Про Иосифа Давыдовича среди нас, артистов цирка, ходила такая поговорка: «Если не знаешь, что делать, звони Кобзону». Эта поговорка точно отражала сущность Иосифа Давыдовича. Он брался решать самые сложные вопросы. И когда артисты цирка попадали в какие-то жизненно трудные ситуации или их «обижали», особенно власть имущие, то они обращались к Кобзону. И он всегда помогал. Я сам не раз обращался к Иосифу Давыдовичу с различного рода просьбами.

Несколько лет назад мой коллега, дрессировщик Виталий Смолянец, попал в автодорожную катастрофу. Он спасал на трассе двух людей и попал под фуру, которая оторвала ему одну ногу, другая при этом неестественно вывернулась. И он, молодой отец двоих детей, оказался в маленьком поселке Репкино, что расположен далеко от Москвы. Когда я приехал туда, Виталия привезли из реанимации без обеих ног: пришлось ампутировать. Первое, что он спросил у докторов: «Практикуется ли здесь эвтаназия?»

Я тут же позвонил Кобзону: «Иосиф Давыдович, такая ситуация. Поселок маленький, клиника МЧС. Здесь нельзя его долго держать, потому что очень серьезная угроза нагноения, а потом гангрены». «Дай мне полчаса», — сказал Кобзон. Он позвонил ровно через полчаса: «Эдгард, три клиники готовы его принять. Вам надо только решить — в какую». Кобзон обзвонил сразу несколько клиник! Это значит, что он действительно работал над этим вопросом, а не как иногда бывает: договорился с одной, ну и слава богу.

В результате мы отвезли Виталия в клинику Вишневского. Ему сделали еще несколько операций. А потом была проделана серьезная работа по подготовке его к дальнейшему протезированию. Сейчас Виталий Смолянец — единственный в мире дрессировщик, работающий на манеже без обеих ног. Я считаю, что он обязан жизнью прежде всего Кобзону, потому что врачи потом сказали: «Если бы мы его продержали еще день-два в поселке, то он бы, скорее всего, умер…»

Пока Виталий находился в клинике, Иосиф Давыдович неоднократно справлялся о состоянии его здоровья. Узнавал, нужно ли ему что-то еще, нуждается ли клиника в дополнительных специалистах, требуются ли денежные средства.

Я всегда удивлялся его человечности, желанию помочь всем и каждому. Даже тогда, когда это не входило в его прямые обязанности и не соответствовало тому роду деятельности, которым он занимался. И таких случаев я могу привести далеко не один десяток.

Кобзон много раз спасал людям жизнь, обеспечивал их лекарствами, деньгами. Если не мог помочь сам, связывал с теми, кто это мог сделать. Причем помогал он не от случая к случаю, а постоянно, и я беру с него пример.

Иосиф Давыдович приходил в цирк как к себе домой, и цирк всегда был рад ему. Он рассказывал анекдоты и разные случаи из истории цирка, о которых даже мы, цирковые, не знали. Кобзона связывали с людьми нашего вида искусства долгие годы совместной работы. Именно он организовал первые советские гастроли в Америку и потом на протяжении многих лет продолжал это делать.

Когда Иосиф Давыдович приходил к нам в цирк, он всегда покупал леденцы — петушков на палочке. И много! Штук по двадцать-тридцать, а иногда и по пятьдесят. Причем сам выходил за ними в фойе. Он шел, а зрители, как льдины перед ледоколом, перед ним расступались. Уважение публики к нему было огромное. Я бы даже сказал — безумное уважение. Не было случая, чтобы кто-то отнесся к нему запанибрата. Чтобы кто-то подбежал и начал бы трепать по плечу или просить автограф! А он подходил к прилавку и становился в очередь. Я не раз ему предлагал: «Иосиф Давыдович, давайте я человека отправлю». Кобзон отрицательно качал головой, шел в фойе и отстаивал очередь.

Я первый раз постеснялся спросить, зачем ему петушки, но во второй не выдержал.

— Сегодня со мной внуки не пошли, — ответил Кобзон, — вот я им лишний раз напомню вкус цирка, чтобы они в следующий раз обязательно со мной пошли. Потому что вкус цирка — он сладкий. И всегда самые вкусные петушки только в цирке продаются.

Позже я несколько раз пытался подарить ему заранее приготовленный пакет с петушками. Он брал, но непременно тут же платил за них и никогда не забирал в качестве подарка. И мне все время было как-то неудобно. Но ничего я с этим поделать не мог. Такая у него была традиция…