О Кобзоне есть конкретная история, которой я был свидетелем. Когда еще только проектировали памятник Булату Окуджаве и думали о его месте установки, в какой-то момент утвержденные планы начали рушиться. Слишком уж место подобрали лакомое: у кого-то возникла идея устроить там автостоянку. А памятник Булату поставить за спиной МИДа, на углу с Денежным переулком. По невнятным слухам, за идеей стояло лобби Церетели: то ли тот обижался, что Ольга Окуджава предпочла его проекту работу Франгуляна, то ли дело впрямь в автостоянке на Арбате (учитывая место — даже не золотой, а бриллиантовой). В СМИ стартовала информационная кампания. Дивным образом даже старинные друзья неожиданно стали выступать с поддержкой идеи переноса. Причем все хором, кроме разве что Георгия Степановича Кнабе (помню, дико прозвучала статья Сигурда Оттовича). Ольга Владимировна была в отчаянии.

Дальше (близко к тексту) с ее слов.

«Захожу в лифт, со мной заходит Боровик-старший. А у меня слезы на глазах. Генрих спрашивает:

— Оля, что случилось?

— Да вот, все Булата обижают. Даже памятник по-человечески поставить не хотят.

Не успела я войти в квартиру — звонок:

— Оля, это Кобзон. Мне сказали, что Булата обижают. Чем могу помочь?

Я рассказала все как есть. Он пообещал, что придет на завтрашнее заседание градостроительной комиссии и решит вопрос. Если честно — я не особо поверила, что это в его силах».

Окончание истории зрел собственными глазами — Ольга Владимировна позвала сходить на комиссию вместе с ней, для поддержки.

Первым делом обсуждалось присвоение несчастному Великому Устюгу статуса родины Деда Мороза. Бедный мэр Устюга буквально в ногах валялся, умоляя дурацкое решение отменить: коммуникаций нет, а после двух недель новогодней веселухи весь навороченный комплекс год будет простаивать, на охрану его уйдет немалая часть городского бюджета. Причем все одно — разворуют. Мэру сказали, что на самом верху все уже решено, и посоветовали заткнуться. Что он и сделал.

Памятник Булату шел следующим пунктом. Выстроилась очередь докладчиков, поддерживавших исключительно идею переноса. И тут появился Кобзон. Сел и вопросил:

— Можно реплику с места? Я без микрофона.

— Ну, Вы же известный баритон, Вам и без микрофона можно, — пошутил Лужков.

Кобзон встал, изрек (кратко, но энергично) буквально следующее:

— Булат — это святое. Место для памятника ему выбрали наилучшее. Вдова с этим местом согласна — а значит, все, кто любит Булата, согласны. Того, кто обидит Булата или Олю, я буду считать своим личным врагом. У меня все.

Пока Кобзон говорил, очередь выступающих к микрофону рассосалась. Церетели насупился, но даже не пикнул.

— Есть еще желающие высказаться? — поинтересовался Лужков. — Нет? Тогда будем считать вопрос решенным.

Позже довелось на открытии памятника выступать на одной трибуне с Кобзоном. Слухи про него ходили разные, в том числе дурные (что он «мафиози» и пр.). Но эту — светлую — историю, думаю, людям обязательно нужно знать. И быть за нее благодарным всем, кто приходит на Арбат помянуть Булата.