В 1602 году в Киеве оказался беглый монах из Московии, Гришка Отрепьев, которого впоследствии окрестили Лжедмитрием. В одной из моих книг «Байки и хроники Андреевского спуска» я предполагаю, что это действительно был сын Ивана Грозного. Считая князя Острожского защитником беглецов из Московии, Дмитрий решил обратиться первым делом к нему. Он знал, что тот принимает и оказывает помощь всем противникам католичества, поэтому царевич назвался православным паломником и рассчитывал на радушие и помощь гостеприимного хозяина, более всего ценившего грамотных людей, ведь Дмитрий получил хорошее образование. Но, чтобы не ставить хозяина пограничного региона в неловкое положение он сообщает, что пробрался к нему незамеченным. Детали встречи царевича с руським вельможей, кстати, Рюриковичем, не выяснены до сих пор, и выглядят весьма противоречиво. С одной стороны, князь Константин упорно отрицал свои сношения с бродячим монахом, а когда король поинтересовался, были ли встречи, киевский воевода уверил его, что ничего не может сообщить из-за своей полной неосведомленности. Он уверял Сигизмунда, что даже не знает, жил ли Дмитрий у него самого или в подчиненных ему монастырях.

Письмо К. Острожского датируется 3 марта 1604 года. Как раз накануне сын Константина, Ян Острожский, краковский каштелян, высказал в своем письме королю следующее: «Я знаю Дмитрия уже несколько лет. Он жил довольно долго в монастыре отца моего, в Дермане; потом он ушел оттуда и пристал к анабаптистам. С тех пор я потерял его из виду». Папский нунций Рангони, имея определенные планы насчет Дмитрия, самым тщательным образом собирал о нем материалы. Он узнал, что царевич открыл свои намерения князю Константину и пытался обратиться к нему за помощью, но Острожский отмежевался от него. Было это то ли в Киеве, то ли в Остроге, не ясно. Дмитрий отправился в Гощу, что недалеко от Ровно. Этот небольшой сейчас, а на то время важный населенный пункт был центром социнианства в Речи Посполитой. В Гоще было несколько довольно крупных школ, готовивших защитников этого довольно популярного религиозного течения. Каштелян киевский и маршал острожского двора Гавриил Хойский действовал тут с неутомимой энергией.

Лжедмитрий I. Неизвестный художник XVII в.

По свидетельству польских иезуитов, гощинские социниане снискали расположение царевича и даже хотели обратить его в свою ересь, а потом распространить ее и во всем Московском царстве. Царевич жил в Гоще до марта-апреля 1603 года, а «после Велика дни из Гощи пропал». Имеются данные о том, что он ездил в Запорожье и был с честью принят в отряде запорожского старшины Герасима Евангелика. Прозвище старшины указывает на принадлежность его к протестантам. Когда начался московский поход, в авангарде армии Дмитрия шел отряд казаков во главе с протестантом Яном Бучинским. Этот последний был ближайшим другом и советником царевича до его последних дней.

Присяга Лжедмитрия I польскому королю Сигизмунду III на введение в России католицизма. Худ. Н. В. Неврев

После отъезда из Запорожской сечи ничто не мешало Дмитрию вернуться в Гощу и продолжать обучение в протестантских школах. Дмитрий не отказался от своей заветной мечты – вернуть отцовский престол – и с нетерпением ждал удобного момента. Для этого нужно было найти другого Рюриковича, более смелого и честолюбивого, чем осторожный, престарелый Острожский, в любом случае не желающий ослабления соседнего православного государства. Таким стал Адам Вишневецкий, принадлежавший к старинному роду, отчаянный, вообще ищущий военных приключений. Можно утверждать, что встреча в Брагине с князем Вишневецким стала началом сказочного взлета Дмитрия. Высокородный подданный короля получил прекрасное образование у виленских иезуитов, но являлся горячим сторонником ортодоксального православия. При этом князь питал сильную и непреодолимую вражду к московскому правительству.

Прошло время, и армия царевича Дмитрия была готова покорить Московию и вернуть трон законному наследнику. Состав отрядов поражал. Поляков было не более 2000, и их число постоянно уменьшалось. Это вызывало недовольство капелланов, отцов-иезуитов Николая Чиржовского и Андрея Левицкого. А вот московитов, особенно после проведения военных действий на их земле, становилось все больше и больше. Количество казаков, как запорожских, так и донских, увеличилось до 20 тысяч.

17 сентября 1604 года вся армия выстроилась на Печерских холмах. С них открывался вид на Старый Киев. Разбили лагерь, и так как киевскому воеводе Яну Острожскому было дано указание воспрепятствовать походу на Московию, выставили караулы. Но их никто не тревожил, Острожские во всем сочувствовали Дмитрию.

Древний Киев вновь встретил бедного странника, но теперь Дмитрий уже не терялся в толпе. Он был на виду и одет в пышно украшенные латы. Католический бискуп Христофор Казимирский не скрывал своих симпатий к царевичу. В резиденции на Приорке в его честь был устроен банкет, на котором в честь Дмитрия провозглашались здравицы. Все присутствующие были уверены, что он обязательно воцарится в Москве. Претенденту Киев был особенно по душе, и он решил показать его своим спутникам-иезуитам. Царевич стремился обратить внимание на православные святыни. Дмитрий, капелланы и несколько офицеров начали осмотр с Софии, где все были поражены величием храма и его мозаикой. Потом – Золотые ворота, сохранявшие еще свою парадность. В Печерском монастыре католические священники остановились перед входом в пещеры: они были заполнены участниками похода, надеющимися отмолить свои многочисленные и тяжкие грехи. После пещер направились на Подол, где у доминиканского монастыря отцы-иезуиты долго молились св. Яцеку. После трехдневной остановки армия царевича вновь тронулась в поход, направляясь к участку Днепра, по которому проходила граница с Московским царством. Но возникло новое препятствие – не оказалось паромов, которые предусмотрительно убрал Януш Острожский. Но и тут на помощь пришли доброжелательные киевляне – они организовали перевоз. В благодарность Дмитрий дал им право свободной торговли. Эта привилегия была подписана в Вышгороде 23 октября 1604 года.

Осада Пскова Стефаном Баторием. Худ. К. Брюллов

Переправа через Днепр стала для Дмитрия его Рубиконом. Что ждало его в московских землях? Когда при гетмане Замойском заговаривали о походе, он с досадой восклицал, что невозможно, чтобы это предприятие достигло успеха! И, действительно, военная история не знала ничего подобного. Кампания претендента могла сбить с толку самого опытного стратега. Чтобы вести войну с Иваном IV, Стефан Баторий набрал в Польше цвет ее конницы, а в Венгрии – закаленную пехоту, денег же, сколько смог, собрал отовсюду. А под красным знаменем Дмитрия теснилась толпа рубак и людей с темным прошлым, более алчных, чем храбрых. В то же время, когда войско Батория, покрытое славой, остановили неприступные стены Пскова, перед Дмитрием открылись ворота столицы. И что удивительно – властелином Кремля сделала его не победа, а поражение. Старый Замойский как военный был прав, но он не учел разительные социальные перемены, происшедшие в Московском царстве. Они привели страну к упадку… Приближалась грозная буря. Час Дмитрия пробил. Отвага заменяла у него стратегию. Он гипнотизировал людей целью, стоявшей перед ним: ведь он намерен идти на Москву и короноваться в Кремле. (Дальнейшая судьба царевича Дмитрия и его предприятия подробно описана в моей книге «Байки и хроники Андреевского спуска».)

* * *

Немного расскажу и о судьбе законной московской царицы, которая была родом с Украины.

Марина (Марианна) Мнишек (ок.1588–1615) – дочь сандомирского воеводы Юрия Мнишека и Ядвиги Тарло, жена царевича Дмитрия (Лжедмитрия I), обвенчанная с ним в мае 1606 года, незадолго до его гибели, и коронованная как московская царица (единственная женщина, коронованная в России до Екатерины I); затем жена Лжедмитрия II, выдававшего себя царевича.

Марина Мнишек. Гравюра 1609 г.

В ноябре 1605 года состоялось обручение Марины с царем Дмитрием, которого представлял дьяк Власьев (обручение per procura, «через представителя», или «в лице представителя»), а 3 мая 1606 года она с большой пышностью, сопровождаемая отцом и многочисленной свитой, въехала в Москву. Через пять дней состоялось венчание и коронование Марины. Как московская царица она получила имя Мария Юрьевна. Ровно неделю царствовала в Москве новая царица. А после смерти мужа начинается ее бурная и полная лишений жизнь, во время которой она выказала твердость характера и находчивость. Не убитая во время резни 17 мая только потому, что ее не узнали (а потом ее защитили бояре), она была отправлена к отцу.

В августе 1606 года царь Василий Шуйский поселил всех Мнишеков в Ярославле, где они прожили до июля 1608 года. В состоявшемся тогда перемирии Московии с Польшей было, между прочим, договорено отправить Марину на родину, чтобы она не называлась царицей. Но при этом не отрицались ее права, как венчанной московской царицы. На пути она была перехвачена и доставлена в Тушинский лагерь. Несмотря на отвращение к Лжедмитрию II (Тушинскому вору), Марина тайно обвенчалась с ним (5 сентября 1608 года) в отряде Льва Сапеги и прожила в Тушине более года. Плохо жилось ей с новым мужем, как видно из ее писем к Сигизмунду и Папе Римскому, но стало еще хуже после его бегства из Тушина. Опасаясь быть убитой, она в мужской одежде, с одной служанкой и несколькими сотнями донских казаков бежала в феврале 1610 года в Дмитров к Сапеге, а оттуда, когда город был взят московитами, в Калугу, к Тушинскому вору. Через несколько месяцев, после победы Жолкевского, она появляется с мужем под Москвой, в Коломне, а после низвержения Шуйского ведет переговоры с Сигизмундом о помощи во взятии Москвы.

Между тем москвичи присягнули Владиславу Жигимундовичу, и Марине было предложено отказаться от Москвы и ограничиться Самбором или Гродно. Последовал гордый отказ, и с ним прибавилась новая опасность – быть захваченной поляками. Обосновавшись в Калуге с новым покровителем Заруцким, Марина отнеслась спокойно к убийству своего тушинского мужа. С Мариной находится ее сын Иван, именуемый Дмитриевичем, хотя непонятно, от кого он был рожден. Проживала преимущественно в Коломне, где был и Заруцкий, которого она заставила, вместе с Трубецким, объявить ее сына наследником престола. Подступившее к Москве земское ополчение заставило Марину бежать сначала в Рязанскую землю, потом в Астрахань, затем вверх по Яику (Уралу).

У Медвежьего острова она была настигнута московскими стрельцами и, скованная, вместе с сыном, доставлена в Москву. В июле 1614 года ее трехлетний сын был повешен, а она, по сообщениям московских послов польскому правительству, «умерла с тоски по своей воле». По другим источникам, ее повесили или утопили. Кроме того, существует версия, что Марина Мнишек была заточена в Круглой (Маринкиной) башне Коломенского Кремля, где и скончалась. Есть также предание, согласно которому Мнишек перед своей смертью якобы прокляла род Романовых, будто бы предсказав, что ни один из Романовых никогда не умрет своей смертью и что убийства будут продолжаться, пока все Романовы не погибнут.

Еще одно любопытное дополнение. В 1605 году в багаже Марины Мнишек была впервые привезена в Москву вилка. На свадебном пиру в Кремле демонстративное использование вилки шокировало московское боярство и духовенство. В дальнейшем этот столовый прибор расценивался как символ чуждого происхождения «Лжедмитрия» (в то время использовали только ложки).

* * *

А еще следует напомнить и об Адаме (Александровиче) Вишневецком (ок. 1566–1622) – руськом магнате из рода Вишневецких, владельце обширных земель на территории современных Украины и Беларуси. Он был активным сторонником православия в Речи Посполитой. Единственный сын князя Александра Александровича Вишневецкого (1543–1577) и Александры Андреевны Капусты.

В конце XVI века князь Александр Вишневецкий, отец Адама, завладел обширными землями по реке Суле в Заднепровье. Польский сейм закрепил за ним приобретения на правах собственности. Занятие территорий, которые издавна тяготели к Чернигову, привело к пограничным столкновениям. Князья Вишневецкие отстроили городки Лубны и Прилуки. Адам Александрович Вишневецкий унаследовал от своего отца вместе с новопостроенными городками и вражду с Московским царством. Царь Борис Годунов в 1603 году приказал сжечь спорные городки Прилуки и Снетино. Люди Вишневецкого оказали сопротивление, с обеих сторон были убитые и раненые.

Адам Вишневецкий известен тем, что именно перед ним и его родственником Константином Вишневецким (1564–1641) Григорий Отрепьев, находившийся в 1603 году на службе в поместье А. Вишневецкого в Брагине, впервые открыто заявил о себе как о спасшемся царевиче Дмитрии. Вишневецкий, уверенный, что это настоящий сын Ивана Грозного, поддержал самозванца. Потом князь Адам участвовал в походе на Москву. В мае 1606-го попал в плен и был выслан в Кострому, в 1607-м вернулся на родину. Вместе с православным магнатом князем Романом Рожанским присоединился к отряду в несколько тысяч конников, который вместе с Лжедмитрием II пошел на Москву. По прибытии в Орел был назначен конюшим при дворе Лжедмитрия II. Однако вскоре Вишневецкий вновь вернулся домой.

* * *

Перейдем к очень важному вопросу, который мало освещался как российскими, так и украинскими учеными. Я имею в виду попытки «вечного соединения» Речи Посполитой и Московии. Нет, события 1613 года, выдуманный «героический подвиг костромского крестьянина Ивана Сусанина», реальные Минин и Пожарский, изгнавшие поляков из Москвы, остались в памяти народной в виде памятников, музыкальных произведений, фильмов и прочих произведений искусства.

Взять, например Сусанина, одного из любимых народных героев. Когда кто-то не туда ведет, то его называют этим именем. В энциклопедии (1989) читаем: «Сусанин Иван Осипович(?—1613) – герой освободительной борьбы русского народа нач.17 в. против польских интервентов. Зимой 1613 завел отряд польс. захватчиков в непроходимое болото, за что был замучен». Зачем зимой в болото заманивать, а не в чащу? Ждать пока оно растает и засосет интервентов?

Тут всё «высосано из пальца»! Уже не раз писалось, что не мог на тех землях оказаться отряд «захватчиков». Да и имел ли место подобный случай? Конечно, нет! Вряд ли существовал в реальности и Иван Сусанин. Всю эту белиберду, которой и так невероятно много в отечественной литературе, понимаешь, когда смотришь на дату написания либретто бесспорно гениальной оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя» – так изначально называлась опера «Иван Сусанин». Дата – 1836 год – через 5 лет после Польского освободительного восстания, когда Варшава после штурма русских войск под командованием Суворова была потоплена в крови. Тогда нужно было показать любовь народа к батюшке-царю, изобразить жестоких поляков, а в конце громко спеть: «Славься ты, славься наш русский народ!» В то время, даже в переводе Н. Полевого «Гамлета», в сцене «На морском побережье», принц Датский возвращается с войны не со славянами, как в оригинале, а с… поляками.

Так вот, с начала XVII века почти столетие шли попытки Варшавы включить Москву в свои владения, причем не интервенцией или военными походами, а при полном добровольном согласии московских бояр. Разберемся с этим. Попытки неоднократно предпринимались польской стороной при Иване IV (1570 год, первое безкоролевье 1572–1574 годы, второе безкоролевье 1574–1576 годы), Федоре Ивановиче (1585 год, 1586 год, третье безкоролевье 1587 год, 1590 год), Борисе Годунове (1599–1600 годы). После убийства Лжедмитрия I и воцарения Василия Шуйского польские послы напоминали боярам, что идея объединения Польши и Московии (в том числе – принятие единой веры) выдвигались не только при Самозванце, но и гораздо ранее. Однако со стороны польских магнатов, в частности канцлера Я. Замойского, избрание московского царя на королевство означало колонизацию восточных земель, а не наоборот. Часть польских сенаторов приветствовали воцарение Лжедмитрия как «совершенное Богом чудо» и считали, что это открывает королю путь к Кремлю. Хочу отметить, что много лет изучая специальную литературу о Смутном времени, я пришел к мнению, что это был настоящий царевич Дмитрий. Иначе если бы он был самозванцем, то, став царем, не стал бы защищать интересы Москвы, не делая ничего в интересах поляков. Царь Дмитрий не построил в столице католический храм, с Мариной Мнишек венчался по православному обряду. К тому же, король и шляхта не восприняли б его, не будь он подлинным аристократом. И об этом я скажу позже и подробнее.

* * *

В центре Москвы стоит памятник Минину и Пожарскому. Он – настоящий! Но всё, что с ним связано – в книгах, рассказах экскурсоводов, а тем более в фильмах – абсолютная ложь! Никто не может объяснить, как поляки попали в Москву? Я уже неоднократно на этом останавливался: московские бояре в 1610 году пригласили на московский трон королевича Владислава! Далее материал, о котором читатель узнает впервые!

В 1609 году, когда Сигизмунд III всё же собрался двинуть своё войско на Москву, он решил сначала взять Смоленск, который защищали московские ратники во главе с боярином М. Шеиным. Гетман Жолкевский убеждал, что лучше направить свои усилия на овладение слабо укрепленной Северщиной, нежели терять жолнеров под стенами Смоленска, но король не послушал его, и всё произошло так, как и предсказывал старый вояка. А вот у Жолкевского получилось 24 июля 1610 под Клушином разбить войско князя Дмитрия Шуйского, а затем принять капитуляцию московитов под Царёвым Займищем. Гетман подступил к Москве, где в это время свергли царя Василия IV Шуйского и избрали на московский престол Владислава. Жолкевский и привел жителей Москвы к присяге польскому королевичу. Это событие российские историки не любят вспоминать! Как и то, что гетман управлял Москвой, подготавливая ее для Сигизмунда III, планировавшего сесть на престол в Кремле. Через некоторое время Жолкевский вышел из Москвы, сдав командование польским гарнизоном старосте велижскому Александру Корвин-Гонсевскому. Покидая Москву, гетман прихватил с собой низложенного царя – не как монаха, а в мирской одежде – Василия Шуйского и его братьев, которых доставил в Польшу. В Варшаве царь и его братья были представлены как пленники королю Сигизмунду и принесли ему торжественную присягу на верность.

Командир литовско-польского гарнизона в Кремле Александр Корвин-Гонсевский руководил подавлением восстания москвичей в марте 1611 года. Через год он оставил комендантом Кремля полковника Мыколу Струся, а сам отбыл в Литву. В 1612–1618 годах возглавил небольшой гарнизон в Смоленске, где пару лет успешно отражал атаки московитов и прекратил его блокаду.

Микола (Николай) Струсь (1580–1627) – полковник и комендант Кремля летом-осенью 1612 года, староста Галицкий, Снятынский и Хмельницкий. Он родился в шляхетской семье Якова Струся и Варвары из рода Потоцких в Каменец-Подольске. Отличился в Клушинской битве, после которой стал комендантом Можайска. Удачно отбив штурмы двух ополчений, осаждавших Москву, Струсь сменил Корвин-Гонсевского на посту коменданта Кремля. Но ополчение, руководимое Мининым и Пожарским, вновь осадило Москву. Возникли перебои с провиантом для литовско-польского гарнизона, возглавляемого гетманом Ходкевичем. Очередной поход состоялся в конце августа 1612 года. Однако у Москвы Ходкевича встретили численно значительно превосходящие войска ополчения, и пробиться к Кремлю ему не удалось. Гетман потерпел поражение, потеряв около 500 человек и обоз с провиантом, и был вынужден отступить. Голод и упадок дисциплины в литовско-польском гарнизоне (из 3000 солдат к ноябрю осталось не больше половины) вынудили его капитулировать. Половине гарнизона – литвинам хорунжего Будзилы – сохранили жизнь, однако пленные из полка Струся 9 ноября были зарублены солдатами князя Трубецкого. Сам Струсь промучился в плену семь лет. В 1620 году сражался под Цецорой. Отступая, Ходкевич встретился в Вязьме с войском, в котором вместе с отцом находился королевич Владислав, направлявшийся в Москву, чтобы занять трон.