Как известно, Киев привлекал многих не только святынями и древностью, но и своим пограничным положением, как-никак это был один из южных городов. «Покинуть Север наконец…» по словам Пушкина, и посетить «древнею столицу» было немало желающих. В СССР много сообщали о пребывании в 1821 году в Киеве А. Пушкина и даже повесили, чередуясь, несколько памятных досок на доме, который был построен значительно позднее. Иконников свидетельствует, что во время визита в Каменку и Киев поэт написал несколько стихотворений – «Земля и море», идиллию Мосха (8 февраля), 14 февраля – «Муза», и также побывал на свадьбе М. Ф. Орлова. Среди посетивших город нужно назвать Н. П. Румянцева (1814, 1821) и С. П. Румянцева (1818), графа Витгенштейна, графа А. А. Аракчеева. А его брат Петр Андреевич с 1818 года был 10 лет комендантом Киева. П. А. Муханов сообщает издателю «Русской старины» А. О. Корниловичу (оба декабриста) сведения об открытых в 1824 году древностях близ Михайловского монастыря. Известный министр Сперанский отправил в тогда курортный город после болезни дочь со своей тещей Стивенс, и навещал их в августе 1806 года. Его заворожили красивые киевские виды. Семья министра прожила здесь более трех лет, а племянница тещи Мелания Ферран в 1806 году стала первой женой Христиана Бунге. Выдав дочь замуж за Фролова-Багреева и поселив в Чернигове, Сперанский навестил ее и писал: «Может быть оттуда, поблизости, взгляну я на Киев и святые его древности». Это высказывание подтверждает большой интерес к прошлому Киева, особенно к Софийскому собору. К 1810 году относится известная археологическая экспедиция К. М. Бороздина, она проходила по всей стране, но одним из основных пунктов был Киев. Через 14 лет с той же целью его посетил П. И. Кеппен, но особое внимание к древностям пробудилось, когда в 1822 году во главе Киевской епархии стал Евгений Болховитинов. В его длительной переписке с ценителем отечественной старины Румянцевым много археографических и археологических вопросов, касающихся и Киева. Сам митрополит Евгений предпринимает «Описание Киево-Софийского собора с приложением грамот и планов» (К.1825) и «Описание Киево-Печерской Лавры» (К.1826). Я, счастливый обладатель сих почтенных трудов, могу сказать, что они не потеряли своего научного значения и информативно важны и сегодня. Советские и украинские исследователи киевских святынь сделали много, но они освещали отечественные сокровища с искусствоведческой и культурологической стороны, что, безусловно, правильно, но просвещенный Евгений показал Лавру и Софию с духовной и религиозной точки зрения, что не менее важно. Митрополит, впервые в истории Киева, а может быть и страны, поощрял изучение прошлого студентами Академии, предлагая им темы, касающиеся минувших столетий. На это же время приходится поиск древностей К. А. Лохвицким, А. А Турчаниновой… В 1824 году были открыты остатки стен Десятинной церкви, на возобновление которой помещик Курской губернии А. А. Анненков пожертвовал 80 тыс. рублей. Мы сейчас осуждаем разрушение постройки владимирской поры, но разве сейчас, в ХХІ в. не пытаются сделать подобное?! Что же Вы хотите от людей, живших два столетия назад? Их в школе не учили этике и эстетике, учителя не предупреждали, что «нельзя бросать камень в прошлое»! Да ладно, те, кто предлагают устроить на Старокиевской горе стройплощадку, эту книгу всё равно читать не будут. Хоть у меня всё еще теплится надежда, что мой читатель станет грудью на защиту киевских святынь и не допустит духовного беззакония и уничтожения Города. С годами убеждаюсь, что мои надежды тщетны… А вот пустословно посетовать, что «старый Киев» исчезает – таких становится всё больше и больше!

Митрополит Евгений (Болховитинов). Неизвестный худ., XIX в.

9 сентября 1803 года открывается постоянный, хоть и деревянный, театр (на нынешней Европейской площади). Вначале он не пользовался хорошей репутацией. И. Долгоруков пишет: «Театр хоть и есть в Киеве, и снаружи хорош и велик, но за недостатком актеров в нем игры нет. На одни только контракты наезжает какое-то иноплеменное сборище скоморохов и что-то представляет; роскошь и мотовство более, нежели вкус к театру, его наполняют». В акустическом отношении театр был удачен. В нем было 2 яруса лож (32), кресла и партер, амфитеатр и галерея, всего на 470 мест. Актеров не хватало, антрепренеры часто менялись, преимущественно это были содержатели польских трупп, которые продержались до восстания 1863 года. При этом шли русские и украинские пьесы («Украинка или волшебный замок»). Одно время представления ставила украинская труппа помещика Ширая. В 1821 году приехавший из Полтавы М. С. Щепкин содержал театр. В этот период преобладали произведения романтического направления: Шекспир, Шиллер, Мольер, Расин, Скриб, но особенно популярны были пьесы Коцебу. Кроме этого ставились пантомимы, балет и интермедии.

Афиши печатали на польском, реже на русском языке. Это было вызвано преимущественным участием в общественных делах и экономических сделках польского дворянства. По официальным донесениям, в театре тишина соблюдалась редко, часто сидели в шапках, а в связи с отсутствием благопристойности публика от посещений уклонялась. Во время Контрактов два раза в неделю давались балы в Контрактовом доме, куда поляки являлись в «народных костюмах» и танцевали мазурку в шапках. Довольно часто происходили их ссоры с русскими офицерами. Как замечает Вигель: «К счастью, до поединков не доходило. Фенш, разумеется, держал сторону поляков и офицеров сажал под караул».

В 1811 году в Киеве побывал роялист, гр. де-Легард, оплакивающий прошлое и предпочитавший Франции, где господствовал «узурпатор», чужие края. Он и описал бал губернатора: «Сады были иллюминированы до самого низа гор и в чащах деревьев спрятаны были хоры музыки, которые сообщали этой прекрасной ночи какой-то волшебный колорит. За несколько дней были разосланы гонцы дамам, которые почти все по деревням. Генерал открыл бал с одной из прелестных особ, которую я видел в жизни, госпожой Давыдовой, рожденной Аглаей де-Грамон». Это о ней написал А. Пушкин «К Аглае», когда гостил в Каменке.

Почтенные старожилы, описывая Киев в XVIII веке, мало вспоминали свои скудные развлечения, которыми естественно наши сограждане были не особенно разбалованы. По сообщению И. Ф. Тимковского, дяди Михаила Максимовича, киевляне искренне радовались появившемуся на ярмарке чудаку из Белоруссии, одетому арлекином, с высокой и пестро окрашенной жердью и большим колокольчиком наверху, который нес всякую ахинею, время от времени ударяя жердью о землю. Толпы зевак собирал чудный астролог и предсказатель, занявший большой дом в переулке возле Свято-Духовской церкви. Он ежедневно появлялся на просторном крыльце, восседая в каких-то необычных креслах, в затянутом наглухо костюме до колен, в золотой островерхой митре, на его шее красовался зодиак. Со всех посетителей он обязательно взымал плату, взирая на особу и в зависимости от просьбы, а потом вводил в темную комнату, освещаемую семисвечником, совершал свои мистические обряды. Особенную славу среди киевских обывателей сей кудесник получил благодаря своим навыкам в физиогномике и хиромантии. Раскладывая карты Таро, он загробным голосом вещал о будущем, чем приводил местных дам в душевный трепет, а барышень доводил до глубокого обморока. Пробыв три недели и почувствовав неприкрытое возмущение местного духовенства, сбежал к себе на родину в Венгрию. Скорее всего, считает Тимковский, он был цыганом.

Всегда, особенно во время Контрактов, большую часть досуга занимала игра в карты. Во время массовых торговых сборов бывали случаи, когда помещики проигрывали всё, что получали за урожай. Михай Чайковский засвидетельствовал это «бешеное время» в своих «Воспоминаниях». Уехать с Контрактов было значительно труднее, чем там появиться. Его высказывание стало крылатой фразой: «Варшава танцевала, Краков молился, Львов влюблялся, Вильно охотилась, а старый Киев играл в карты и, ввиду этого, перед возрождением университета забыл, что он предназначен Богом и людьми быть столицей всеславянства».

Бал. Худ. И. Прянишников, ок. 1884 г.

Александр I, по вступлении на престол, издал указ «Об истреблении непозволительных карточных игр», где, между прочим, было сказано, что «толпа бесчестных хищников, с хладнокровием обдумав разорение целых фамилий, одним ударом исторгает из рук неопытных юношей достояние предков, веками службы и трудов уготованное». На этом основании всех уличенных в азартных играх приказано было брать под стражу и отсылать в суд.

Сведения о преобладании какой-либо национальности среди артистов отсутствуют, а представления велись на французском языке труппой актеров, выписанных графом Левашовым из Парижа. На этом языке ставили спектакли и любители. Концерты давались в Контрактовом доме и привлекали многочисленную публику. Там же бывали общественные балы. Каждый год Контракты открывались утром – молебствием с процессией, а вечером – большим балом дворянства в честь генерал-губернатора. Жизнь в Киеве была дешевой, роскошь в убранстве домов и экипажей отсутствовала. Дамы одевались просто, но со вкусом, только на больших балах, на исходе сезона, появлялись в богатых туалетах с драгоценными камнями. Красавицами считались: девицы Муравьева, Астромова, Гинц, Швейковская; дамы: Писарева, графини Илинская, Ржевуская, Понятовская… Студенты присутствовали на всех собраниях и пользовались вниманием как хорошие танцоры и любезные кавалеры.

Генерал-губернатора Левашова на посту сменил граф Гурьев. И при нем киевское общество было немногочисленное. Бутурлин пишет: «В то время при губернаторе состоял полковник П.И. Голубцов и Звягинцев, муж одной из тамошних красавиц. Жили довольно открыто Трощинские. Его супруга была урожденная Кудрявцева, добрейшее создание, хотя собой не хороша, но имела неудачное поползновение быть певицею итальянских арий… Другой гостеприимный дом был князя С.Д. Кудашева, женатого на графине Шуазель-Гуфье… Общество собиралось также у графини Бержинских. Он был поляк и меломан на скрипке, а она урожденная княжна Е.А. Долгорукова. Екатерина Андреевна имела брата – ставшего потом московским ген. губернатором. Гражданский губернатор был только что назначенный Переверзев, вопреки ходатайству графини Е.П. Гурьевой доставить это место ее обычному партнеру в карту П-ну. Евдокия Петровна – дочь графа П.А. Толстого… Была она оригинального и игривого ума, не стеснялась высказывать во всеуслышание, что приходило ей в голову. Например, при людях показывать свое нерасположение к супругу».

Польский элемент играл на Киевщине по-прежнему немаловажную роль. Губернским предводителем, два раза в неделю устраивавшим у себя вечера с роскошно сервированным ужином, был камергер граф Тышкевич, который, по словам Чайковского, во время восстания 1830 года показал себя успешным военачальником, а у Наполеона был одним из способных офицеров. На Липках жили: уездный предводитель дворянства Л. О. Понятовский; граф Януш Илинский, впоследствии сенатор – ярый меломан, посвятивший папе одну из своих оркестровых месс, владелец поместья Романова (Roma nuova), где отец начал строить огромный костел, подражая собору Св. Петра; семья Маршицких, имевшая также открытый дом; Густав Олизар, владелец Коростышева, после долгих перипетий поселившийся в Киеве. Он был крайне забавен в обществе, смешил своими анекдотами и, кроме того, умел необычно рвать бумагу и без помощи ножниц изготовлял всякие фигуры животных и деревьев. Жена его восхищала своим пением, усовершенствованным в Италии. Сюда наезжали родственники Понятовских, известный ловелас Дзиаконский с женой, урожденной Пржездецкой, вечно хандрившей и лечившейся у известной ясновидящей… Но звездой всего киевского общества была Эвелин Ганская.

Киевские помещики владели (по данным 1856 года) более 3/4 земли губернии и более 2/3 всего населения. Чиновники так же в большинстве были поляки. Богатые помещики жили более за границей или в Варшаве и отдавали свои имения в аренду. Пребывая в ополчении, И. С. Аксаков писал: «В Киеве польский элемент еще очень силен».

Дачная жизнь общества только началась, но любимые места остаются те же. Еще в 1851 году «Москвитянинъ» писал: «Киевляне часто отправлялись (летом) по вечерам на луг Днепра и весело проводили там время за шумным чаем, в обществе близких знакомых». Одним из первых дачных мест считается урочище Кинь-грусть. По легенде его назвали так побывавшие там Екатерина и Потемкин. Смело утверждаю, что легенда лишена основания. Дача Кинь-грусть вначале принадлежала генералу Бегичеву, у которого ее купил П. Я. Лукашевич. Последний построил вместительный дом, поселил несколько семей крестьян и с 1838 года стал там жить постоянно. Превосходный сад, обилие цветов и фруктов, обширный пруд, домашний оркестр, хороший стол и радушие хозяев часто привлекали гостей. Потом по завещанию дача перешла к Гинцам. В середине ХIХ века дача Кинь-грусть принадлежала графу Кушелеву-Безбородко, а соседняя – М. П. Добринскому. Кроме того, киевляне стали селиться на дачах в Китаевской пустыни. Вокруг Киева находилось несколько сел и урочищ, которые служили местами прогулок: Борщаговка, Выдубичи, Китаево, Голосеево. Среди них – Межигорье с фаянсовой фабрикой и источником, называемое «звонками» от звука струй, падавших некогда «на металлический грунт». Конча-Заспа тогда еще не вошла в моду, как в конце 2-го тысячелетия. «Киевская Старина» за 1892 год описывает безудержные народные гулянья в Шулявской роще 1 мая, сопровождавшиеся обыкновенно полицейскими облавами. И не из-за политики, упаси Боже, а за пьяные дебоши! Как-никак в ночь с 30 апреля на Киевских Лысых горах, а их было несколько, собиралась нечистая сила, чтобы отрапортавать главарям о своих «достижениях».

В городе в предреволюционные годы любимым местом для гуляний служил Царский (Государев) сад, куда съезжался киевский beau monde. Тогда можно было увидеть одновременно почти всё общество: изящные шляпки, обворожительные личики, которыми всегда славился мой город.

По утрам в Царском саду пользовались лечебными минеральными водами, а по праздникам в его верхней части играла музыка, посему сюда спешили все жители, «не исключая и более отдаленного Подола». Позднее появился и Ботанический сад.

Особо популярны стали пикники, загородные гуляния и поездки на пароходе в Китаево и Межигорье. Первоначально контора пароходства заведовала двумя судами, которые делали по два рейса в течение навигации на 700 и 500 верст, ограничиваясь подвозом камня для крепостных укреплений. В 1851 году прибыли еще два парохода бельгийской постройки – «Опыт» и «Труд». Они превосходили по быстроте хода и изящности отделки 12 пароходов, курсировавших по Днепру и принадлежавших польской компании, утверждавшей: «Замечательно, что они из Варшавы прибыли в Киев водой». Карлгоф вспоминает: «Шумное веселье наше встревожило безмолвие уединенной обители; мы видели, как из засадных мест благочестивые иноки посматривали на веселье сынов мира сего. На обратном пути, при свете луны, устроились танцы, и днепровские русалки могли бы, если бы захотели, полюбоваться на грацию своих земных сестер». Далее прибавляет: «По-моему, ни берега Рейна, ни Эльбы, ни Дуная не могут сравниться с Днепровским прибрежьем, начиная от Подола до самой Китаевской пристани».

К услугам киевлян было два клуба – дворянский (с 1838 года) с определенным уставом и многолюдный купеческий в Контрактовом доме. Театральную жизнь не описываю, так как это достаточно освещено, а вот развлечения прошлого никто не вспоминал. Гастроли знаменитостей проходили большею частью во время Контрактов, когда можно пожинать деньги и славу. Являлись такие ученые как Леммергард (1851), фокусники и шарлатаны, в числе последних привлекал внимание один француз, показывающий «ученых блох», возивших маленькие пушки, экипажи и т. п. и обиравший вчистую зевак…

Нельзя не остановиться на малоизвестном высказывании И. С. Аксакова: «Как хорош Киев, как я люблю этот город. Несмотря на осень (деревья, кроме тополей, почти все пожелтели, а многие и совсем обнажились), на холодную и ветреную погоду, любуешься им беспрестанно». Далее писатель сообщает о приеме ополчения, о вечере у княгини Васильчиковой: «Вечер наискучнейший, не то что светский раут, а генерал-губернаторский – вечер подчиненных у начальника»; об обеде, данном в университетском зале для офицеров четырех дружин от дворянства: «Князь Васильчиков сказал речь на тему „Москва в Киеве“, но сбился немного, и вышло у него, что предки наши ополчались по примеру нашему; это наидобродушнейший человек в мире, конечно фразы пересыпались обычными его „стало быть“». Побывав затем в провинции, Аксаков набросал длинное письмо, посвященное состоянию края и населения: «Как бы там ни рассуждали, а инвентари здесь, по моему мнению, истинное благо». Он отмечает, что поляки хорошо встречали ополченцев и прибавляет: «Поляки вообще люди довольно образованные, получают и читают иностранные газеты и в этом отношении останавливаться у них довольно приятно». Делает он и общее замечание: «Народ русский, т. е. малорусский, угнетен жидами и польскими панами; поляки угнетены правительственными лицами и все угнетены роковою чепухой современной всероссийской жизни».

Во время Контрактов зримо присутствовала бытовая сторона, всецело отражавшаяся на населении. Польском – более культурном и еврейском – посредническом, в роли хорошо известного фактора по всем делам и услугам от найма квартир для «ясновельможного» панства. Сложились своеобразные легенды о польских вельможах, привозивших по несколько бочек золота и серебра, не торгуясь в магазинах и за квартиру. В торговых походах за паном ходил человек с мешком и платил по запросу, не заботясь о сдаче. Любопытны сцены приезда поляков в Киев и посредничество факторов-евреев, которые помогали даже в составлении браков, учитывая всё, в первую очередь, болтливость хозяев. Жизнь общества текла без изменений, что в Киеве, что в Одессе, как весь ХIХ век, так и после, вплоть до «залпа Авроры». Приезжие преимущественно останавливались на Подоле, а кто желал подешевле – за Канавой, но также в Старом городе и на Крещатике. Хорошо описал это Аксаков: «В городе мимо меня часто ездят экипажи разных польских помещиков, почти все графы (впрочем, кто в Польше не граф): лошади в краковских хомутах, в шорах, передние лошади бегут одни без форейтора, кучер с длинным бичем, словом упряжь такая, как и за границей».

В 1845 году в городе существовало всего 6 гостиниц и 29 постоялых дворов, в том числе 2 еврейских. Притом только две считались лучшими: при «Заведении минеральных вод» и «Лондон» на Печерске, а позже – открытая двумя служащими Виньоля, строителя Цепного моста, – «Английская». Она долго считалась особой в городе – на углу Лютеранской и Крещатика. Кондитерских имелось 6, кофеен – 2, трактиров – 16, рестораций – 1, харчевен – 4. Лучшими, привлекавшими публику, назовем трактиры Бурхарда, Круга, Каткова – последний – на Подоле, у Братского монастыря. Любимым студенческим погребком считался расположенный в стене Братского монастыря: веселая компания могла при недостатке денег заложить университетскому эконому до получки вещи, чтобы получить красное вино и жуковский табак с исполнением неизменного гимна:

Там и сейчас питаются и проводят время студенты Киево-Могилянской академии.

С первых лет своего существования Контракты становятся центром хлебной торговли и вообще всех сделок по сельскому хозяйству. С возвышением Одессы как хлебного рынка, значение Киева в этом отношении ослабело, зато эту роль и надолго стал играть сахар. В период Контрактов Подол становился средоточием городской жизни. Оживленной становится площадь перед Контрактовым домом. Паны, шляхта, купцы, крестьяне, чиновники, лошадники, балагулы, ксендзы, священники, военные снуют взад и вперед. Кроме польского, русского, украинского языков и идиша можно услышать немецкий, армянский, татарский… Съехавшиеся организуются в компании и снимают целые дома – так дороги квартиры. Пустующий целый год Контрактовый дом наполняется купцами, товарами и покупателями. Туда беспрестанно подъезжали кареты, дормезы, сани. Лицевая сторона дома, четыре огромные колонны, поддерживающие фронтон и все стены облеплены всякого рода объявлениями: «Флери, дантист и фабрикант безвредных румян», «Жорго, изобретатель нового душистого мыла и краски для седых волос», «Матиас, владелец одеколона и албанского табаку» и тому подобное. Определенные лица предлагали свои услуги с обезьянами, мопсами, белым медведем, попугаем, решающим самые трудные житейские проблемы. Концерты знаменитостей, еврей, играющий на деревянной гармонике оперу Вебера, водевиль Скриба, кухмистерскую Чоко… Предлагаются устрицы, анчоусы, опытная горничная, товары, имения… Фирмы «Фраже» и «Норблинъ и бр. Вернеръ» привозили серебро, Марсикани – раскрашенные литографии, Миклашевский – фарфор, Губкин – массивные серебряные изделия. В 1842 году особое внимание посетители обращали на бумажные печи Карелина, имевшего посредников в Киеве. Далее следовали старавшиеся иметь постоянные места торговцы казанским мылом, тульскими самоварами… Кавказские ковры, персидские ткани, книжная торговля Щепанского из Бердичева, русские книги Литова… На верхнем этаже Контрактового дома приезжавший итальянец ежегодно выставлял значительное количество картин и эстампов, нередко большой ценности. Около магазина Гайдукова обыкновенно толпился прекрасный пол, привлекаемый демонстрированием модных новинок. Часть магазинов помещалась в частных домах. В доме Киселевского располагался магазин Шафнагеля, приезжавшего из Бердичева и опустошавшего карманы различными диковинками: играющими табакерками, бронзовыми изделиями и т. п. Были здесь также роскошные меха, бархат, лионские шелка, кружева, индийские шали, зеркала, фарфор… В том же доме соперничали с ним магазины Матиаса, Кони, Любе, Минтера и Матье. Можно было встретить раззолоченные вывески с надписями подобного рода: «Magasin de Moshko Bisk», «Magasin de Ryfka»…

Контракты считались своего рода школой светской жизни. На них привозили барышень для устройства матримониальных дел. Балы отличались обстановкой и роскошью в нарядах. Для более веселой компании подходил ресторан Белло из Бердичева. Здесь гостей услаждали пением арфистки и здесь же происходили вакханалии, на которых вино лилось рекой, и спускались в карты целые имения. Игра становилась основной причиной многих приездов. До нашего времени сохранились имена наиболее заядлых картежников. Но зачем они нам? Разве что вспомним гениального композитора Ференца Листа, нередко за ночь спускавшего свой гонорар. Один из его счастливых соперников был студент Котюжинский. О Контрактах писал Оноре де Бальзак, Крашевский в «Волшебном фонаре», Корженевский в повести «Эмерит». Упоминает о них Мицкевич в «Пане Тадеуше».

Несмотря на благоприятный климат, на красоту местоположения, на удовольствия светской жизни сравнительно с другими городами империи, Киев не удовлетворял тех, кто успел близко познакомиться с обстановкой и условиями быта западноевропейских городов. Селецкий, возвратившийся сюда в 1840-х гг., нашел Киев «скучным и безлюдным». А спустя 15 лет другой путешественник: «Крещатик, которым так гордятся киевляне, показался мне ужасно невзрачным. Что особенно поражало мой взор, привыкший видеть западноевропейские города, присутствие дерева в городских постройках. Так вот в каком городе придется нам жить! – подумалось мне, забывшему, каким великолепным казался мой Киев, когда я приехал в 1850 г. поступать в университет». Но это частное мнение, а Н. А. Ригельман: «Общество киевское это ни то, ни се, но в замене есть разнообразие, которое вряд ли можно встретить в каком-нибудь из провинциальных городов, тут есть люди, в особенности женщины, очень образованные и даже довольно милые; есть нечто вроде красавиц. Наконец, есть добродушные и милейшие своей патриархальностью малороссиянки. Потом есть клуб, а главнейшее есть – университет, в котором не без хороших голов, хоть и зарытых в хлам».

В домашней жизни главную роль играли вечера, сопровождавшиеся обычными развлечениями, изредка литературными беседами, а в основном танцами и картами, продолжавшимися до утра. Это было характерно не только для Киева, но и для всех городов. Солтановский в своих записках об учителях: «Никто наукой не занимался, никто не следил за своим предметом. Играли учителя в карты главным образом потому, что другого развлечения не было. Литературные и музыкальные вечера или просто собрание знакомых и сослуживцев, если только происходила картежная игра, никого не занимали. Траутфеттеровские в Киеве бутерброды тоже сопровождались игрой в карты». Но в большинстве люди жаловались на юдоль скуки и скорби, царящие в Киеве. Так в 1838 году Максимович писал Погодину: «Стосковалась душа моя по Москве белокаменной; вот уже редкий день пройдет, чтоб я не задумался: как бы посмотреть Москву. Киев прекрасен, но более прошедшим, лишь для воспоминания. Настоящее в нем надоело». Но за 16 лет мало что изменилось. «Хочется мне переселиться в Москву, не для службы, для которой уже изветшал я, а для того, чтобы дожить век в мирном кабинетном труде, в той атмосфере, где мне лучше, как писателю и как человеку… Киев хотя и родной мне, но, выросши в Москве, я не сроднился с ним для моей жизни… Люблю его святыню, старину и природу, но как посетитель и богомолец, а не как житель и труженик».