Киев до Третьего раздела Польши был в 40 км от границы, поэтому все направляющиеся за рубеж, особенно из центральных губерний или по пути в Австрию и Францию, обязательно останавливались здесь на несколько дней, в зависимости от цели и надобности путешествия. С 14 мая 1780 года в Киеве 5 дней находился австрийский император Иосиф II. Он, один из влиятельнейших царственных особ Европы, путешествуя под именем графа Фалькенштейна, отправился на свидание с Екатериной II в Могилев, а оттуда в Москву и Петербург для обсуждения совместных действий против Турции.

Император Иосиф II. Худ. Карл фон Сэйлс, 1823 г.

Выехал Иосиф II из своих территорий – Галиции и Трансильвании – с небольшой свитой, стараясь избежать излишних церемоний и обрядов. Генерал-губернатор Малороссии П. А. Румянцев встречал его у самой границы, у Василькова. Он был извещен, что австрийский император в путешествиях неприхотлив, довольствуется простой пищей, обедает раз в день, и обязательно пьет кофе со сливками по утрам. Спиртного не употребляет, предпочитает лишь колодезную воду. Ему не страшны дорожные неудобства, а от привычной быстрой езды Иосифа II останавливает лишь российское бездорожье. Петр Александрович приготовил для приема в Василькове монастырский дом, в Киеве – императорский дворец, в Чернигове – архиерейский дом. Было составлено расписание, где на пути должны быть обеды, ужины, ночлеги, где сосредоточить войска для почетных караулов. При этом Румянцев приказал на всех станциях ледники наполнить пивом, медом, разными съестными припасами, перевезти серебряный сервиз из своего имения Вишенки в Киев. С присущей ему солдатской прямотой (недаром его считали внебрачным сыном Петра I), Румянцев обратился к Екатерине II с особой просьбой. Она заключалась в следующем: доставить из Петербурга поваров и «ординарных вин», так как ни тех, ни других в Киеве не имелось. Румянцев не знал, что граф Фалькенштейн квартировался в частных домах по выбору своего квартирмейстера и занимал самые неприхотливые помещения. Иосиф II все необходимые продукты покупал сам; и не только ни у кого не столовался, но вообще ничего не ел заранее заготовленного. Может быть, он боялся типичного для Европы отравления ядом. Сам Румянцев намеревался ехать из Вишенок в Киев для должных приготовлений, а направил в Броды, что были в Австрии, людей, которые должны были уведомить его о точной дате приезда императора. В мае того же года прибыл в Киев посланный Иосифом II офицер, некто Кавалло, который сообщил о скором прибытии своего повелителя. Но, вопреки предложениям Румянцева поселить графа Фалькенштейна в Царском дворце, Кавалло отказался и выбрал на Подоле греческий трактир, где 14 мая и поселился прибывший инкогнито высокий гость из Вены. Разместившись в трактире в 2 часа дня, император, дожидаясь своей единственной за день трапезы, послал гонца к недоуменному Румянцеву с известием, что будет у него на следующий день в 10 утра. Но Иосиф II не на того напал, фельдмаршал сел на коня, и, словно по другим делам, случайно, направился на Подол, где как бы ненароком оказался у трактира, встретился со свитскими, напросился к императору. Тот радушно принял Румянцева и сразу потребовал четкое расписание и разнарядку по ближайшему пути до Могилева. Герой Кагула, победитель турок, нашел общий язык и с императором, признав его довольно снисходительным и разговорчивым. На каком языке они разъяснялись неизвестно, но можно смело предположить, что не на турецком. Иосиф II с удовольствием осматривал Киевские святыни, а также сам город, крепость, цейхгауз. Фельдмаршал, используя свой малый гарнизон, произвел даже небольшие маневры. Иосиф II уехал 18 мая в сторону Могилева, а Румянцев сопровождал его до самых Броваров. Несмотря на отказ австрийского императора от конвоя, наместник настоял и сделал всё, чтобы император не подозревал о нем. Солдаты ехали на отдалении, по обе стороны от кортежа, близко приближаясь только в лесу. Эта предосторожность была вызвана недавним ограблением близ Киева графа Потоцкого. 19 мая австрийский гость прибыл в Чернигов, где намеревался остаться на день для отдыха и осмотра достопримечательностей. Но, получив эстафету из Полоцка, что российская государыня планирует прибыть в Могилев ранее, отменил свое решение, и после ремонта экипажа немедленно отправился в путь.

Я подробно описываю этот визит в Киев, потому что значительная часть Украины долгое время находилась в правлении Иосифа II. Историки свидетельствуют, что украинское население во время царствования этого монарха процветало, получая послабления и привилегии более других народов. Они и отвечали взаимностью, вполне оправдывая определение за преданность – «тирольцы Востока».

О том, что Иосиф II обсуждал наш город с императрицей, свидетельствует то, что Екатерина II, хваля Смоленск, замечает, «что графу собор там показался лучше киевского».

* * *

В 1787 году, с 29 января по 22 апреля Екатерина II побывала в Киеве. Это было второе ее посещение города. 43 года назад она сопровождала Елизавету Петровну в качестве Великой княгини. В этот раз на впечатление от Киева наложились и преклонный возраст, и недовольство своими юными фаворитами. Широко известен ее отзыв: «Странный здешний город: он весь состоит из укреплений да из предместий, а самого города я до сих пор не могу доискаться; между тем, по всей вероятности, в старину он был, по крайней мере, с Москву». Нельзя в данном случае предъявить упрек императрице. Краеведческой литературы еще не было как таковой, первые описания киевских святынь появились десятилетия спустя, да и читала бы она их? Основные сведения о пребывании Екатерины II, на которые можно опереться, опубликованы в книге 1799 года, написанной одним из ее спутников, и изданной в Кобленце.

Итак, Екатерину II встречали в Козельце архимандрит с десятком духовных лиц, держа в руках святые образа. Пышный санный поезд остановился в Броварах, где для императрицы приготовили парадную карету. Впереди ехали 8 верховых придворных со шталмейстером и камер-пажами. Громким «ура» приветствовал ее полк лейб-кирасиров. У Днепра торжественно встречали другие воинские подразделения. Поверх льда был положен мост из брусьев, перилами которого служили сосновые ветки и стояли матросы с офицерами, в зеленой форме, с красными воротниками и белыми эполетами. Гремели пушечные выстрелы, трубы и литавры оглушали всех присутствующих.

Екатерина II. Худ. Д. Г. Левицкий, ок. 1780 г.

В Киев прибыли вечером. У Наводницких триумфальных ворот императрицу встречал войт с магистратом, обыватели и купечество, которые поднесли именитой гостье хлеб, соль и вино. После чего голова с «золотой коругвой» выехал вперед. На огромной площади пред крепостью были еще триумфальные ворота. Здесь ее ждали губернатор, высшее чиновничество, дворянство со всей округи. Женщины, а их было не менее трехсот, оделись в украинские одежды, все с цветами в руках.

Из крепости раздался 101 выстрел, комендант представил императрице ключи от твердыни. Карета двинулась к Троицкой надвратной церкви Лавры. Вот тут Екатерина II наконец «соизволила» выйти из кареты и под грохот барабанов, мимо наклоненных знамен, направилась в Успенский собор. Ее вел под руку граф Румянцев. В храме императрицу встречали все местные дамы, разодетые в шикарные шубы. Теперь соседкам комментировали их качество и стоимость, но, узнав о прибытии императрицы, которая проходила между келий монастырских старцев, быстро сбросили свои меховые наряды, и, оставшись в праздничных платьях, низкими поклонами встречали государыню. Проводив императрицу из храма, они, удовлетворенные возможностью хорошо рассмотреть ее, сразу же помчались к себе делиться впечатлениями с домочадцами.

Покинув Успенский собор, Екатерина II направилась в царский дворец, тщательно подготовленный к этому случаю. Там встречали ее статс-дамы Браницкая и Скавронская, всё тот же фельдмаршал Румянцев, генерал-аншеф Миллер, представители дворянства, за свой кошт воздвигнувшие перед дворцом третьи триумфальные ворота. Особенно отметим «ясновельможное панство» – Сапег, Любомирских, Потоцких, Браницких и другие семьи польских магнатов. Так продолжалось три часа. Все подходили, кланялись государыне. Румянцев их представлял, пока императрице всё это не наскучило, и она направилась во внутренние покои играть в карты. После этого все разъехались. Киев затих, только иллюминация напоминала о состоявшейся встрече.

На следующий день, пополудни, во дворце собрался весь генералитет и штаб. «Они были допущены к руке императрицы. Вначале Виктор, епископ Переяславский… потом артиллерийские офицеры, следом флотские, киевский губернатор, малороссийский почт-директор с чинами почтамта и всё киевское дворянство, а по окончанию всех граф Безбородко. Императрица жаловала каждому руку с веселым видом и была благосклонна». Потом был обед на 80 персон, куда пригласили духовенство и особ до 5-го класса включительно. Императрица сидела во главе стола. Возле нее расположились владыка Виктор и австрийский посланник граф Кобенцель.

В последний день января Екатерина II приехала в Софийский монастырь, чтобы навестить болеющего митрополита Самуила (Миславского), к которому послала перед этим своего придворного лекаря Виникарта. Это шествие сопровождали все те же воинские подразделения и барабанный бой. По возвращении был обед, через два часа после которого императрица «допустила к руке всех женщин, в числе коих были три армянки в платьях национального покроя». А потом началась любимая царицей игра в карты. В тот день она была одета «в зеленое русское платье. А волосы причесаны низко и бриллиантовые на левой стороне приколоты тросявки. Заиграла музыка, и бал открыл Нарышкин полонезом; потом танцевали менуэты, контрдансы и один раз казачка». В 9 часов государыня встала из-за стола и направилась отдыхать, музыка вскоре прекратилась, и все разъехались по домам.

Первые дни февраля были ничем не примечательны из-за плохой погоды. Стрельбы и маршировки не было. Вельможи захворали и носа не высовывали из покоев. Даже приезд под вечер 3-го февраля светлейшего князя Г. А. Потемкина не произвел должного фурора. С Григорием Александровичем прибыл принц Насау и племянник польского короля. Празднества продолжались. Наконец товары закончились и все лавки закрылись, поэтому в лучшем положении были те, кто сделал запасы или подготовились заранее. Прибытие в Киев многочисленных богатых и знатных приезжих привело к значительному повышению цен на квартиры, в постоялых дворах и на продукты. Снять жилище на шесть недель стоило столько, сколько и сам дом, в той же пропорции брали плату и извозчики.

Только 4 февраля, скорее всего, из-за появления любимца Потемкина, императрица присутствовала на обедне в Успенском соборе, а потом во дворце был дан большой бал и фейерверк к пущей радости жителей и приезжих, на который потратили 15 тыс. руб. Заморский гость с восхищением вспоминал: «Надобно отдать русским справедливость, что они большие мастера делать фейерверки; пороху, они разумеется, не жалеют, который в России и недорог». Тот же автор, в другой части своих записок, посмел обидно для нас заметить, что в России народ посещал церковь только для того, чтобы увидеть царицу: «В остальных случаях здесь не является более 5-ти или 6-ти киевлян. Нет возможности представить себе той лености, какой отличается здесь простой народ. Для них приятнее сидеть дома и наслаждаться сном или предаваться пьянству. Здоровый парень не будет до тех пор работать, пока у него есть что-нибудь пропить, несмотря на предлагаемую работу. Только крайняя нужда и голод заставляют его искать работу».

Г. А. Петемкин-Таврический. Неизвестный худ., 1847 г.

Настала пора киевлянам давать ответные приемы. Их начал Румянцев 5 февраля в своем доме маскарадом, на который пригласил по билетам 120 человек, начиная с бригадира. Екатерина II приехала вечером, и ее встречал генералитет. Она вошла в зал, потом прошлась по всем комнатам, пока не обнаружила свой портрет, под ним она и села играть в карты. На этот раз императрица была одета в женский кирасирский костюм, как бы подчеркивая этим, что она в гостях у фельдмаршала. Гости старались пройти через комнату, отвесить поклон, и удалиться. Игре это не мешало, императрица, выигрывая, редко забирала выигрыш. В тот день город был весь иллюминирован.

На следующий день состоялся прием в магистрате на Подоле, но на этот раз «государыня их своим присутствием не почтила». Решили на другой день маскарад на Подоле повторить, но высочайшая особа снова не явилась, несмотря на то, что днем была неподалеку, во Флоровском монастыре, пожаловав насельницам 4 тыс. рублей. Остальные пять дней «она говела во дворце», в устроенной в покоях церкви. Тогда она написала письмо: «Я беспрестанно восхищаюсь сладостью воздуха, которым дышу… С тех пор, как я здесь, всё ищу, где город; но до сих пор ничего не обрела, кроме двух крепостей и предместий; все эти разрозненные части зовутся Киевом и заставляют думать о минувшем величии этой древней столицы. В саду перед окошками деревья буреют, что в городе Св. Петра не прежде апреля бывает».

А вот приемы, устраиваемые императрице польскими вельможами, по своей пышности значительно превосходили даже приемы российской аристократии. 18 февраля государыню принимал граф Браницкий, устроив вокруг своего дворца большую иллюминацию. По роскоши, которая была не по душе императрице, его превзошел граф Потоцкий. Его супруга нагло посмела появиться в платье, более шикарном, чем у самой Екатерины, которая долго возмущалась: «Как так, за ней идет молодая дворянка и несет шлейф!»

21 февраля императрица посетила Андреевскую церковь. А через 7 дней с графом Безбородко и князем Потемкиным была на обедне в Пустыно-Николаевском монастыре. В памяти – посещение Софийского собора, произошедшее 11 марта. Еще в Петербурге царице рассказывали о затейливых проповедях протопопа Софийского собора Иоанна Леванды, поэтому послушать его было в планах. Но велеречивый поп имел грешок – невоздержанность в спиртных напитках. Поэтому митрополит дал указание приставить к нему двух иноков-молодцев, денно и нощно следивших, чтобы он не смог опрокинуть чарку. Так продолжалось со дня прибытия венценосной гостьи в Киев. Но вдруг весть – Екатерина II уже где-то на подъезде к собору. В суматохе потеряли протопопа. Бледные иерархи с поклонами провели гостью в собор, где она, придя в трепет от величия древних мозаик «Нерушимой стены», перекрестилась на них и, повернувшись налево, к кафедре, стоящей тогда там, приготовилась слушать проповедь знаменитого Леванды. А его нет! Но это какое-то мгновение. Вот он появился, и не очень твердой походкой, расталкивая всех, направился к кафедре. Поднимаясь по ступенькам, падает, и далее взбирается на четвереньках. С кафедры еще короткое время, когда его не было видно снизу, раздался старческий, чуть дребезжащий голосок: «Я пьян», далее тоже, но чуть громче, снова еще громче. И, наконец, сильный голос проповедника – на весь собор: «Я пьян от счастья видеть вас, моя государыня!!!» После этого, не снижая мощи и тембра, в течение двух часов шла проповедь о значении сильной власти и той роли, которую играет самодержица в стране. По завершении Екатерина II сняла с шеи сопровождающего ее духовника золотой крест на красной ленте и собственноручно надела его на Леванду.

Андреевская церковь. Фотография 1911 г.

На длительное время, в связи с пребыванием главы государства, которая путешествовала со своими министрами, Киев становится столицей. В эти и последующие дни туда со всех земель приехало множество дворян – искателей должностей, вспомоществования, внимания императрицы. В Киев прибыл даже последний король Польши Станислав Август Понятовский, устроивший возле Канева пышную встречу. Его племянник, австрийский полковник Иосиф Понятовский, был представлен императрице, которая нашла его «похожим на короля и очень ловким». Из дальних стран появились австрийские принцы де Линь и Нассау, а следом за ними знаменитый испанский искатель приключений граф Миранда. Он в своем дневнике оставил довольно занимательное описание нашего города в эти дни, что весьма ценно, потому что французский посланник граф Сегюр и принц де Линь в своих письмах больше внимания уделяли личным качествам императрицы и ее сановникам, чем описанию местности или города. Потом прибыло 11 жителей Киргизии, от которых выступил их предводитель, и изъявил желание своего народа стать под покровительство России.

Софийский собор. Фотография нач. ХХ в.

Всё, что связано с этим визитом в Киев, я переписываю из материалов, которые в свое время брались из других источников. Недавно в мою библиотеку попала книга «Письма и мысли маршала принца де Линь», изданная в Москве в 1809 г. Могу с уверенностью давнего библиофила сказать, что это уникальная находка и второго экземпляра в нашей стране не найти! Поэтому, пользуясь случаем, привожу письмо, посланное из Киева маркизе де К. в дни пребывания Екатерины: «… Ах! Боже мой! Какой сброд! Какая суматоха! Сколько алмазов, золота, кавалерий и лент! Сколько цепей, чалм и красных колпаков, мехом обшитых и остроконечных! Сии принадлежат маленьким мартышкам, которые двигают головою, подобно стоящим на вашем камине, и у которых нос и глаза похожи на китайские. Они называются лезгинцами и приехали депутатами, так как и многие другие подданные границ великой стены Империи Китайской, также с границ Персии и Византии. Это немного важнее, нежели несколько депутатов от Парламента или чины какого-нибудь маленького города, приезжающие за двадцать миль в почтовой коляске в Версаль сделать из себя глупое представление. Людовик ХIV позавидовал сестре своей, Екатерине II или бы женился на ней, чтобы иметь у себя также пышные при дворе церемонии. Сыновья кавказского царя Ираклия, которые находятся здесь, доставили бы ему более удовольствия, нежели пять или шесть старых кавалеров Ордена Св. Людовика. Двадцать архиепископов с бородами почти до колен представляют вид более живописный, нежели маленький галстук с лопастями у милостынособирателя королевского. Отряд улан какого-нибудь польского вельможи, который посещает своего соседа, живущего от него за полмили, имеет лучший вид, нежели исправник главного прево на лошадях, едущих перед печальною каретой о шести клячах и в которой сидит человек с большими крагенами и в огромном парике: и сверкающие сабли, с осыпанными камнями эфесами, гораздо важнее, нежели белые шесты великих офицеров Аглинского короля.

Иоанн Леванда. Неизвестній худ. нач. ХХ в.

Императрица приняла меня так, как будто бы вместо шести лет я оставлял ее только на шесть дней. Она привела мне на память тысячу вещей, о которых единственно государи могут помнить; ибо они все имеют хорошую память. Здесь для всякого звания и состояния находится большая и малая политика; большие и малые интриги; большая и малая Польша. Некоторые наглецы сей последней земли, которые обманываются сами, обманываемы или обманываются другими, все весьма любезные, но менее, однако ж, нежели их жены, хотят быть уверены, что императрице неизвестно то, что они оскорбили ее своим лаем на последнем Сейме. Они стараются снискать хотя один взгляд князя Потемкина, хотя и трудно его встретить, ибо князь и крив и кос. Женщины стараются достать себе орден Св. Екатерины, чтобы приколоть его с кокетством и взбесить тем своих приятельниц и родственниц. Желают и боятся войны. Жалуются на министров Аглинского и Прусского, которые возбуждают на то турок: и смеются над ними беспрестанно. Я, не имея чего терять, а надеюсь приобрести какую-нибудь славу, желаю войны от всего моего сердца; и после говорю себе, могу ли желать того, что сопряжено с великими несчастиями? Тогда я не желаю ее: и потом остаток брожения в крови побуждает меня опять на то, а остаток разума тому противится. Ах, Боже мой! Какое жалкое творение мы, люди! Надлежит, может быть писать к вам:

В Париж опять прибыть не должен я уже льститься;

Во мрак сырой земли готовлюсь переселиться.

Эта мысль меня опечаливает, ибо я желаю еще с вами увидеться. Вы всегда у меня в сердце, нежели весь Париж вместе. Вот идут за мною, чтобы звать на фейерверк, который, говорят, стоит 40,000 рублей. Фейерверки нашей беседы не так дороги и не оставляют по себе печали и мрачности, каковые обыкновенно следуют за другими. Я лучше люблю ваши жирандоли и ваш род декораций».

На Святую Пасху, выпавшую в том году на 28 марта, императрица вновь направилась в полюбившийся ей Софийский собор, где присутствовала на вечерне, которую отслужил выздоровевший митрополит Самуил и тот же протопоп Леванда, который на этот раз в своих речах был более сдержан и краток.

Митрополит Самуил (Мстиславский). Худ. игумен Арсений, ок. 1798 г.

Всю прошедшую неделю были сильные морозы, императрица заметила, что особой разницы в климате Киева и Петербурга она не находит. Подтверждение этому – выдержки из писем, которые в основном о погоде, а не о государственных делах. Хотя, может быть, только эти и сохранились? «Я увезла из Петербурга дурную погоду, и она пожаловала сюда в моей свите». «Третьего дня и вчера у нас здесь была буря, окончившаяся весенним дождем, истребившем снег… Травы не видно здесь в старом Киеве. В феврале я видела ее пучки, но их занесло снежными метелями». И позже: «Здесь холодно и холод пронзительный. Уверяю вас, что суровость петербургского климата, по-моему, лучше дурачеств здешнего». Спустя несколько дней – 30 марта: «Борисфен разошелся… Я приказала дать о том сигнал с Печерской крепости, как в Петербурге в подобных случаях. Это меня развеселило, потому что только в эту минуту я нашла в Киеве некоторое сходство со столицей Севера, в которой привыкла жить столько лет и к которой народная ненависть уменьшилась… Погода приятная и тихая, а так как сад под моими окнами, то я гуляла в нем несколько раз и не без восхищения смотрела на прелестное местоположение, с которого видно три города и извилистое течение реки». И вновь положительное впечатление в письме к доктору Циммерману: «Подлинно Киев имеет романтические виды».

В описании пребывания императрицы в Киеве Полетика внимание уделяет 11 апреля – дню, который для киевских обывателей стал необыкновенным торжеством. Тогда, разогнав докучливых поляков, Екатерина II, наконец, соизволила обратить внимание на подольских мещан. Они в этот день особенно рьяно палили из пушек и без меры пили за здоровье императрицы. Она слушала обедню в Братском монастыре, куда ее от дворца на конях провожали самые видные молодые ремесленники. Студенты Академии зычными голосами заглушали монахов. Учителя на всех языках и наречиях вели речи в честь властительницы. В благодарность все, говорившие речи и певшие псалмы были допущены к руке императрицы. Обед в магистрате был приготовлен на 65 персон. Понимая скудость городской власти, граф Румянцев выдал по этому случаю свой серебряный с позолотой сервиз, на что императрица не преминула отпустить колкость. После отъезда гостьи в магистрате для «всех хорошо одетых как мужчин, так и женщин» был продолжен бал под духовую музыку. Во дворце бал был на следующий день, все танцевали, а императрица, как и всегда, играла в карты.

Тут бы привести один анекдот, связанный с Киевом. Статс-дама графиня Браницкая, заметив, что Екатерина ІІ против обыкновения нюхает табак левой рукой, пожелала узнать причину. Императрица ответила ей: «Как царь-баба, часто даю целовать руку и нахожу непристойным всех душить табаком».

Во время своего пребывания государыня отметила многочисленных нищих, которые не пропускали возможности подбежать к ее карете или с воплями и стенаниями цеплялись к свите. Несколько раз от этого было выказано недовольство правителю края Румянцеву, который не преминул объяснить, что это далеко не нищие, а надеющиеся на щедрое подаяние алчные и беспокойные люди. Они надевают на себя рубище, притворяются стариками и калеками, и, несмотря на строгое наблюдение полиции, собираются толпами около церквей, особенно Печерской Лавры и у пещер. И тут императрица 11 апреля 1787 года издает впервые указ о запрете попрошайничества: «Принять меры и сделать соображения об уменьшении числа шатающихся по городу Киеву нищих, от чего кроме беспокойств для людей могут происходить и другие беспорядки».

С окончанием морозов в киевской гавани начали строить галеры, потому что дальнейшее путешествие Екатерина II решила продолжить по Днепру. Сохранилось свидетельство, что эти корабли обошлись казне в 200 тысяч. В записке Екатерины ІІ от 16 апреля Храповицкому сохранилось очень любопытное сообщение: «Со дня отъезда моего, когда паки начнете журнал для пересылки в обе столицы, включите имена особ, кои на суда сядут, дабы видели во всей Европе, как врут газеты, когда пишут, что тот умер или другой отдалился». Дело в том, что в Киеве после вечерних встреч императрицы с поданными или зарубежными гостями печатали особые газеты. К сожалению, ни один экземпляр этих изданий не дошел до наших дней.

21 апреля был день рождения императрицы, и, несмотря на то, что народ устал от длительных торжеств, этот день должен был побить рекорд по пышности. Граф Безбородко поздним утром раздавал жалованные перстни и табакерки. В Софийском соборе говорили речи митрополит Самуил и Леванда. Галеры были готовы и с них, как и из крепости, стреляли пушки. На дворцовой площади для простолюдинов было приготовлено угощение. Были развешены в виде гирлянд селедка, жареная рыба, на столах говядина, белый хлеб, много других лакомств. В чанах, находившихся между столами, было вино, мед, пиво. Во многих местах стояли качели, и повсюду гремела музыка.

Во дворце было также весело, чему способствовало множество розданных чинов, орденов и подарков на 52 тыс. рублей. Вечером был большой бал, перед которым все вышли на террасу и наблюдали за невиданным дотоле фейерверком, сопровождаемым криками стоящих на плацу жителей. О нем и писал де Линь.

Это было и прощальным торжеством, потому что на следующий день намечался отъезд Екатерины II из Киева. В те времена, отправляясь в дальние странствия, обязательно нужно было посетить церковь. Поэтому и ставили на въезде или выезде города часовни для молитвы о благополучии в пути. Правительница отправилась на поклонение в Киево-Печерскую Лавру, оттуда и в Софию, где митрополит Самуил прочитал молитву о путешествующих. По дороге посетив Михайловский монастырь, Екатерина II подарила старинной обители лампаду – «она золотая и весит 5 фунтов 55 золотников. В привеске к ней находится 239 крупных бриллиантов и 209 жемчужин». Также был пожертвован драгоценный покров на мощи Великомученицы Варвары.

Из монастыря императрица направилась на Подол, чтобы сесть на приготовленные галеры, стоявшие напротив Братского монастыря. Ее сопровождали все – генералы, представители магистрата, местная знать. И, как во все предыдущие дни, было много шума, когда колокола, трубы, барабаны перекрывал гром пушек с крепости и галер. Екатерина II вначале взошла на галеру «Десна», где пообедала. Ее последние часы в Киеве сопровождали мелодии, исполняемые стоящими на берегу магистратскими музыкантами. Отобедав, императрица направилась на свою галеру «Днепр», где был поднят вице-адмиральский флаг. Там она вышла на палубу поблагодарить всех киевлян за длительный прием и подала сигнал к отплытию. Великолепная флотилия направилась вниз по течению, пока не скрылась с глаз. Те жители, которые сопровождали галеры на лодках, вскоре вернулись. Город затих и на следующий день вернулся к своей размеренной, обыденной жизни. Изучая подробно материалы пребывания Екатерины II в Киеве, я не нашел свидетельств посещения ею местности, носящей романтическое название «Кинь-Грусть». Однако старожилы любят поведать, что это название красивой окрестности дала она, потому тут не скучала. Так ли? Свидетельств нет, да и погода была в это время года такой, что не до времяпровождения в живописных местностях.

Киево-Печерская лавра в конце XIX в.

Один из спутников императрицы написал: «Город представляет собой ландшафт редкой красоты, особенную прелесть производят находящиеся на высотах церкви с зелеными или даже вызолоченными куполами. Но очарование исчезнет, когда вы очутитесь внутри этого жалкого города. Всё, что доставляется водою – леса, товары – необходимо везти с Подола в верхние части города, в которых иногда не достает воды для питья. На Подоле, по случаю глубокой грязи, улицы вымощены сплоченными брусьями, а если во время сухой погоды случается пожар, то легко охватывает огонь и дома, и улицы. На Печерске я видел, как экипаж, запряженный парой лошадей, должен был оставаться в грязи, а в другой раз шесть лошадей не могли вытащить экипажа из ужасного омута. Зимой простые женщины в Киеве носят сапоги, а летом ходят босые. При малейшем дожде во всем городе непроходимая грязь, а летом нестерпимая пыль. В верхнем городе есть только один красивый каменный дом, построенный монахами, а теперь принадлежит казне. Дворец в Киеве построен из дерева и не хорошо содержится. Для императрицы была устроена в одной комнате ванна, которая стоила 500 рублей».

* * *

Императрица, пребывая в нашем городе, 17 апреля 1787 года утвердила первый правильный план Киева, составленный генерал-аншефом Миллером и графом А. Шуваловым, по которому предписывалось весь город сосредоточить на высотах, начиная от Печерской крепости до Старокиевской горы. Главной частью предполагалась Киево-Печерская, укрепления которой должны были соединяться ретраншементами со Старокиевскими в одно целое. Подол ликвидировался как часть города. Там разрешались только загородные дома. Так как план составлялся военными, интересы жителей не учитывались. Смерть Екатерины II остановила это «злодеяние». Ее сын, делавший всё наоборот, указом от 13 ноября 1797 года отменил уничтожение Подола. В том же году была образована Киевская губерния, и Киев стал губернским городом с теми же наглыми попрошайками, которые не дают спокойно пройти к храмам и сегодня.

В то время Российская империя утверждала свои завоевания в пределах пока лишь Новороссийского края, которому по многим причинам Екатерина II уделяла большое внимание. Вот и возникла мысль о переносе по политическим и климатическим причинам имперской столицы из Петербурга на юг, в древнее ее местопребывание – Киев и даже южнее, где красовался своим пока что только звучным именем Екатеринослав, имея только один дворец и несколько казарм. Вот что писала своенравная императрица своему постоянному корреспонденту барону Гримму, при этом выражая свое пренебрежение к обитателям юга своей державы: «Из истории России видно, – писала она, – что народы, жившие на севере государства, легко подчиняли себе народы, жившие на юге; южные же жители, представленные самим себе, были всегда слабы и не имели прочного могущества, тогда как север легко обходился без юга или без южных стран. Но, по моему мнению, настоящая столица империи еще не найдена и, по всей вероятности, не мне ее найти». Далее в том же письме она радовалась, что «народная ненависть» к Петербургу уменьшилась, хотя имеется достаточно свидетельств, что ей это только казалось.

На абсолютно необоснованные обвинения, что Екатерина II не любила украинцев, отвечу: как можно не любить то, о чем понятия не имеешь? Императрица знала только казаков, а остальные ее подданные были… русскими. Это подтверждает случай, произошедший с Франсиско Гойей. Да-да, именно с ним. Как-то в Рим прибыл эмиссар российской императрицы с целью набора придворных живописцев. Было предложено и Гойе приехать в Петербург. Там живописцам платили немалые деньги, но Екатерина ставила условие – оставаться навсегда в России. Франсиско удивился: «С какой стати, я же не русский?» «Государыня императрица тоже происходит из германского княжеского рода, – любезно пояснил эмиссар. – Она хочет собрать в России лучших людей со всего света. И повелевает им считать себя русскими. И таких у нас тысячи!» Художник гордо отказался: «Ваша императрица может считать себя кем угодно: русской, француженкой, китаянкой. Я же испанец, и меня это устраивает. И вот, – продолжил возмущенный художник, – возьмите мои последние два дуката, пусть я сегодня останусь без вина, но дайте их этой вашей императрице и передайте, пусть оставит меня в покое!»

* * *

Петербургские властители не забывали о Киеве и в его тяжелые минуты. Примером этого является страшная эпидемия моровой язвы (чумы), когда только на 15 ноября 1770 года умерло около 6000 человек. И это за три месяца. По приказу Екатерины II был направлен майор Измайловского полка Шипов с командой, чтобы оцепить Киев и не допустить распространения эпидемии. 15 ноября они остановились в Броварах с губернатором для принятия экстренных мер. Зараженные места оцеплены, а дома сожжены. Из Петербурга направили еще 6 медиков, и они вместе со старательным майором приступили к искоренению чумы в Киеве. Благодаря решительным действиям, в Верхнем городе заразу смогли остановить 6 января, а на Подоле 5 февраля. Шипов позволял желающим уезжать, но охотников нашлось мало, потому что майор не позволял что-либо из имущества брать с собой кроме шуб и верхней одежды. Но это не касалось тех, кто приезжал из Польши, у них всё конфисковывали и сжигали, в первую очередь материю, сукно и холст. Товары из Турции сжигались всё подряд. По указанию Священного Синода киевский городской карантин был перенесен с Труханового острова в Кирилловский монастырь. Екатерина II не забыла о «страшном море» в Киеве, поэтому 12 апреля 1787 года издала указ об организации инфекционной больницы на деньги, полученные от ликвидированных монастырских шинков. Тогда же появился ее рескрипт об очищении замеленного Помойного канала между Кудрявским ручьем и Днепром.

У северного соседа причиной Чумного бунта 1771 года стал московский архиепископ Амвросий, который бессмысленно попытался во время эпидемии чумы воспрепятствовать молящимся и паломникам собираться у чудотворной Иконы Боголюбской Богоматери в Китай-городе. Он приказал запечатать короб для приношений, а саму икону убрать, что вызвало взрыв возмущения. По звуку набата толпа восставших разгромила Чудов монастырь в Кремле, на другой день взяла приступом Донской монастырь, убила скрывавшегося там архиепископа Амвросия, принялась громить карантинные заставы и дома знати. Бунт был жестоко подавлен войсками после трехдневных боев. Более 300 участников были отданы под суд, 4 человека повешены, 173 – биты кнутом и отправлены на каторгу. «Язык» Спасского набатного колокола (на Набатной башне) был удален властями, чтобы предотвратить новые выступления. А правительство было вынуждено принять меры по обеспечению борьбы с чумой.

* * *

Екатерина II обратила внимание на громадные богатства православного духовенства, более материальные, чем духовные. Поэтому 10 апреля 1786 года были введены духовные штаты, что позволяло установить соразмерность всех частей государственного управления. При этом «…освобождая духовные власти и чины от несвойственных им по управлению деревнями забот хозяйственных, а всего более неприличных духовному сану хождения в судах с тяжбами и ссорами, и стараясь от сея части заимствовать всевозможную для общества пользу, повелеваем: 1) Митрополиту Киевскому, на содержание его и дома его ту же сумму… 2) Киево-Печерской Лавре иметь свое содержание… архимандритом Киево-Печерской Лавры быть митрополитом Киевским… впрочем, число монашествующих так распорядить, чтобы половина оных была из ученых и к высшим духовным степеням приготовляемых, другая же по служению по архиерейскому дому и монастырю, а для уединения престарелых назначить, по рассмотрению Митрополита, одну из прописных пустынь, вблизи Киева находящихся; 3) Кафедральный Киевософийский монастырь переименовать Киевским Софийским собором, определить к нему протопопа и прочих священно– и церковнослужителей, с окладом наравне с Московским Архангельским собором. Сверх того при нем поместить Главное Народное училище Киевского наместничества… 4) Ставропигиальный К. Межигорский монастырь перевести в Таврическую губернию… строение же обратить для помещения отставных офицеров, призрения по их дряхлости и неимуществу требующих; чего ради по выводу монахов отдать в ведомство Общественного Призрения; 5) Из монастырей Киевской епархии быть в 1-м классе К. Пустынно-Николаевскому и К. Золотоверхо-Михайловскому, во 2-м Греческому Екатериновскому, в 3-м К. Выдубецкому, который имеет служить больницей для прочих киевских монастырей. Из женских монастырей определить в 1-й класс К. Флоровский Вознесенский, во 2-й К. Богословский; 6) Киевской Академии со всеми ей принадлежащими заведениями быть при Архиерейском доме и К.-Печерской Лавре…».

Межигорский монастырь на открытке нач. XX века

Давайте подробнее остановимся на упомянутом в «Указе…» и расположенном под Киевом славном Межигорском монастыре, где произошла почти «детективная история». О ней я не могу промолчать. Это так называемая легенда о «Библиотеке Ярослава Мудрого» и о том, что на правительственной даче, расположенной на территории Межигорского монастыря, находится в подземелье значительное собрание старых книг, вполне возможно ХI века. Их перед осадой Киева в 1240 г. перевезли в Печерский Феодосийский монастырь, где они хранились до пожара 1718 года, во время которого монахи бросились спасать не свои сокровища, а взламывать пол и вытаскивать спрятанные там книги. Как пишет об этом автор «Истории русов»: «Необыкновенный пожар почти весь монастырь обратил в пепел и развалины. При других драгоценностях церковных и монастырских, целыми веками собранных, неоцененною потерею считалась самая первая в России многочисленная и древнейшая библиотека, собранная и умноженная Великим князем Киевским Ярославом Владимировичем и сбереженная в пещерах от всех прежде бывших неприятельских нашествий и руин; но ныне, к стыду содержателей ея и к крайнему сожалению просвещенных соотечественников, среди благоденствия и тишины пламенем поглощенная. В ней содержались великие тысячи книг рукописных и разных драгоценных манускриптов, писанных на разных языках. Многие между ними на таких, которые и ученым тогдашним мужьям не были ведомы. Особливо все записки и документы, до истории правления Славянских племен и царств и до их законов касающиеся. Государь (Петр I – В. К.), при печальном известии о такой важной потере, не мог удержаться от слез; но она была невозвратна». По всей вероятности, значительная часть этих духовных ценностей была тайно переправлена в пользующуюся царским расположением Межигорскую обитель. С преобразованием Малороссийской епархии в 1786 году Межигорский монастырь переводили во вновь созданную и не имеющую своих православных центров Таврическую губернию. Насельники только ожидали указаний, молились и надеялись, что всё останется по-прежнему. 30 декабря того же года скончался межигорский архимандрит Гавриил. На его место назначили Амфилохия Леонтовича. Екатерина II, находясь в Киеве в 1787 году, пожелала увидеть столь прославленную загородную обитель. Митрополит с радостью согласился и был назначен день. Казалось, для насельников прославленной обители большая радость – впервые венценосная особа посетит монастырь. Но в ночь перед визитом императрицы вся обитель сгорела дотла. Братия разошлась, остались только обгорелые развалины. Исследователи считают, что монахи боялись, что просвещенная монархиня хотела перед их изгнанием отобрать самую большую ценность – древние редчайшие книги, столетиями собираемые в монастыре. Вот поэтому библиотеку спрятали в подземелье, а обитель сожгли. В это трудно поверить, но… чего не бывает.

После визита Екатерины II стала распространяться слава о Киеве, как о месте, где хорошо живется и можно поживиться иностранцам. Они толпами рванули к нам, тем более что город находился на границе. Особенно много появилось французов после их революции. Они все, от графа до брадобрея, выдавали себя знатью, – кто вполне обосновано, а кто и лживо, – находясь в потоке людей, прибывших за наживой. Впервые в России услышали новое французское слово «эмигрант». Из представителей высшей аристократии в Киеве был замечен принц Конде со своим внуком, герцогом Людвигом Ангиенским. Он через несколько лет был схвачен в Германии, доставлен в Париж и по приказу Наполеона расстрелян. Принцу с герцогом и штабом отказал в своем гостеприимстве генерал-губернатор Розенберг, отличающийся особой скупостью, поэтому их принимал комендант Киевской крепости Филипп Вигель.

* * *

Уже в 1754 году Малороссийская коллегия указывала, что в Киеве «яко городе знатном и многолюдном», куда собираются множество богомольцев из православных стран, необходимо устроить «шпиталь», перевести полевую аптеку из Лубен, «яко из пустого места, где никакого лекаря нет», и устроить в Киеве ботанический сад для разведения лекарственных растений. Кроме военных врачей в 1764 году было два заграничных лекаря, занимались лечением и частники. При этом строго запрещалось лечить докторам без диплома. Иван Лукьянов сообщает о лечении душевнобольных изгнанием нечистой силы в Лавре: «Тут же в пещерах стоят столбики деревянные, а к ним приделаны цепи железные: тут на ночь на те цепи бесноватых куют». По словам конфедерата Хоецкого из 600 пленных, препровожденных в 1768 году в Киев, в течение 100 дней половина умерла. Другой наблюдатель, Варфаламей Михаловский, писал: «В землях руських есть что-то привлекательное, чему поляк невольно поддается. Половина шляхты руськой состояла из пришельцев-поляков, но не было примера, чтобы русин поселился на польской земле. Зато, с другой стороны, в этой части Руси не было ни книжных складов и во всем воеводстве киевском ни одной аптеки и ни одного врача. Венгерцы разносили по шляхетским домам свои лекарства от боли головы, от желудка, от горячки и т. п. Шляхтич наполнял ими свою аптеку и в случае опасной болезни венгерские капли и нашептывания баб-знахарок были единственной медициной в целом крае. Пользуясь удобством сообщения и близостью к Киеву, я ездил туда, чтобы запастись прекрасным вареньем и книгами».

Проживший в Киеве более 40 лет Г. Ф. Бунге организовал первую аптеку в городе и крае. Он с большим усердием занимался фармакологией, химией и ботаникой как сопутствующими дисциплинами в его благородном деле лечения недугов, электричеством, изготовлением барометров и термометров, токарным делом, а также делал оттиски медалей. Его жилище расценивалось современниками как чудо света, и они подробно рассказывали о том, что там увидели. Из-за обилия всякой всячины казалось, что там никто не обитает. Оно было занимательнее кунсткамеры царя Петра в Санкт-Петербурге, хотя там не было «уродцев» в спирту. У Бунге можно было увидеть портреты древних мудрецов, а также две красивые перспективные китайские картины на бумаге, полученные им в наследство от настоятеля ордена василиан. Обращали на себя внимание коллекции минералов и сосудов различной формы.