декабристы вначале на Сенатской площади в Петербурге. Прошло несколько дней, и весь Киев, собравшийся на ежегодную Рождественскую ярмарку, всколыхнула весть о вспыхнувшем в Василькове, а он совсем близко, восстании Черниговского полка. В городе началась настоящая паника, но вскоре всё успокоилось – 3 января восставших окружили и разоружили, а зачинщиков арестовали.

Большинство декабристов, находясь в Киеве, целыми днями играли в карты в Контрактовом доме. Их поклонники говорили, что это было лишь имитацией азартной игры, под ее видом члены «Южного общества» вели агитацию по вовлечению новых сторонников. Но, тем не менее, всех посетителей ярмарки и всё киевское общество было взято под наблюдение жандармским 5-м отделением. Об этом столько написано и снято фильмов, что особого смысла подробно останавливаться на этих событиях не стоит. Существует литература, пользующаяся популярностью у старшего поколения.

П. И. Пестель. Неизвестный худ., 1824 г.

А вот я откажусь от привитого еще с юности восторженного взгляда на декабристов и процитирую «Русскую Правду» Павла Ивановича Пестеля:

«2. Разделение Членов Общества на Повелевающих и Повинующихся.

Но кто представит такое окончательное мнение, кто изберет средства, кто определит способы, как расположить Действие? Все сии Затруднения разрушаются двояким образом.

В первом случае Нравственное превосходство одного или нескольких членов соглашает все сии различные Затруднения и увлекает за собою прочих силою сего превосходства, коему содействуют иногда и другие посторонние обстоятельства.

Во втором случае возлагают члены общества на одного или на нескольких из них обязанность избрать средства, предоставляя им право распоряжаться общим Действием.

И в том и другом случае разделяются члены общества на Повелевающих и Повинующихся. Сие разделение неизбежно и потому, что происходит от природы человеческой, а, следовательно, везде существует и существовать должно. На естественном сем разделении основано различие в обязанностях и правах тех и других».

Опасность этого принципа в наше время подчеркивал Александр Галич: «Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы, не бойтесь мора и глада, а бойтесь единственно только того, кто скажет: „Я знаю, как надо!“»

Но все-таки, как ни крути, Павел Пестель был прав. Нам и сейчас далеко до совершенства государственного устройства. Того, что красочно описывали советские фантасты как светлое будущее – «коммунизм», – когда все люди, как инкубаторские цыплята, будут одинаково светлыми и пушистыми. Нет, люди еще долго будут отличаться по духовному развитию, по интеллекту и физиологическим потребностям. В обозримом и необозримом будущем будут всё так же разделяться на ведомых и ведущих, причем последних будет всегда значительно меньше.