Меня поражало еще и то, как воспринимали Иосифа Давыдовича власти предержащие. Причем я наблюдал это в разные эпохи: и в 1980-е, и в 1990-е, и уже в 2000-е. Если происходило высокое собрание большого генералитета, с самыми крупными звездами на погонах, то появление Иосифа Давыдовича и его тост или речь воспринимались так, как будто выступает генералиссимус или как минимум маршал Советского Союза. Это удивительное свойство его личности. Даже прожженные чиновники, которые привыкли вершить чужие судьбы и всех окружающих воспринимать как вассалов, в том числе и развлекающе-обслуживающий персонал, если речь идет о нашем брате-артисте, преклонялись перед его авторитетом.

Кобзон воздействовал на них каким-то феноменальным образом — у них втягивались начальственные животы, совершенно менялась интонация, и вообще было ощущение, что даже появлялась холуйская потребность докладывать Кобзону о каких-то своих успехах или планах. Это на меня производило совершенно фантастическое впечатление — такая сила личности, магнетизм и практически беспрекословный авторитет! Этого нельзя объяснить какими-то рациональными причинами, мол, народный артист Советского Союза. Я видел проявления восторга, трепетного отношения и к другим известным личностям. Но то, как это было с Кобзоном, выходит за рамки самого восторженного, самого трепетного отношения к популярнейшему человеку. Было такое ощущение, что и военные, и правоохранители, и крупные чиновники — все воспринимали Иосифа Давыдовича как личного, большого, чуть ли не главного руководителя. Конечно, такой авторитет можно было завоевать только десятилетиями такой биографии, как у него, такими поступками, какие совершал он, таким несгибаемым жизненным стержнем. Это невозможно объяснить только популярностью и славой. Это нечто большее, находящееся за гранью обычного понимания.

…Еще могу рассказать, как в 1990-е на гастролях произошла забавная история. В гримерке Иосиф Давыдович рассказывал большому количеству артистов разных жанров какой-то очень мужской анекдот. А потом, по ходу концерта, когда Кобзон был уже на сцене, то в паузе между песнями, пока звучали аплодисменты, он кланялся и умудрялся повернуться в кулисы, где стояли мы, прочие участники концерта, чтобы изобразить очень эффектный жест из того самого анекдота. Это было невероятно! Я не помню ни содержания анекдота, ни самого жеста, но помню удивление и восторженный хохот всех нас, стоявших за кулисами. Посреди исполнения лирических песен, романсов Иосиф Давыдович вдруг поймал наши взгляды и, подмигнув нам, показал этот достаточно характерный жест. Когда за кулисами раздался взрыв гомерического хохота, то его услышали и первые ряды публики в зале, но, ничего не поняв, оставались в недоумении, потому что ничто не могло вызвать смеха — ведь только что прозвучала какая-то патетическая или лирическая песня. А у Кобзона на лице не появилось даже улыбки. Он четко держал на сцене маску непроницаемости. Успевал кланяться, показывая нам жест из анекдота, который строился не столько на пересказе, сколько на показе. А на публике вел себя так, как будто ничего не произошло. Вот такое было веселое приключение.