Определенная политическая стабилизация, восстановление Киевского княжества в составе Великого княжества Литовского способствовали его экономическому и культурному развитию. Весьма характерным представляется своеобразная непоследовательность руських книжников в копировании ими византийского отношения к учености. У греков образование оценивалось как одно из наивысших достоинств человека и в духовном, и в бытовом отношении: идеальным властелином считался тот, кто покровительствовал ученым; образованность служила главной предпосылкой получения должности в государственных и церковных органах власти; для простолюдина она давала шанс повысить свой социальный статус и тому подобное. Отсутствие образования рассматривалось как существенный недостаток, даже как физическая неполноценность, а над людьми совсем малограмотными нещадно насмехались. Руськие книжники наследовали лишь «позитивную» часть этой модели. Мы довольно часто можем найти похвалы книжной учености и книгам, содержащим беседы пророков, евангельские апостольские поучения, жития святых отцов. При этом иронично-оскорбительных наскоков на необразованных людей не найдете. Скорее другое – пустозвонством и подозрительной гордыней казалось целенаправленное желание посвятить свою жизнь овладению знаний, выставления себя философом, поскольку благостному человеку достаточно полистать божественные писания, проще говоря – уметь читать. Эта специфическая «сдержанность амбиций» руськой учености, кроме причин мировоззрения, объясняется и языковым барьером. Роль греческого языка в стимулировании руськой культуры была намного меньше в сравнении с аналогичным влиянием латыни в римско-католическом христианском мире. Церковнославянская литургия, а также раннее появление переводной патристики и агиографии полностью удовлетворяли духовные потребности, не вызывали необходимости глубоких знаний греческого языка. Его не изучали в школах, поэтому руський читатель, даже философ и книжник не имел прямого контакта с греческой теологической, философской или политической мыслью. В феномене славянизации церковно-культурной сферы, безусловно, были и свои позитивные моменты – слово Божие и учительские наставления понимали все. С другой стороны, это консервировало изоляцию, замыкая Русь саму на себя. Не пользуясь греческим и латынью, руська культура очутилась отрезанной от обоих первоисточников – и собственно византийского, и римского, из которых вырастала письменная культура молодых варварских народов латинской Европы.

Особенно это проявилось во время правления князей Олельковичей. Тогда началось возрождение Киева, в нем активизировалась культурно-образовательная жизнь. В стенах Киево-Печерского монастыря были созданы выдающиеся памятники украинского книжного искусства – «Лествица» (1443), «Златоструй» (1474), осуществлены две редакции Киево-Печерского патерика (1460, 1462), ощутимо повлиявшего на дальнейшее развитие украинского и всего восточно-славянского писательства. Постепенно Киев снова стал центром рационалистическо-гуманистического движения, который охватил украинские и белорусские земли Великого княжества Литовского. В культурно-литературном обращении появилось немало переводных изданий, написанных языком, максимально приближенном к народной разговорной речи.

В общем количестве переводной литературы XV века в Киеве преобладали издания религиозно-богословского содержания. Среди них была не только каноническая, но и апокрифическая литература, а также переводы ветхозаветных книг, пророчеств Даниила и Еремии, книги «Руфь», «Есфирь» и другие. Библейские произведения переписывали не с традиционных церковных образцов, а со староеврейских оригиналов и других древних текстов. Это свидетельствовало об объединении в интеллектуальных кругах Киева второй половины XV века сил, близких по духу к гуманизму. В XV веке произошла своеобразная реформа письма с разделением в нем на устав и скоропись. Благодаря этому каждый, кто научился читать, открывал для себя предназначенные для светского чтения книги, представленные литературными изданиями морально-этического содержания, повестями-притчами. Наиболее заметные среди них первые отечественные редакции популярных еще в XIII–XIV веках литературных сборников «Измарагд», «Четьи», «Пчела», а также произведения Климента Смолятича, Кирилла Туровского, киевских митрополитов Илариона и Григория, письменные памятники периода Киевской Руси. Особенно популярными в то время были повести «Александрия», «Троянская история», «Сказание об Индийском царстве», «Житие Алексия, человека божия» и другие, которые содержанием и характером сюжетов приближаются к средневековым рыцарским романам с любовными интригами, культом чести, авантюрными приключениями. Их авторов захватывали подвиги, мужество и отвага героев, что продемонстрировало наработки нового ренессансного литературного вкуса.

В XV веке началось создание собственно философской литературы, что связывают с деятельностью Киевского научного кружка книжников 1540—1560-х годов, которых называли «ожидовили», «зжидовили». Название «ожидовили» обусловлено ролью, которую играло в политической и культурной жизни ремесленно-купеческих кругов киевское еврейство, имеющее на то время две довольно влиятельные культурные общины – раббанитов и караимов. Раббанитскую возглавлял талмудист, комментатор Писания, автор произведений «Лилия тайн» («Шушан Содот») и «Врата справедливости» («Шаарей Цэдек»), каббалист Моисей бен Яков Киевский (Изгой). Предполагают, что он был одним из советников князя Михаила Олельковича. В окружении князя был и выходец из Кафы, еврейский ученый, врач и астролог Захария Скара (Схария), которого историк Василий Татищев называл «иудей Схарина». Кружок интеллектуального киевского еврейства формировала ячейка книжников, которые переводили с еврейского языка библейскую литературу, произведения по логике, метафизике, естествознанию, поддерживали тесные связи с киевскими учеными. Его представители «были высокообразованными людьми, кроме еврейской, знали книжную и разговорный язык местного населения, которому назначали свои переводы» (Захария Скара).

Их стараниями были переведены также «Шестокрыл», написанный еврейским ученым Эммануэлем бар Якобом, и «Космография». Эти мировоззренческие работы составили основу философской литературы в Украине XV столетия. Логический трактат «Логика Авиасафа», переведенный в Киеве с еврейского языка в 1462 году, сохранился лишь в одном экземпляре, датированном 1483 годом. Его часто называют «Киевской логикой». Он является первой частью «Логики» из трактата арабского философа-мистика конца XI века аль-Газали «Самоопровержение философов», мистицизм которого основывался на определенном скептицизме в отношении возможностей человеческого познания. Переводчики взяли из трактата «Вступление в философию», в котором изложили философскую терминологию, элементы теоретико-познавательной логики и метафизики. Этот труд аль-Газали заинтересовал деятелей европейского Ренессанса, в результате чего книга была переведена на латынь в Венеции (1506). «Речь Моисея Египтянина» дошла до наших дней в шести экземплярах «Московской пропедевтики», или «Московский органон». По мнению исследователей, «Московский органон» был подготовлен в Киеве и входил в книгу «Логика Авиасафа», а позже вышел отдельным изданием. Он содержит введение, «Логический словарь» (в переводах назван «Словарь Моисея Египтянина», или «Речь Моисея Египтянина») еврейского ученого Моисея Маймонида (1135–1202), некоторые разделы второй части метафизической труда аль-Газали «Наставления философов» и небольшое послесловие.

«Киевские переводы логических трактатов во второй половине XV столетия, – отмечает исследователь И. В. Паславский, – уникальное явление для своего времени. Их появление – одна из первых попыток в европейской научной практике перевести логические труды на широкодоступный национальный язык». В частности, трактат Маймонида был издан в Европе на латыни лишь в начале XVI столетия (Базель, 1527; Венеция, 1550). «Аристотелю врата», или «Тайная тайных», энциклопедическая книга арабского происхождения, переведена с еврейского в сокращенной переработке. Она содержит систематическое изложение практических руководств, которые якобы Аристотель рекомендовал Александру Македонскому относительно поведения в семье и вне ее, в сфере государственной политики, личной гигиены. Эти советы он обосновывал занимательными научными данными из медицины и астрологии. После крестовых походов, благодаря еврейской и руськой версиям, труд распространился в западноевропейских и славянских странах. Перевод, осуществленный в Киеве с еврейского языка, получил широкое распространение в Украине, Литве, Москве… Во второй половине XV века книга вошла в рукописный сборник Михайловского Златоверхого монастыря под названием «Книга зовомая «Приточник»», скомпилированная неким Васко, писарем господина Николая Радзивилла» (1483). Списки этого произведения в XV веке были в Холме, Вильно и оттуда попали в Московию.

Особый подъем культуры и развитие книжности в Киеве во время правления князей Олельковичей не был отмечен российскими и советскими историками. Оно и понятно, так как это явление было чуждо и непривычно их классовым и идеологическим понятиям. И неважно, по каким причинам – по православным или партийным. А освещение в книге этой страницы прошлого моего города еще раз подчеркивает, что «белых пятен» немного! Их необходимо освещать. Спасибо вам, мои читатели, за интерес к истории развития духовности моей страны!

* * *

Не вызывает сомнений, что гордость за высокий уровень духовности Киева широко эксплуатировалась не только в религиозных, но и в политических целях. Например, в XVI веке, когда утверждение, что Киев – столица всей Руси, стало одним из ключевых моментов так называемой реституционной теории. С ее помощью было обосновано «воссоединение» руських воеводств Литовского государства с Короной Польской на Люблинском сейме 1569 года.

Начиная с 1470 года Киев находился под контролем воевод, имевших резиденцию на Замковой горе. Там побывал венецианский посол Амброджио Контарини по пути из Люблина в Персию. В дневнике, опубликованном в Петербурге в 1836 году, мы читаем: «1 мая 1474 въехали мы в город Киев или Маграман, управляемый поляком по имени Мартин (Гаштольд), католического вероисповедания. Услышав от королевских проводников о моем прибытии, он немедленно повелел отвести мне квартиру, впрочем, довольно плохую, как и все тамошние жилища, и прислал большое количество припасов. Город Киев находится на границе Татарии. Сюда съезжается много купцов из Московии с различными мехами, которые они отправляют в Кафу с караванами; но они подобно овцам весьма часто подвергаются в пути нападению татар. Киев изобилует хлебом и всякого рода мясом. Жители обыкновенно проводят утро, до трех часов, в занятиях, а потом отправляются в шинки, где остаются вплоть до самой ночи и нередко, напившись допьяна, заводят между собой драки. 2 мая г-н Мартин прислал несколько дворян своих для приглашения меня к обеду. Я отправился и после первых приветствий он предложил мне разные услуги, объявив при том, что Его Величество повелел меня чествовать и охранять от всякой опасности и сверх того поможет мне проехать через татарскую степь в Кафу. Сердечно отблагодарив его, я спросил, а как он это мыслит. Он ответил, что в Киеве ожидают литовского посла, отправляемого с дарами к татарскому хану (Imperadore), который должен выслать 1200 всадников для охраны. Я согласился ожидать посланника… Киев омывается рекой, которую жители называют Днепром (Danambre), мы зовем Лерессою (Leresse) и которая впадает в Черное море. Пробыв тут 10 дней, мы дождались посла, собрались в путь и в день отъезда вместе с ним отслужили обедню. После г-н Мартин подвел меня к послу, соединив наши руки, промолвил с жаром: «Он для нас тоже самое, что особа нашего короля, поэтому ты обязан в сохранности довести его до Кафы». Посол ответил, что воля Его Величества дороже всего для него, и он позаботится о моей персоне. После этого мы с г-ном Мартином распростились, которого я поблагодарил за его попечение, сколько умел и мог…». Эта большая цитата из подробного описания литовского Киева. Оттуда взята давняя еврейская пословица: «Если ты не хочешь, чтобы тебе сели на шею – не кланяйся низко!»

Если же в путешествии человека не охраняли вооруженные люди, то часто это путешествие могло закончиться трагически. Так произошло с митрополитом Макарием, архимандритом виленского собора Св. Троицы, который не добрался до своей митрополичьей резиденции. Родился он в знатной руськой семье, в молодости постригся в Виленском Свято-Троицком монастыре и был там настоятелем. В 1495 году патриархом Нифоном был возведен в сан митрополита Киевского.

1 мая 1497 года, в день воскресный, митрополит остановился для совершения Божественной литургии в селе Стригалове, которое находилось близ г. Мозыря. Во время богослужения его известили о приближении татар. Обратившись к встревоженным прихожанам, святитель сказал: «Дети, удалитесь все, мой же долг оставаться здесь!» Народ разбежался, а он в полном одиночестве продолжал священнодействовать. Когда ногайцы скрылись, верующие вернулись в храм. Они нашли святителя Макария с отсеченной саблей головой, лежащим около святого престола. За этот подвиг его стали считать святым. Тело Макария было привезено в Киев и положено в соборном храме Святой Софии. С тех пор там часто слышалось пение небесного хора и незримой рукой зажигались свечи. А после исцелений, произошедших в 1625 и 1634 годах, митрополит Макарий был причислен к лику святых, а его мощи сейчас на поклонении в Киево-Владимирском соборе. В 1897 году на месте гибели священомученика в присутствии профессора Киевской духовной академии З. Завитневича поставили памятник и построили часовню.

* * *

Татаро-ногайские орды, кочующие на Причерноморье, передрались между собой за власть. В 1501 году разбитый Менгли-Гиреем царь Заволжский Ших-Ахмат с братом своим Хазак-султаном, с князьями и уланами, искали под Киевом спасения от крымского владыки. Воевода Д. Путятич внимательно выслушал беглецов и помог им. Он понимал, что лишь благодаря усобицам соседей пограничный город «может спать спокойно». Для восстановления замка, крепостных укреплений города, как всегда были необходимы деньги. А где их взять? Поэтому следует привести отрывок из грамоты великого князя Александра от 14 мая 1499 года, определяющей следующие повинности и подати мещан: «Как поведал нам Юрий Пацевич, которые купцы едут с Киева и возы свои товаром тяжко накладывают, для мыта, ижбы возов меньше было; и в которого купца воз поломится с товаром: на одну сторону по Золотые ворота, а в другую сторону – по Почайну реку, ино тот воз с товаром биривали на воеводу Киевского, а мы в тое врядили по старому, как и перед тым бывало». Вот откуда пошла пословица: «Что с воза упало – то пропало». Подати тогда платили с воза, вот и нагружали его полностью, да еще и торба сверху. Напомню грамоту того же князя от 26 мая 1494 года, подтверждающую киевлянам права, пожалованные Витольдом и Казимиром, – она указывает на освобождение мещан от мыта на дорогах, ведущих в города Вышгород, Чернобыль, Белогород и Глевацк и по всей земле Киевской. Заканчивается грамота словами: «И всим есмо пожаловали мещан Киевских и все посполитство, по давнему как было за великого князя Витовта: бо мы никому новины не велим уводити, а старину рухати».

Священномученик Макарий, митрополит Киевский

Правители Литвы и Польши охотно помогали киевлянам и другим жителям пограничных областей. Так как из-за постоянных набегов и грабежей нужно было иметь немалое мужество и упорство, чтобы продолжать на пограничной земле жить, пахать, строить, торговать, иметь семью… Вот поэтому такие люди и получали льготы, освобождение от воинской повинности, налогов… Хоть приласкаем, если не защищаем!

В 1517 году в «Трактате про две Сарматии» о Киеве пишет краковский каноник Матвей Меховский. Вскользь сообщил о Киеве посланник императора барон Сигизмунд Герберштейн. Он дважды посещал Московию, где находился продолжительное время в апреле-ноябре 1517-го и с мая по ноябрь 1526 года. Его «Записки о Московии» – один из интереснейших литературных памятников. В Киеве Герберштейн не был, но пишет такое: «От людей, достойных веры, слышал я, что девочки там редко сохраняют невинность после седьмого года. Я слышал различные объяснения этого факта, но не одно не удовлетворило меня». Так что «интернетовские» сведения «гуляли» и полтысячелетия тому назад.

Уроженец Гданьска Мартин Груневег был проездом в Киеве в 1584 году, впоследствии он описал его и даже зарисовал на полях рукописи. «Тут в Киеве идешь между двумя деревянными строениями и парканами, вроде в многолюдном поселке по крученным, не спланированным улицам. Каждый дом имеет собственный большой сад, огород и много построек для скота. Все это раскидано тут и там, словно гонится одно за другим. Каждый дом имеет свою баню… размером с малую комнату. Они топят их ежедневно. Заборы при домах хорошо сбиты из досок. Весь город, хоть и деревянный, добротно построен. Лишь изредка попадаются помещения с кахлевыми печами. Дома покрыты гонтами, что вдвое больше, чем в Польше – правильнее было назвать их досками».

У Груневега узнаем, что нижний город «лежит в глубокой долине», имеет форму треугольника и не окружен стенами – с двух боков он защищен горами, а с третьего, вдоль Днепра, «имеет вместо стен заборы огородов». В нижнем городе размещен рынок, магазины, гостиный двор для купцов, «на рынке стоит каменная церковь Богородицы, но не малая и старая, к тому же в нескольких местах поврежденная. Она покрыта гонтами и имеет посредине крышу из досок, по греческому образцу, ее колокольня также деревянная». Прожив почти год в Киеве, поляк все хорошо рассмотрел и запомнил. Бывал и на Старокиевской горе, где осматривал остатки храмов и подробно описал интерьер Софии: «По своей форме киевская подобна константинопольской, хотя не по размерам, красотой или оформлением… Теперь церква стоит на пустом месте, далеко от людей, и мы не знали, как туда войти. На мой взгляд, пощадили эту церковь во время войн не только христиане, а и татары, потому что она стоит еще целая и там их духовенство в полной мере проводит богослужение. Отовсюду туда протекает дождь. Там завалилось не что иное, как каменная вокруг церкви галерея, над которой идет еще одна галерея. Двери не имеют замков – только забиты невзрачными досками. К счастью, мы нашли дыру, где выпала часть кладки. Через нее мы вышли на верхнюю галерею, из которой там и тут стоят целые части, и из них можно представить, как выглядела церковь, когда она была целой. Константинопольская церковь не имеет такой внешней галереи, скорее всего ее разрушили турки. С этой галереи можно пройти в галерею церкви, которая оканчивается при алтаре таким же способом, как в Константинополе. Из внешней галереи до этой внутренней ведут с одной стороны трое дверей посредине. Они в церкви из четырех сторон выложены мрамором. Но больше этого камня не видно. В четырех углах церкви имеются круглые башни с винтовыми лестницами выложенные черными плитами. Но эти плиты люди тянут на кладбища для украшения могил. Внутренняя галерея мастерски выложена кирпичами старофранкскими узорами. Внешняя галерея в таком плохом состоянии, что прогибается наружу. Внизу она мастерски выложена разноцветными камушками. Четыре упомянутые винтовые лестницы, кажется мне, вели на непокрытую галерею или на плоскую крышу, которая была над внешней галереей. На ней прогуливались люди. В середине церковь не тронутая, повсюду богато раскрашена и щедро позолочена. Там, где высокий алтарь, на стене есть образ Марии, почти такой же высоты, как и вся церковь. Выглядит так свежо, словно сделан сегодня. Под образом алтарь с деревянным покрытием на четырех столпах, чтобы из галереи нельзя было свободно заглядывать. Из этого можно сделать вывод, что подобное было в константинопольской Софии. С алтаря уже забрали небесные врата для другой церкви, но оставили две большие прекрасные иконы. По греческому обычаю на одной показан Спас, на другой – Богородица. Из-за больших размеров их нельзя было забрать в другую церковь. Еще вызывает удивление наличие во всех склепениях кувшинчиков для усиления голоса. Они белые и твердые и установлены горловиной вниз. Купол в середине еще имеет крест и покрыт свинцом, но в других местах свинец забран и кровля сделана из досок». В отличие от детального описания Софийского собора о других храмах сказано достаточно скупо, а иногда и с фантазией. Но мы узнаем, что рядом с Софией находились остатки пяти церквей и Золотых ворот, которые, несмотря на разрушения, сохранили надвратную церковь.

Почти все документы связаны с культовыми сооружениями и монастырями, так как лишь обители могли обеспечивать сохранность этим грамотам и договорам. Они менее страдали от пожаров, грабежей и набегов. В монастырях берегли владетельные бумаги как зеницу ока, так как это были их права на собственность, которая постоянно вызывала споры. 12 марта 1523 года датируется грамота Сигизмунда I, восстанавливающая Межигорский монастырь, определяющая границы земель, ему принадлежащих, и обеспечивающая его права на самоуправление и независимость. В тот же день король соизволил дать разрешение и на восстановление Михайловского монастыря. Через 18 лет Сигизмунд предписал архимандриту Печерскому Софронию воздержаться от претензий к Выдубицкому монастырю.

Литераторы давних времен не меньше современных любили преувеличивать, а иногда просто врали. Не у них ли учились наши политики? Бывалый человек Михалон Литвин, комиссар Сейма, в 1544 году посетил Украину. У него читаем: «Реки до невероятности обильны всякого рода большой рыбой, восходящей вверх из моря в пресну воду. Некоторые из них называются золотыми. Особенно Припять в одном месте у Мозыря, близ устья реки Туры, при накоплении свежей воды из источников наполняется ежегодно около 1 марта таким количеством рыбы, что копье, брошенное в середину, останавливается твердо, как в земле: так густа рыба. Я не поверил бы этому, если бы сам не был свидетелем, как черпали там рыбу бесперебойно и наполняли в один день около тысячи телег, принадлежащих приезжим купцам, которые нарочно съезжаются к этому времени». Литвин не скрывает свою неприязнь к московитам, особенно к их правителю и пишет, что их князь «более всего желает завладеть этим городом, который ему нравится, утверждая, что он – наследник Владимира, киевского князя. Сильное недовольство проявляют и его люди, что не владеют древней столицей царей и ее святынями». Подобные чувства по отношению к Киеву выразил позже летописец Ивана Грозного, который написал: «Да видеть бы нам государя на Киеве, прославленного царя, великого князя всея Руси Ивана Васильевича!»

Эти описание дополняет произведение Иосифа Верещинского – «Способ осаждения Нового Киева» (1595). Подробно описывая Софию, он заявляет, что из-за безразличия киевских митрополитов это «чудо мира», храм, которому нет равных в Европе «богатством и изяществом оформления», приходит в упадок и становится пристанищем зверей. Верещинский принял близко к сердцу состояние Киева и выдвинул план возрождения жизни в древнем городе, который он считал замком Кия: «Необходимо организовать поселение на месте бывшего княжеского двора, на том роскошном холме, где киевский князь, прозванный Кием, имел свои пышные хоромы». Так же Верещинский считал, что следовало было основать город на горе Щекавица, где стоял замок Щека. Оба нагорных города должны были пользоваться теми же привилегиями, что и «Киево-Подол» и получить каждый свои герб.

* * *

Так как моя книга написана не только для того, чтобы читатель больше узнал, но и для его воспитания, не могу не остановиться на понятии чести, которая не ценится в последнее время. И чем дальше, тем больше…

Обязательным условием для досоветских элит являлась порядочность, которая ни при каких обстоятельствах не могла быть поставлена под сомнение. Смысл девиза дореволюционного офицерства: «Богу – душу, жизнь – Отечеству, сердце – женщине, честь – никому!» соблюдался при любых обстоятельствах. Дворяне, проигравшиеся в карты, пускали пулю в висок, не желая жить в нищете, но не оплатить проигрыш и жить в бесчестии – это было невозможно. Понятие дворянской, купеческой чести существовало в Российской империи, как бы впоследствии не обливали это грязью в советское время. А. Пушкин и М. Лермонтов погибли на дуэлях, защищая свое доброе имя, иначе поступить не могли. Под честное слово брали в долг и заключали многотысячные сделки. А. Герцен в мемуарах «Былое и думы» вспоминает, как в горящей, захваченной Наполеоном Москве его отца привели к французскому императору и тот спросил, сможет ли он доставить письмо от него русскому царю. «Не знаю, – ответил дворянин. – Путь долог…». – «Но вы мне можете дать слово, что сделаете всё, чтобы письмо доставить?» – повторил Наполеон. «Даю слово», – ответил отец Герцена. «Этого достаточно», – сказал Наполеон и вручил ему пакет.

Мы в советской и постсоветской истории знаем много красноречивых примеров полного отсутствия даже маломальской порядочности, о царившем в стране «советов» культе лжи и всеобщей продажности. Чего стоит призыв, обращенный к белым в захваченном красными Крыму, когда под честное слово большевиков офицерам в случае их сдачи гарантировались свобода и жизнь. Но плененных тут же связывали попарно проволокой и бросали в море для пущей радости новых «хозяев страны». Классовые критерии стали важнее порядочности. В стране, лишенной веры, воцарилась убийственная жлобократия, отбросившая прежние жизненные принципы, заменяющая их пустыми лозунгами и лживой идеологией.

Нельзя утверждать, что в большевистском перевороте не принимали участия идеалисты, верившие во всеобщую свободу, равенство и братство. Но они были в меньшинстве, и тон задавали не они. На простор вырвалась духовная мразь, взрывавшая сейфы в банках, грабившая квартиры, сжигающая усадьбы, сдиравшая драгоценные оклады с икон. Нельзя забывать, что наряду с грабежами шла борьба с культурой (вспомним лозунги вроде «Сбросим Пушкина с корабля современности»). «Мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот хочет ВСЁ!» Люди, называвшие себя революционерами, утолявшие свой повстанческий пыл в погромах винных подвалов и выгребании товара из разбитых витрин ничего не боялись, формируя пресловутый «диктат среды», беззаконного массового насилия, при этом уходя от личной ответственности. Вот как возникла отдельная особь коллектива, «винтик», по образному определению Иосифа Сталина. Шпана, пришедшая к власти, при этом привычно звала людей жертвовать собой во имя Великой Утопии, но сразу же выстраивала для себя системы защиты от собственного народа в виде разных ЧК-НКВД-КГБ. Она зачислила общественное мнение, репутацию, доброе имя в «буржуазные предрассудки», исключив из жизни демократию, свободу слова, рыночную экономику с конкуренцией. Подкованная блоха стала идеалом для российских нанотехнологий: ничего не видно и никому не нужно. Власть настойчиво искореняла умение граждан самостоятельно оценивать ситуацию, что считалось важным качеством элит и только им принадлежало. Насаждалась холопская вера в мудрое всемогущество, неподсудную власть, систему, подкрепленную мощью ее репрессивного аппарата. Государственную мифологию охраняли силами армии, правительства, охранных ведомств и подчиненной им пропаганды. Так называемая народная советская власть не снисходила до мнения людей, внушая им, что думать будут те, которому партия поручит, а остальных принудят повиноваться. Уже много лет у нас демократия измеряется расстоянием, которое может пройти гражданин без предъявления удостоверения личности.

* * *

Извините за вышеприведенную, не соответствующую описываемому времени вставку – наболело… Теперь снова отправимся в прошлое!

Безусловно, возобновление и процветание древней столицы – Киева – не нравилось северному соседу. Прошел только год после казни промосковских заговорщиков, и в 1482 года произошло самое жестокое и опустошительное нападение на Киев, выполненное по указанию московского правителя Ивана III Васильевича. Приведем цитату из Никоновского списка летописи: «Сентября 1 день по слову великого князя всея Руси Ивана Васильевича прииде Менгли-Гирей царь Крымский перекопские орды со всею силою своею на королеву державу и град Киев взя, и огнем сожже; а воеводу Киевского, пана Ивашка Хоткевича, изымал и иного полону бесчисленно взя, а землю Киевскую учениша пусту». И вновь городу пришлось строить все заново, особенно замок и крепостные укрепления Подола. Это стало общегосударственным делом, в котором приняло участие около 60 тысяч человек, но киевский замок все же не был «добре зароблен и поставлен так, яко бы мало быть». А король Казимир писал хану, что он расценивает разорение Киева как Божий гнев и сообщает по этому поводу: «Хотя бы и ты, царь, к тому помощником не был, все одно было тому городу гореть и тым людям погинуть, когда на них Божий гнев пришел; а с Божьей ласки, у нас городов и волостей хватит».

В этом документе видно напускное безразличие короля Польши. Причиной этого «наезда» на Киев стала внешнеполитическая переориентация в Восточной Европе, сущность которой заключалась в оформлении в начале 1470-х годов московско-крымского союза, направленного против Польши, ВКЛ и Заволжской Орды. В память о своей победе крымский хан отправил в дар Ивану III золотой потир и дискос из испоганенной татарами Святой Софии. Нещадное ограбление Киева явилось очередным проявлением агрессивной политики Московского княжества, государей которого менее всего волновали общие православные идеалы и святыни. Разбой и захват чужих земель был всегда присущ кремлевским владыкам. Москва в 1478 году присоединила Новгородские земли, вырвав «язык из вечевого колокола», а через 7 лет покорила векового соперника – Великое княжество Тверское. Успехи внешнеполитической деятельности московского князя отразились в его титулатуре: с 1480-х он начинает называть себя «государем и великим князем всея Руси», высказывает территориальные претензии на восточно-славянские земли, находящиеся в составе Литовского и Польского государств. Использование в документе от января 1493 года титула «государя всея Руси» вызвало решительный протест в Вильнюсе. Разъяснения пришли через полгода: «Государь в своем письме… вставил: «чем его Бог порадовал, от деда и от прадеда, от начала, правый есть урожденный государь всея Руси».

Получалось, что претензии на руськие земли подкреплялись исторической традицией, все-таки Рюриковичи. Опираясь на непрерывную династическую связь между московскими и давними киевскими князьями, Иван III встал на путь воссоздания своей общеруськой отчины. Этого в Литве не поддерживали, поэтому военные конфликты непосредственно возникали то на одной, то на другой границе, что позволило называть это «Странной войной». Активность Москвы усилилась после смерти Казимира 7 июля 1492 года, а его сын Александр, не имея опыта ведения войны, постарался избежать конфликта, женившись на дочке Ивана III, 18-летней княжне Елене. Это было ошибкой, потому что породило ряд коренных противоречий, приведших с 1500 году к трехлетней войне между Вильнюсом и Москвой, прикрывавшейся «опасением окатоличивания», хотя основой конфликта были, как всегда, территориальные претензии.

Жизнь в приграничных территориях государств всегда зависела от соседей, а в средневековье добрососедство было в диковинку. Отношения Москвы с Вильнюсом были не менее натянутыми, чем с Краковом. Князь ВКЛ и впоследствии король Польши Сигизмунд Старый в начале своего правления (1506–1544) надумал вернуть отобранные у Литвы земли, пока Москва завязла в Казанском походе, но тот быстро закончился. В это время под власть московского князя переходит ряд литовско-руських князей со своими землями и населением, что объясняется централизацией Польско-Литовского государства, неуклонно подавляющей местнические устремления. Начало этому положил князь Семен Бельский, брат злосчастного Федора. Он послал человека в Москву с жалобами на принуждение православных к латинству и просьбой принять его с Бельским княжеством (на границе со Смоленском) в подданство. Сей религиозный повод был, скорее всего, спровоцирован Москвой. И этот сигнал давно ждали! Следом переходят князья Хотетовские, Мосальские, бояре Мценские с Мценском, серпейские с Серпейском. Их принимают с распростертыми объятиями: «Как не принять нашего брата в греческом законе!» Потомки московских эмигрантов князья Семен Можайский и Василий Шемячич по тем же религиозным мотивам заявили о переходе под Москву со своими землями, которые получили их отцы от Казимира: князь Семен отдал Чернигов, Стародуб, Гомель и Любич; князь Василий – Новгород-Северский, Рыльск; князья Трубецкие – город Трубчевск. Как ни крути, получалась вся Черниговщина. Это было по душе царю Ивану Васильевичу, который решил ковать железо, пока горячо, и со словами: «За христианство стоять, тогда Бог поможет!» – объявил войну Литве. Незамедлительно посланное войско захватило Брянск, Почеп, Радогощ, Путивль. Потом войско повернуло на Смоленщину, взяло Дорогобуж и разгромило литовское войско, возглавляемое православным гетманом-князем Константином Острожским.

Литовские правители запаниковали, чем воспользовался царь, решительно заявивший, что его титул – царь «Всея Руси», поэтому подобру-поздорову отдавайте и другие руськие земли, и особенно Киев. Было заключено перемирие на 6 лет (1503–1509) на основе status possidendi. Этот договор был заключен благодаря дочке московского царя Елене Ивановне.

Смерть литовского князя Александра (1506) поменяла воинственные планы Москвы, после царя Ивана III поставившей на престол его сына Василия, который незамедлительно засыпал сестру Елену посланиями. В них он клялся, что всегда уважал латинскую веру и будет ее чтить. Пусть только литовские вельможи возьмут его князем, и он им даст больше льгот, чем покойный Александр. Литовская знать ответила, что понимает желание царя, но ему не верит, потому что борьба за защиту православия в пограничных землях не более чем политическая конъюнктура. Жажда власти стала причиной восстания князя Михаила Глинского, собравшего войско под Борисовом. Его поддержали в 1512 году московские войска под командованием великого князя Василия, вошедшие в Литву и обложившие Смоленск. Вскоре взяли его, и не без помощи Глинского. Теперь более подробно расскажем об этих событиях.