Итак, о воеводе, именем которого названа одна из центральных киевских гор. Адам Григорьевич Кисель происходил из небогатого дворянского рода Северо-Западной Волыни, где ему принадлежали во Владимирском уезде селения Коневичи и Подгайцы. Надпись на его надгробии гласит, что он из Брусилова. Кисель был единственным православным, получившим сенаторское звание, ставшим влиятельным сановником в Речи Посполитой. Больше всего он гордился своим предком, киевским воеводой Святольдом или Свентольдичем, при этом он утверждал, что «потомки его покорились Болеславу лишь после того, как родоначальник их, которому была поручена защита Киева, пал в самых вратах города». Тут имеется в виду сражение за Золотые ворота в 1018 году. И в те времена были любители покичиться своими предками, но в королевской грамоте от 5 февраля 1646 года, в которой Адам Григорьевич возводится в звание киевского каштеляна, говорится об «именитом и стародревнем роде Свентольдичей-Киселей, ведущем начало от руськой княжеской фамилии и подчинившегося польскому государству еще при короле Болеславе Храбром».

Время рождения А. Г. Киселя неизвестно, а, судя по тому, что в 1648 году он, жалуясь на старость, вспоминал участие в 1618-м в первом походе царевича Владислава на Московское государство и южной армии Жолкевского под Бушей, ему было немало лет. Кисель был с Жолкевским вплоть до битвы при Цецоре, где гетман погиб. Шесть лет спустя, в неудачном сражении против Густава Адольфа, под Гневном, он уже командовал хоругвью и впоследствии был отмечен королем Владиславом.

Кисель уходит с военной службы и вступает в наследование имением Нискеничи. Причиной этому стало правление фанатичного католика Сигизмунда III Вазы, много сделавшего для раздора в Речи Посполитой. Но король умер 30 апреля 1632 года, едва успев передать только что вернувшемуся из-за границы старшему сыну Владиславу свою наследственную, фактически шведскую корону. Кисель поспешил к знавшему его королевичу, известному религиозной терпимостью. С 27 июня начался «конвокационный» сейм, в задачу которого входило рассмотрение причин неудачного королевского правления и избрания нового правителя. На конвокации были заявлены самые настоятельные требования равноправия со стороны притесненных при покойном короле исповеданий. Представители протестантских конфессий заключили между собой союз и завлекали к себе православных. Тут как раз появились представители казачества, ставшие горой за свою веру. Они планировали, как люди рыцарского звания, принять участие в избрании короля, но шляхта с негодованием эти попытки отвергла, хотя было обещано улучшение отношения к иноверцам и возвращение их прав, ущемленных предыдущим правлением. Король Владислав IV не был слепым фанатиком, подобно своему отцу. Он был достаточно дальновидным и понимал, что дорвавшаяся до власти разнузданная шляхта ведет государство к гибели. Таким образом, защищая интересы православных, король не противоречил своим убеждениям. Была и другая, чисто политическая сторона вопроса. Владислав не забывал, что его в 1618-м под Москвой с 20 000 казаков поддержал гетман Сагайдачный, а через три года спас под Хотином. Вот теперь он и приласкал казачество, видя в нем реальную поддержку в приструнивании обнаглевшей шляхты. Тем более что православные шляхтичи, казаки, мещане жили в пограничье и постоянно были начеку по отношению к врагам Речи Посполитой. Поэтому Владислав и приблизил к себе небогатого шляхтича Адама Киселя, понимая, что тот никогда не забудет королевской ласки. Преданные люди нужны всем и всегда. После коронации Владислава IV, в начале 1633 года, Адам Григорьевич остался при дворе в качестве «королевского дворянина», то есть стал доверенным лицом правителя.

Герб Киева со святым Юрием (1578)

Московское государство тяготилось очень невыгодным для себя Даулинским мирным договором 1618 года, по которому лишилось Сиверщины, Черниговщины и первостепенного для себя Смоленска. Оно собирало силы для новой войны. И хотя перемирие было заключено на 14,5 года, Москва воспользовалась польским межцарствием и отправила под Смоленск большую рать под начальством боярина Михаила Борисовича Шеина, сдавшего этот город в 1611 году. Смоленск отчаянно оборонял Станислав Воеводский. Король после коронации незамедлительно собрал войско и направился к осажденному городу. Охрану Северской земли он возложил на Киселя, собравшего 20 000 запорожцев и отправившегося с ними под Чернигов, тоже осажденный москвитами. За несколько дней сняв осаду, казаки поспешили на помощь королю. Война закончилась для Владислава IV весьма успешно. Войско Шеина капитулировало, оставив противнику все знамена, снаряжение и много пороха, употребленного восторженной шляхтой на «виватные» салюты. Шеин был обвинен в измене и осужден на смерть. Москва потеряла новые территории, царь убрал из своего титулования «князя Смоленского, Черниговского». Король же отказался от титула «нареченного царя Московского». Владислав IV был несказанно благодарен Адаму Григорьевичу. Ему был пожалован город Кобыща и Козаргрод в новообразованном Черниговском воеводстве и дано богатое староство Носовское. Киселя назначили главным комиссаром над казаками, то есть прямым представителем правительства.

Адам Кисель. Работа неизвестного художника

Общественная деятельность Адама Григорьевича в 1638–1648 годах получила скорее дипломатическое, чем административное направление. Став послом в сейме, он занимался размежеванием киевского и черниговского воеводств. В 1641-м он был сенатором, черниговским каштеляном, устанавливал границы с Московским царством. В это время произошла забавная история с заложением нового монастыря. По Поляновскому договору Трубчевск должен был отойти к Москве. Монахи Трубчевского монастыря не хотели переходить под власть Московского патриарха и перед комиссарами ходатайствовали о предоставлении им в пределах Речи Посполитой участка земли для основания монастыря. Адам Кисель предложил им свое Макошинское имение у р. Десна, предоставил средства на церковь и монастырские строения, записал на содержание несколько сел. Также выхлопотал у короля грамоту для основания тут православного монастыря.

У Владислава IV созрела мысль о союзе христианских держав против крепнущего и захватывающего земли мусульманства, о войне против турок и изгнания татар. Для этого нужно было обезопасить страну от выступлений Московии, не смирившейся с недавними неудачами. Для переговоров с царем лучше, чем православный сенатор, кандидатуры не было. Кисель долго прожил на пограничье, для него были ясны причины и поводы территориальных споров. Но всей польской шляхте не хотелось войны, было ясно, что она им принесет больше ущерба, чем добычи. Татары и турки умели успешно воевать. При этом польские рыцари особенно завидовали казакам, получавшим в морских походах и добычу, и славу, что унижало спесивую шляхту.

Король, воспользовавшись согласием шляхты, назначил Киселя киевским каштеляном. Каштелянии разделялись на меньшие и большие; последние приурочены к густонаселенным, важным городам воеводства. Все каштеляны, как и воеводы, имели определенные места в сенате сообразно старшинству учреждения их должности; члены воеводства Черниговского, учрежденного лишь в 1634-м, считались одними из младших. Киселю 5 февраля 1646 года была выдана грамота, где пространно сообщается о предках пана Адама, заслугах их и его самого.

Особой живостью отличались пограничные сношения Киселя с московскими воеводами, интересующимися передвижениями татар, ногайцев и других орд. Ближе всего Адам Григорьевич сошелся с путивльским воеводой Юрием Долгоруким. Так, в январе 1648 года он пишет, что татары отступили домой, а поляки расположили свои полки в черкасских городах, где казаки «одного полковника чигиринского здрадили». Это была первая весть из Польши о Богдане Хмельницком, который еще даже не назван своим собственным именем. 17 марта Кисель пишет в Севск, что часть «казаков, черкасов, тысяча или немногим больше сбежали на Запорожье, а старшим у них простой холоп, нарицается Хмельницким, намерен он поднять и донских казаков, чтобы выйти в море». Это было бы нарушением мира с турецким султаном, и поэтому, писал Кисель, «коронный гетман, и я с ним, будем помышлять о том воре». А далее просит: «Если Хмельницкий сбежит с Запорожья на Дон, то там его не принимать, не щадить, а на море не пускать». Но Хмельницкий 6 апреля разгромил передовой отряд поляков под Желтыми Водами, а через 10 дней потерпела крах вся польская армия, с пленением гетманов. И Адам Григорьевич обращается к «вору» с дружелюбным письмом, именуя его «издавна милым приятелем», и тут проявляя свое дипломатическое умение.

Страшные поражения, нанесенные Хмельницким войскам Речи Посполитой, привели всех, особенно короля, в ужас. Пришлось Владиславу IV вновь прибегать к услугам Киселя, все-таки государственного комиссара, а тот в конце апреля из своего имения в Гоще посылает письма победителю. Одновременно отправляет послания в Москву, но уже с почтением о Хмельницком (видно, что Адам Григорьевич сделал выводы). А Ярема Вишневецкий стал его обвинять в пособничестве казакам. Мол-де Кисель отправил им в Бровары порох, две пушки и пятьдесят гаковниц. Но делу не дали ход, так как с казаками нужно было договариваться, а без Киселя это не представлялось возможным. И когда 23 июля произошло заседание Сейма, депутаты горячо выразили ему благодарность. Приняли решение о создании комиссии мирного урегулирования, но свою гордыню поляки побороть не смогли, и вместо переговоров произошел ряд стычек, закончившихся новым поражением у Пилявцев.

Ярема Вишневецкий

Двухтысячный отряд пана Адама двигался со всякими предосторожностями, опасаясь встреч с казаками – не для этого ведь послали хитрого дипломата. Правительство, помимо талантливого и особенно ненавидевшего казаков князя Яремы Вишневецкого, назначило еще трех военачальников – Заславского, Остророга и молодого Конецпольского. Вишневецкий был слишком гордым и упрямым, чтобы их слушать, и непокорным, чтобы соблюдать не им заключенное перемирие. Глядя на верхушку командования, не желавшую уступить друг другу, каждый начальник подъезда (небольшого самостоятельного отряда) совершал набеги на кого хотел. Разлад среди шляхты был на руку казакам, хотя приносил много бед населению. На глазах Киселя казаки взяли город Острог, но посол сумел с ними договориться, чтобы его пропустили через город, а потом сопроводили к Хмельницкому. Как только стороны обменялись заложниками, на город напал отряд Сокола из войск Вишневецкого. Казаки решили, что это Кисель их предал, убили несколько заложников, и лишь от пленника узнали об ошибке. Но Адама Григорьевича все считали изменником, обвиняя и дальше в этой смуте. Поляки ненавидели Киселя, а с другой стороны корил Хмельницкий, перехвативший письмо в Москву, дружелюбное и предостерегающее от вероломства казаков. А тут умер симпатизировавший Киселю Владислав IV. Поражение шляхты под Пилявцами заставило ее искать выход. 10 октября собран сейм для избрания короля. Кисель выступил с предложением мировой с казаками, считая, что только новый король сможет заключить мир. Не один лишь ораторский талант показал он, но серьезное политическое понимание и гражданское мужество. Зная о всеобщей враждебности к нему, он обвинил сейм в том, что каждый хочет избрать короля для себя лично, по своему вкусу, а не для государства. К таким относился его родной брат Николай, который настаивал на кандидатуре короля по чисто эгоистическим причинам, желая войны с казаками.

Выбор короля затянулся на семь недель. Смелые речи Киселя на сейме, его здравые политические взгляды оценил наконец-то избранный король Ян Казимир и близкие ему сановники. В это же время гетман Богдан, в свою очередь желавший избрания Казимира и извещенный о проведенной коронации, из-под осажденного им Замостья послал в сейм примирительное письмо. В нем были главные условия мира: всеобщая амнистия, уничтожение Унии, возвращение «старинных» казацких вольностей и подчинение казаков непосредственно королю. 25 ноября король подтвердил требования Хмельницкого. Была обещана комиссия во главе с Адамом Григорьевичем, которая должна была привезти признание Хмельницкого в гетманском достоинстве, булаву и знамя. Среди сопровождающих Киселя лиц был и его брат Николай – новгород-северский хорунжий. Посольство из 200 человек отправлялось с присущей тому времени большой пышностью. Кисель вез богатые сервизы, его сопровождали жена и прислуга. Сенатор надеялся на благополучный исход дела и возвращение на родное пепелище.

Но это не произошло. Кисель не смог разглядеть в выступлении Хмельницкого общенародного движения, был не в состоянии понять разницу между казацкими выступлениями первой трети XVII века, когда дело шло о правах казаков, вначале одних реестровых, потом исключенных из реестра, и нынешним общенародным восстанием, когда были затронуты интересы всего крестьянства. Комиссию на р. Случ встретил полковник Донец с 4 сотнями, предназначенными для конвоя. Чем дальше продвигались комиссары, тем было беднее и хуже. Край был совсем опустошенным. В Белогородке, под Киевом, они узнали, что их не хотят пускать в город. Туда и приехал на секретный разговор митрополит с монахами. Кисель ездил сам «под Киев» для переговоров. С трудом 19 февраля добрался в назначенный для встречи Переяслав. Был сильный мороз, но, несмотря на это, Хмельницкий выехал навстречу с большой свитой полковников, есаулов, сотников при оркестре, под бунчуком и красным знаменем. Как только комиссары въехали в город, их встретили салютами и щедрой трапезой. На следующий день, во время торжественного вручения удостоверяющих знаков от Яна Казимира, не похмелившийся кропивницкий полковник Джеджалий закричал: «Король как король. А князья много на себя берут. И ты, Киселю, наших костей, а пристаешь к ляхам». Хоть гетман и остановил крики, но Кисель не захотел продолжать речь и молча вручил Богдану королевскую грамоту на гетманство, усыпанную бирюзой булаву, а брат Николай – красное знамя с государственным гербом, то есть белым орлом. Пора было приступить к переговорам, но Хмельницкий, поблагодарив короля, от них категорически отказался: «Войско не на одном месте, а без старшин я не могу и не смею ничего сделать, иначе рискую своей головой». Потом начались взаимные упреки. Гетман напомнил о выдаче Чаплинского, наказании Вишневецкого, грозил новой борьбой не на жизнь, а на смерть: «Я выбью из лядской неволи весь руський народ: до сих пор я воевал за свою обиду, теперь стану воевать за православную веру. Мне в этом поможет вся чернь по Люблин и Краков, и я ее не отступлю, ибо это наша правая рука. Иначе, уничтожив холопов, вы ударите и на казаков».

Богдан Хмельницкий

Тут проявился уже другой Хмель, вознесшийся на небывалую высоту своими победами над поляками. Всенародная встреча его в Киеве, с крестами и хоругвями, при громе пушек и звоне колоколов, высокий почет, оказанный ему прибывавшим в это время в Киеве Иерусалимским патриархом Паисием; прибытие от короля и сейма пышного посольства, униженно просившего о мире; одновременный приезд посла семиградского князя Ракоци; царского посольства – все это утверждало надежды гетмана стать независимым владетелем – возвышало его дух, рождало мечты о независимости, давало возможность быть твердым и непреклонным. Честолюбие гетмана разыгралось, а самоуверенность возросла. Хмельницкий говорил: «Правда, что я малый, незначащий человек; но даровал мне Господь, что я стал самодержавным повелителем Руси». Усиленные старания, просьбы и убеждения Адама Григорьевича о мире были напрасны. Комиссия добилась лишь перемирия. Кисель понимал, что война приведет к гибели и поляков и украинцев. Личные его отношения с гетманом носили, несомненно, дружеский характер. Хмельницкий хорошо понимал, что во всем сенате и вообще среди влиятельных панов лишь один Кисель, хоть и по своим личным интересам, искренне желает мирного окончания распри с казачеством, в первую очередь думает о торжестве православия и об уничтожении унии. Поэтому гетман видел в воеводе своего союзника. Хмельницкому было очень тяжело держать в узде восставшую вольницу. Но поляки первыми нарушили перемирие и напали на Бар и Меджибож, что гетману было на руку.

Украина вновь забурлила. От огорчения Адам Григорьевич даже занемог и отправился в свое имение на западе Волыни. Там он узнал, что поляки потерпели поражение под Збаражем и Зборовом. Здесь и был заключен мир, в результате которого казаки добились выполнения своих основных требований: число реестровых увеличилось до 40 тысяч; три воеводства, а именно Киевское, Черниговское и Брацлавское были освобождены от постоев коронных войск; все должности здесь постановили предоставлять исключительно православным шляхтичам, жительство евреев в этих воеводствах было запрещено, митрополиту Киевскому предоставлено место в сенате, а унию было обещано уничтожить постановлением сейма. Это были самые выгодные условия, полученные казачеством. Нужно отметить, что когда Хмельницкий давал присягу на верность королю, то ее зачитывал киевский воевода. Николай Кисель был в осажденном казаками лагере под Збаражем и отметил одну особенность. Дело в том, что во время перемирия противники, кто был знаком или проживал по соседству, или ходил в совместные походы, встречались за общим столом, ели, пили, беседовали, угощались табаком, забывая, что за день до этого убивали друг друга. Это было только между шляхтичами, не особенно привередничавшими в вероисповедании.

Мир был заключен, Хмельницкий вернулся на Приднепровье, а королевское войско было распущено. Ян Казимир, не дожидаясь даже сейма, отправил комиссию к гетману во главе с Адамом Григорьевичем. Кисель поселился в киевском замке. Сюда в ноябре и приехал Хмельницкий с полковниками. Обращение с комиссарами было дружеское и предупредительное. Никак они не могли решить важнейший вопрос о возвращении крестьян, не вошедших в реестр, к своим прежним панам. Недовольный невыполнением условий договора, Хмельницкий требовал, но все-таки укрощал своих бывших соратников. В большей мере нарушали перемирие поляки. Недопущение в сенат митрополита Сильвестра было оскорбительно для украинцев, которые роптали, но терпели, а вот страшные репрессии, обрушенные панами на своих крепостных, участвовавших в освободительном движении, были вопиющими нарушениями договоренности по амнистии. Волынский магнат Самуил Корецкий многих казнил, и это вызвало справедливое негодование у казачества. Даже Хмельницкий, присягнувший королю, еле сдерживался.

Въезд Богдана Хмельницкого в Киев. Худ. Н. Ивасюк

Хуже всего было Киселю. Он провел целый год в своей резиденции на Замковой горе. Воевода нес ответственность перед правительством за спокойствие вверенного ему края, а перед Хмельницким – за злодеяния панов и невыполнение Зборовского соглашения. Да и постоянные встречи то на службе в Софии, то в покоях с митрополитом Сильвестром были благоприятны. Народ привык постоянно видеть Киселя с гетманом, то в Переяславе, где чуть ли не постоянно находился Хмельницкий, то в Киеве, ставшим столицей православного края. 23 марта, по случаю очередного прибытия славного Богдана, на Подоле, возле Успенской церкви собралось немало казаков и крестьян, участников восстания. Они взбунтовались, узнав, что гетман со старшинами находятся в замке, но не хотят к ним выйти, и, подойдя к воротам, грозились их взломать. Пришлось Хмельницкому с Киселем выйти и пообещать встречу. На другой день была созвана рада, где Богдан поклялся, что не будет с Киселем заключать соглашение, не посоветовавшись с братьями-товарищами. Хмельницкий также утверждал, что воевода блюдет православных и искренен с ними, а измену, если заметят, ему не простят. Ему удалось успокоить казаков и посполитых. Они разошлись по домам. Но недовольство воеводой осталось. Жители отказывались содержать его, стражников и слуг, хотя по закону должны были это делать. Вот Кисель и тратил на содержание своего двора до 100 талеров в день. Эти непредвиденные расходы не особенно огорчали Адама Григорьевича. Важнее были его отношения с гетманом. Два мудрых правителя прекрасно понимали, что у поляков и украинцев еще не прошел военный угар, что народом нужно управлять сообща силой и уговорами, что только от их двоих зависит спокойствие края. И когда в мае Хмельницкий гостил в замке, то они расстались приятелями, а для закрепления дружбы повесили несколько городских смутьянов.

Взбудораженный край, где каждый шляхтич сам себе пан, а крестьянин почувствовал опьяняющую силу сабли, был неуправляем даже самим «батьком Богданом», имеющим тысячи беззаветно преданных ему казаков. А Киселя защищали не стены киевского замка, не сотня стражников, а лишь симпатия к нему самого Хмеля. Воевода 4 апреля писал отпущенному из плена коронному гетману Потоцкому, что даже власть Хмельницкого не всегда соответствует положению. Было опасение, что «чернь» может взять верх и снова поднять бунт с другим вождем. Кисель уговаривал панов во избежание опасности не возвращаться в свои Заднепровские имения.

Замковая гора в Киеве

В июне воевода гостил у гетмана в Черкассах, вел переговоры о совместных действиях против Москвы, о союзе с татарами. Яна Казимира Кисель просил отпустить казацких послов из Варшавы с наибольшей благосклонностью, послать гетману при королевском письме большой денежный подарок, а главное – сохранять умиротворение и неприкосновенность православных. А спокойствие было хрупким. Его чуть было не нарушил сам Хмельницкий. К нему 3 августа приехали послы от коронного гетмана договариваться о совместной войне против Москвы. Их приняли хорошо. Но, выпив, Богдан не сдержался, начал себя нахваливать, грубо обрывая гостей, которые постарались ретироваться. Утром гетман, не похмелившись, велел утопить всех поляков, находившихся в Чигирине, но его сдержала жена, дав снова выпить. Проспавшись, Хмельницкий, узнав о своей безрассудной пьяной выходке, стал просить прощения. Послы Потоцкого были отправлены с почестями. Через два дня у гетмана появился Николай Кисель с королевским письмом с приглашением в Ирклиев для переговоров с киевскими воеводой и митрополитом.

Так прошел более или менее спокойно 1650 год. Дела шли мирно до открытия в декабре сейма, которому на утверждение были представлены требования казаков и письмо Киселя о необходимости уничтожить унию. Это послание вызвало бурю возмущения. Враждебная спесивость панов на сейме лишила надежды на сохранение мира. Шляхта стала покидать Украину, бежал из своей воеводской резиденции и Кисель, понимая, что все клонится «скорее к дракам, чем к трактатам».

Узнав о неприкрытой вражде сейма к казачеству и православию, польный гетман Калиновский перестал считать себя связанным предыдущими обязательствами. Враждующие стороны начали готовиться к войне. Особенно на Брацлавщине, где пребывали два яростных антагониста – воевода Станислав Лянцкоронский и полковник Данило Нечай. Они не стали ожидать привычного для военных действий летнего периода. Желая предупредить нападение поляков на территорию своего полка, Нечай двинулся к границам Подольского воеводства. Но поляки опередили его. Они смогли внезапно застигнуть нечаевцев, пребывавших в расслабленном состоянии после масленицы в местечке Красном, и безжалостно их порубали. Самонадеянный полковник за свою беспечность поплатился жизнью. Такая же участь постигла Ямполь, Мурафу, где погибло немало украинцев.

Адам Григорьевич прекрасно понимал, что большой кровопролитной войны не избежать, что обнаглевшая шляхта своими необдуманными действиями ведет государство к гибели. Считая всех ниже себя, «хлопами», презирая их, высокомерная, напившаяся крови шляхта на своей шкуре уже почувствовала, что с казаками шутки плохи. Кисель, издавна знавший степных воинов, заранее, хотя и тщетно, предостерегал панов от их губительного заблуждения. «Это не та старинная Русь, – убеждал он на сейме 1648 года, – что выходит на войну с луком и рогатиной, они по искусству стрельбы из ружей превосходят немцев в 50 раз».

События на Брацлавщине принесли Адаму Киселю личное горе. После победы в Красном и Ямполе войско Калиновского подступило к Виннице, где заперся с небольшим отрядом Богун. Удачливый и хитрый полковник вывел на заледенелый Буг свой отряд. Лянцкоронский повел свой полк в атаку и попал в подготовленную Богуном и прикрытую соломой ледяную полынью. В этой атаке погиб ротмистр Николай Кисель. Дипломатично выразил свои чувства Хмельницкий: «Воевода обеспечил меня комиссией и перемирием, а брата послал воевать против нас. За эту неправду и погиб достойный рыцарь и мой приятель. Я глубоко об этом сожалею, но он сам этого захотел».

Когда гетман Радзивилл занял Киев, Адам Кисель был на месте как воевода. К нему и обратился Хмельницкий с просьбой о посредничестве в переговорах. Тогда все решал опьяненный победами коронный гетман, поэтому просьбы были оскорбительными: истребление союзников-татар, безусловная покорность и выдача Хмельницкого. Поляками руководили два гетмана – Потоцкий и Радзивилл, понимавшие, что их превосходство временное. Со всей Украины стекался люд отомстить «подлым ляхам». Основной враг украинцев, могущественный Ярема Вишневецкий, к этому времени умер. Решено было вступить в переговоры, которые поляки поручили многоопытному Киселю. Он с другими комиссарами въехал в Белую Церковь через казацкий обоз, где толпа осыпала посланников ругательствами и угрозами. Кисель попробовал увещать кричавших с надеждой на уважение к его сединам и ссылался на свое происхождение: «Мы не ляхи, мои кости такие же руськие, как и ваши», на что услышал горький упрек: «Кости твои точно русина, да только сильно обросли польским мясом!»

Хмельницкий с полковниками радушно встретил послов. Ему пришлось подписать самое невыгодное для Украины Белоцерковское соглашение, где уменьшалось численность реестровых, а крестьянам приходилось возвращаться к панщине. Это вызвало гнев у толпы, которая яростно кинулась на гетмана и старшин. Они не понимали, что после поражения под Берестечком сила была на стороне Речи Посполитой. От этой озверевшей толпы, где было немало татар, пришлось старшине с послами укрыться в замке. Мятежники стали закидывать его камнями и стрелами. Одна чуть не попала Адаму Григорьевичу в голову. Хмельницкий с товарищами бросился врукопашную. Кое-как всё утихомирилось. Пробыв почти сутки в замке, послы попытались выйти из казацкого лагеря. Это было непросто, несмотря на то, что гетман булавой уложил нескольких нападавших. Но как только вышли они в открытую степь и сопровождающие оставили послов, предполагая, что все будет в порядке, их настигла та же озверелая толпа. Высадили их из экипажа и начисто ограбили посольство. Неприятности Киселя на этом не закончились. Когда они вернулись в лагерь поляков и пришли посланцы от казаков для закрепления договоренностей под присягой, проявились различия представлений текущего момента у магнатов. Если Потоцкий относился сдержанно вежливо, понимая важность политического момента, то Конецпольский заявил, что «казакам положено сидеть на кольях». Переговоры были прерваны, а пылкие головы с обеих сторон требовали сражения, но Потоцкий и Хмельницкий сомневались в положительном исходе, благоприятном для обеих сторон. Особенно первый, так как под его крылом были собраны все силы Речи Посполитой, и поражение или даже Пиррова победа, были губительными для страны. У Богдана были более широкие возможности, так как вся Украина «гомонила», и жаждущих пролить свою и панскую кровь было предостаточно! Под Белой Церковью Хмельницкий впервые обратился к московскому царю с предложениями совместной борьбы против поляков. Происходили небольшие стычки, переходящие во взаимные оскорбления и упреки. Переговоры продолжались. Но пошел трехдневный дождь, и в обоих лагерях началась эпидемия. Договор не утвердил сейм, а спустя полгода, после битвы при Батоге, голова Калиновского, грозящего посадить на кол казаков, была насажена на казацкую пику…

Прием Яношем Радзивиллом послов Богдана Хмельницкого. Худ. Абрахам Ван-Вестерфельд

В заключении Белоцерковского договора Адам Кисель как дипломат участвовал в последний раз. Зиму он провел в киевском замке. Отсюда послал последнее известное письмо к королю, в котором, судя по всему, он разочаровался. Ян Казимир из беспристрастного представителя верховной власти, каким он, если и не был, то хотя бы старался быть похожим, стал открытым сторонником ультракатолического фанатичного большинства.

Последний год своей жизни Адам Григорьевич провел вдали от мирской суеты. Умер он в 1653 году. Нет сведений ни о месте его кончины, ни точной даты. Только упоминание преемника его, воеводы Станислава Потоцкого, уже в конце февраля этого года подсказывает нам время смерти Киселя. Из посмертных распоряжений было предоставление Киевскому Братскому монастырю имения Позняки за Днепром и местечка Новоселки с тремя деревнями: Богушовка, Звонки и Зубковщина. Дар этот, по стечению обстоятельств, подтвердил в 1670 году сын самого непримиримого политического противника воеводы – король Михаил Вишневецкий, сын Яремы Вишневецкого. Заметим, что Кисель состоял в числе попечителей коллегии, которым отдал ее «in patrocinium» митрополит Петр Могила завещанием своим от 22 декабря 1646, тем же документом он назначил воеводу своим душеприказчиком, а должные ему Киселем 55 тысяч злотых отказал той же коллегии.

Похоронили Адама Киселя в Успенской церкви, построенной им в родовом имении Нискеничи, недалеко от Владимира-Волынского. Она сохранилась до наших дней. Каменная, пятиглавая, в украинском стиле. Алтарная часть закругленная. Над западными входными дверьми герб Киселей – шатер, увенчанный 4-конечным крестом. В правом углу, в нише был поясной бюст строителя храма Адама Киселя. Он изображен с бородой, опущенными усами, обнаженной головой, в латах и железных перчатках. В нижней части надгробия были надписи. Тело его, как и брата Николая, было вложено в свинцовый, будто бы выписанный из Италии, гроб. Он был изящно отделан, на металлических ножках в виде лежащих львов, и украшен гербом. На крышке гроба сцены из военной жизни. С надгробным памятником и гробом помогла вдова воеводы, завещавшего ей свои имения. Еще в 1916 году это все сохранилось, но варвары (знаем какие!) уничтожили все, в том числе и бюст – художественное произведение XVII века. Благо в книгах и на открытке сохранилось его изображение.

Хотелось бы вкратце напомнить, каким человеком был Адам Григорьевич Кисель. Во время освободительной войны украинского народа 1648–1654 годов (возьмем это привычное для советской истории название) между сражающимися сторонами было много разногласий, при этом ни одна из противоборствующих сторон не имела представителей, которые ясно осознавали принципы своего лагеря. Антагонизм между польско-католической шляхтой и православными людьми стал проявляться при Сигизмунде III. Особый накал обоюдного неприятия произошел в последние годы его правления. Тогда в Речи Посполитой образовались три лагеря. Для одного из них характерным было мировоззрение Иеремии Вишневецкого, признававшего только одну народность – польскую, одно вероисповедание – католическое, одно правоспособное сословие – шляхетское.

Столь же резко выражена прямо противоположная идеология у Данилы Нечая, а еще более, немного позже, у Мартына Пушкаря. Адам Кисель признавал свою национальность и свою веру, тянувшие его в один бок, к украинцам, а вот его социальные симпатии принадлежали господствующему классу. Он утверждал, что шляхетство присуще не только полякам и литовцам, а особенно характерно для русинов. Сам он был шляхтичем и прекрасно понимал, что это звание получено на поле боя, а не во время молитв в монастыре. Но посполитыми (гражданами) не могли быть крестьяне. Самое главное, что как у Киселя, так и у его товарища Хмельницкого было очень ясное представление о государственности, и оно в его деятельности было на первом плане. Девизом всей его общественной деятельности следует признать слова: «Salus Reipublicae – suprema lex», и в этом отношении он выше на голову не только Пушкаря, но и Вишневецкого со всей шляхтой. Если рассматривать Киселя именно с этой точки зрения, нам становятся понятны и объяснимы все кажущиеся противоречия его поступков. Напротив, в них обнаруживаешь замечательную выдержку и последовательность, не допускающую даже мысли о двуличии и притворстве. Приходится лишь сожалеть, что Адам Григорьевич жил в такое кровавое время, когда практически все слои населения были опьянены кровью побед и озлоблены ранами поражений. Как жаль, что поле боя современной политики не имеет такого бойца государственности, верного идее и устремленного к цели, терпеливого и уравновешенного государственного мужа.

Начнем с социального, самого актуального во все времена вопроса, всегда разделявшего людей, даже единоверцев. Православных шляхтичей в Речи Посполитой было меньше, чем католиков и протестантов. Кисель прямодушно уверял Хмельницкого: «Казаки пусть воюют, а хлопы пусть пашут». Воевода считал, что в государстве каждое сословие должно выполнять свои обязанности. Как ни прискорбно, но мы в XX веке стали свидетелями, как миллионы начали заниматься не своими делами: кухарки – руководить государством, а академики – перебирать картошку на овощных базах. А для тех, кто не вспомнит в советских правительствах кухарок, автор подскажет, – они были, но это были кухарки по мышлению, а не по профессии. Готовить еду они не умели!

Этническая национальность Киселя не совпадала с его государственной национальностью. То есть он был сторонником державы, где на первом месте – общественные вопросы, а на втором – язык и национальность. Ему были не по душе стремления Богдана сформировать новую, независимую державу, так как Кисель был государственным мужем, а Хмельницкий – шляхтичем, и лишь потом казаком. Это мировоззрение мешало гетману. Как защитник интересов своей страны, ее границ, Богдан был незаменим, а вот каким будет административное устройство, было неясно. Ну, воевод заменили полковниками, но что это изменило? А кем править? Поляки убивали украинцев, те в свою очередь «ляхов». Евреев уничтожали и те, и другие… Вот и получалось, что воронье летало над пожарищами местечек и над непаханными полями страны… Как требовать государственного разумения от людей XVII века, если оно напрочь отсутствует и в XXI! И шляхта, и казаки были организованы как сословия для обороны, защиты отечества, но не для его управления. По убеждению всего населения грамотность была нужна монахам, умение торговать – купцам, удовлетворять определенную потребность – шинкарям… В те времена, в отличие от шляхты, казаки еще не стали господствующим классом, они не стремились получить образование. Только у некоторых из них, православных, появилась далеко идущая цель – отправлять детей учиться. Вообще казачество, независимо, в Московии или Украине, в начальный период формировалось из деклассированных элементов, то есть из беглых, в первую очередь и более всего – из крепостных. Хотя со временем там появились представители всех сословий: шляхтичи, совершившие преступления, монахи, провинившиеся перед братией, мещане, ищущие приключений… То есть нежелающие, не имеющие возможности заниматься своим прирожденным делом. Ведь легче убивать, чем пахать; грабить, чем зарабатывать деньги. У казачества было единство и твердая гетманская власть. После смерти Хмельницкого в Украине началась смута, образно охарактеризованная Костомаровым словом «руина». Это продолжалось до появления очередной сильной харизматичной личности – Ивана Мазепы.

Казачество в преобладающем большинстве было православным. Но их религиозные чувства полностью удовлетворялись ношением нательного креста. Ну а время от времени казак еще и крестился: чаще при захоронении товарища или когда гром грянет. Церковь на Сечи появилась после описанного времени. Еще Кулиш писал, что в походе воины путали храмы с копнами сена. Да и происхождение их, в большинстве случаев убежавших от привычного мира, не давало им возможности получить должное воспитание, образование, даже определиться в вероисповедании. Ведь и само предназначение Сечи – военное обучение. Духовное воспитание заключалось в умении залечивать раны заговорами, в передаче опыта характерника, то есть в умении ладить с потусторонними силами. Хоругви в боевых колонах появились позднее, и чаще для представительского эффекта. Это все мы видим в фильмах Анджея Вайды или Ежи Гофмана. В советских фильмах религиозные знаки отсутствуют по иным причинам. Грамотные в Запорожье тоже были, но скорее из числа недоучившихся студентов, грезивших удальством на поле боя и бежавших, забросив учебу в коллегиях. «Тарасы Бульбы» XVII века детей перед службой на учение не отдавали. Религиозным воспитанием в Украине занималось духовенство, кадры для которого готовились в школах при монастырях. Вообще, в средние века каждое сословие занималось лишь предначертанными для них делами. Это ХIХ столетие породило разночинцев, а те, в конце концов, разрушительные революции в разных странах.

А теперь о главном в жизни Адама Киселя. Он политически предвидел гибель своей отчизны – Речи Посполитой и невозможность независимости свой родины Украины. Та жестокая эпоха ценила силу удара, героическую удаль на поле брани, меткость выстрела. Не пришло еще время человека слова, убеждения, знания. Позднее наступило время торжества силы убеждения, брани на площадях, меткости удачной характеристики… Лишь в последние годы у меня создалось впечатление, что главное – это благополучие в государстве. Моя убежденность, что наконец-то пришло время мудрой политики и честности в выполнении предвыборных обещаний вызывает только смех окружающих, убеждающих меня, что это романтические бредни. Но хочется верить своим избранникам!

Но где Адам Кисель наших дней?! С его гражданской нравственностью и предвидением! Киевский воевода, в отличие от самых способных его современников, глубоко понимал потребности и интересы своего государства. Являясь наиболее прозорливым среди членов сейма, он предвидел грядущие бедствия. И они настали. Потеряв Украину с ее воинами, Польша была оккупирована шведскими войсками Карла Х. Лишь мужественная оборона Ченстохова и твердость Яна Казимира позволили освободить Речь Посполитую и отстоять независимость. Выполнив свой монарший долг, Ян Казимир по своей воле снял с себя корону и ушел в монастырь Сен-Жермен-де-Пре под Парижем, стал простым аббатом. Там он, может, и вспоминал своего подданного Адама, не раз говорившего, что, потеряв казачество, Польша погибнет. Замечательный государственный ум Адама Григорьевича использовался лишь для переговоров, сглаживания противоречий, но не для практического укрепления страны, роста благосостояния ее населения. Не станем вдаваться в подробное объяснение этого факта, а только в очередной раз удостоверимся, что наше отечество – более благодатная почва для злых гениев разрушения, чем для творцов и создателей. Та же история и у северного соседа, где были иваны грозные, петры великие, но не было Давида Строителя, как в Грузии. Так и получилось, что Кисель, который имел все предпосылки, чтобы стать выдающимся государственным деятелем, спасшим Украину и Польшу, стал забытым при жизни политическим неудачником, даже надгробие на могиле которого разрушили…

* * *

Наступила середина XVII века – ответственный период для моего Отечества: с кем и по какому пути идти дальше? Предстоял трудный выбор («руина» была еще впереди.) Но разве бывает в истории время полного спокойствия и благоденствия? Хотя давно известно, что у каждого века есть свое «средневековье». Вспомним недавнее XX столетие. Какие ужасы довелось пережить моим согражданам в середине его: голодомор, необоснованные аресты и заключения, ни с чем не сопоставимые бедствия войны… После этих важных и трагических событий всё остальное становится несущественным. В богатом историческом прошлом Киева были страшные, темные страницы, но их необходимо перелистнуть. Но ни в коем случае не забывать, чтобы не повторять ошибок!

Мне хотелось описать историю моей страны, без искусственного отторжения своеобразных ветвей. Историческая истина конкретна и изучение каждого периода необходимо. В этой книге я закончил свой рассказ на казацкой державе Богдана Хмельницкого – попытке построить независимое государство со столицей в Киеве. Написав и проанализировав, я пришел к мнению, что Киевская Русь закончила свое существование не после полчищ Батыя, а с эпохой Хмельницкого. Можно это утверждать, так как в казачестве сохранялся дух киевских витязей, а в их предводителях – княжеская властность. К тому же еще правили Рюриковичи, например Константин Острожский. Только с подчинением Украины Москве, а потом Петербургу началась другая эпоха, о которой будет разговор в следующей книге.

В древности родилось могучее государство Русь, на крутых склонах Днепра-Славутича возникла его столица – Киев, который почти два тысячелетия живет и радует своих обитателей. Пусть не всегда в нем царит благоденствие! А храмы как стояли, так и стоят! И сияет Благодать Божья на киевских высотах! Значит, верным было давнее пророчество апостола.