Завещаю Иосифа Кобзона тебе…

Иосиф Кобзон — мой учитель. Когда я так говорю, меня обычно спрашивают: «Он что, вас петь учил?» Пению у него учились многие. А вот жизни от него научились, наверное, единицы. Потому что остальным не повезло. Мне тоже могло не повезти, если бы не великий артист балета, эстрадный танцовщик, хореограф, балетмейстер Махмуд Эсамбаев. «Король танцев», как его заслуженно называли. Для меня Махмуд Алисултанович всегда был как старший брат. А про Иосифа Давыдовича он говорил: «Это мой младший брат».

Однажды Кобзон ему сказал:

— Махмуд, и я умру…

— Ой, Иосиф Давыдович, что ты, — горячо возразил Эсамбаев, — живи сто лет. Клянусь, я должен умереть первым!

После этого разговора Эсамбаев сказал мне с серьезной торжественностью:

— Завещаю Иосифа Кобзона тебе.

Признаюсь, я растерялся:

— Спасибо, конечно, но мы-то с вами вроде как родственники, и вы сыграли в моей судьбе определяющую роль, а Иосиф Давыдович, он…

Эсамбаев перебил меня:

— Я завещаю Кобзона тебе, потому что он мне как младший брат и делает то же, что и я. Я делаю добро, а он еще больше приносит пользы. В случае крайней нужды к кому идут? Либо к Эсамбаеву, либо к Кобзону. Когда я помру, вы все будете ходить к Кобзону.

Так и произошло… Эсамбаев тогда написал Иосифу Давыдовичу: «Володя Березин — мой родственник. Я ему отца нашел, а отец оказался моим родственником. Поэтому, прошу тебя, Иосиф, пожалуйста, не гони его». Эта фраза стала определяющей в моих отношениях с Иосифом Давыдовичем. И точно так же, как я по-родственному обращался к Махмуду Алисултановичу, так на протяжении многих лет имел возможность подходить к Иосифу Давыдовичу как к близкому человеку, который стал для меня моим учителем. Учителем жизни. Потому что благодаря ему я понял очень важную вещь: учитель не тот, кто учит, а тот, у кого учишься ты.

Например, я, как и Кобзон, готовясь к выходу на сцену, когда надеваю концертный костюм, никогда не сажусь. Сколько бы концерт ни длился! Так я стал поступать после рассказа директора фонда Елены Образцовой Наташи Игнатенко. А рассказала она мне следующее. Кобзон приехал в Большой зал консерватории на концерт Елены Образцовой. Там он должен был исполнять песню «День Победы». Причем приехал на первое отделение, а петь ему — в конце второго. Так он в ожидании своего выхода ни разу не присел.

Некоторые люди, когда я им передавал эту историю, недоумевали: «Почему, мол? Ну присел бы, что из того?» А Кобзон считал, что мятые стрелки на брюках — это неуважительное отношение к зрителю. А если ты не уважаешь зрителя, значит, не уважаешь свою профессию. Ну, а не уважая профессию, ты не уважаешь свою жизнь и в конечном итоге самого себя. Удивительное благородство! Необыкновенное, аристократичное отношение к делу, которому ты служишь, и к людям, которые тебя окружают.

Иосиф Давыдович действительно умел все, но под фонограмму не пел принципиально. Только по необходимости. Для телевизионной съемки он, конечно, спел так, как его просили. Но шутка «Кобзон не умеет петь под фонограмму» еще долго ходила среди коллег…

Он всегда приходил в кулису, как любой начинающий артист

Во время своих выступлений Кобзон никогда не шел из гримерки прямо на сцену, а останавливался в кулисе. Хотя мог бы спокойно проследовать на сцену, как ледокол «Ленин», и никто бы его не остановил. А он приходил в кулису, как любой начинающий артист, за три-четыре номера до собственного выступления, чтобы посмотреть и послушать, что происходит вокруг: как выступают коллеги, как их принимает зритель, какая атмосфера царит в зале и за кулисами. И в этом я тоже ученик Кобзона. Когда идет концерт, ты должен находиться только в его атмосфере и не отвлекаться ни на что постороннее. Не делать селфи, не писать в соцсети, чтобы потом, выйдя на сцену, не ляпнуть чего-нибудь, оговорившись. Вот так, своим примером, Кобзон научил меня поведению не только на сцене, но и за кулисами.

…Почему авторитет Кобзона был так невероятно высок? Почему о нем говорили: «Кобзон — глыба»? Потому что, по моим наблюдениям, он никогда не тратил себя по мелочам. Если к какому-то человеку относился без уважения, никогда не отзывался о нем плохо. И даже когда того человека при нем ругали и ругали справедливо, он не поддерживал подобных разговоров. Ведь чего мы друг про друга не знаем? Повторяю, друг о друге мы знаем больше, чем о себе. Но эти «знания» не должны вываливаться из нас, как из худого мешка. Я воспитал в себе такое же отношение к людям. И мне так хорошо! Я могу с чистой совестью смотреть в глаза любому человеку. Никто не сможет упрекнуть меня в том, что я про кого-то сказал плохо.

Или возьмем такую малоприятную для актера процедуру, как грим. Кажется, круче мужика на эстраде, чем Кобзон, не найти. Зачем ему-то гримироваться? Но он всегда покорно отдавал себя в руки гримера. Я не раз наблюдал, как его гримируют, и однажды не выдержал и прямо спросил:

— Иосиф Давыдович, вы всегда гримируетесь?

— Когда есть грим, — ответил Кобзон.

Я понял — шутит. Но решил не отставать:

— На телевидении вроде не всегда нужно накладывать грим. Можно ведь и без него обойтись. И разве вам хочется гримироваться? Мне вот нет…

Кобзон резко повернулся ко мне:

— При чем тут телевидение? При чем тут хочется или не хочется? Мы же не для себя это делаем. Для зрителя! Зачем ему видеть наши бледные, усталые, не всегда свежие, а то и поврежденные возрастом лица?

Он говорил так убедительно, так по-мужски, что, можно сказать, обратил в свою веру и меня. Если я знал, что в концерте участвует Кобзон, то обязательно клал на лицо грим. А теперь поступаю так всегда. Потому что Кобзон на сцену абы как не выходил. Если ты настоящий артист, то должен выйти к зрителю во всем лучшем. И тогда, ребята (обращаюсь сейчас к молодым актерам), вас точно не разлюбят, не забудут и будут принимать так, как принимали его.

Этим, казалось бы, мелочам (на самом деле это далеко не мелочи, а неотъемлемая часть нашей профессии) меня никто не учил, я сам учился у Кобзона, потому что безгранично доверял ему. Его мнению, его взгляду, его вкусу. Если так поступает Кобзон, то иначе поступать нельзя! Поэтому я стараюсь подражать Иосифу Давыдовичу даже в мелочах. Но мне до него, наверное, еще далеко…

«Если хотите быть успешными в своей профессии, не становитесь жлобами»

…Однажды мы, молодые актеры, во время нашей беседы с Иосифом Давыдовичем прямо спросили у него, надо ли соглашаться на бесплатные выступления. Ведь для нас, артистов, это вечная проблема. Выступить бесплатно приглашают часто. Чаще, чем за деньги. И понять приглашающих можно. Платить нечем, а порадовать зрителей, особенно в праздники, хочется. Ну и заработать на артисте, конечно. Что тоже понятно и простительно. Но нам же от этого не легче…

«Ребята, — сказал нам Кобзон, — если хотите быть успешными в своей профессии, не становитесь жлобами. Пусть процентов тридцать ваших концертов будут бесплатными. Благодаря таким концертам вас будут знать, вас будут любить. И не только за талант, но и за вашу отзывчивость».

Я хорошо запомнил эти слова. И теперь, когда произошла, как говорят, «смена эпох», часто напоминаю себе: я успешен, я востребован, и если случится так, что денег вообще платить не будут, то всегда смогу позвонить в любой ДК или пансионат и поработать для души. Артисту общения с публикой не хватает больше, чем денег. Такова его органика.

…С душевной болью вспоминаю последние годы Иосифа Давыдовича, когда он боролся с тяжелой болезнью. Однажды на концерте Андрея Дементьева, нашего с Иосифом Давыдовичем общего друга, я сидел в зале рядом с женой Кобзона Нелли Михайловной. И вот выходит на сцену Кобзон. Замечаю, что идет он как-то тяжело. Недоуменно смотрю на Нелли, а она мне говорит: «Володь, он с химиотерапии сегодня». Я не понял: «Неллечка, химиотерапию можно было вчера провести или на завтра отложить, но сегодня-то зачем было ее делать?» «Это Иосиф, — перебила меня Нелли, — ты же его знаешь… Он сказал: „Если я не встану и не пойду, то уже никогда не встану и никуда не пойду“».

Эти слова также стали для меня правилом жизни. Я понял: главный дар артиста от Господа — это возможность выйти на публику. Я видел тогда, как ему было тяжело и что он смотрел в одну точку — на свою обожаемую супругу Нелли. Но потом, когда он спел одну песню, вторую, ему становилось все легче и легче. И скоро перед нами стоял прежний, подтянутый, энергичный, отдающий всего себя публике Кобзон. Я сам был тому свидетелем!

Кто не видел Кобзона в эти тяжкие для него годы, не знал его или не обращал внимания на то, как он жил в это время, тем не повезло. А я видел, я знаю.

…Я часто пересматриваю свои домашние фотографии с Иосифом Давыдовичем. «Что ты со мной все время фотографируешься?» — как-то спросил он. Я ответил: «Знаете, когда ушел наш Махмуд, с которым мы виделись чуть ли не пять раз в неделю, то оказалось, что у меня осталось всего три фотографии с ним. Почему? Потому что мы так часто общались, что я даже не задумывался над этим». «Я хочу, чтобы мы с тобой общались до ста лет», — сказал Кобзон. «И я этого хочу, — говорю, — но еще я хочу запечатлеть мгновения, которые больше никогда не повторятся. Чтобы эти снимки навсегда остались для меня памятным знаком нашей дружбы».

«Я завещаю тебе Кобзона», — сказал великий Махмуд. И я принял это завещание с благодарностью, вниманием и пониманием, за что благодарю Судьбу. Если спросите, кто для меня Иосиф Кобзон, я отвечу: Великий Артист, Великий Человек, Великий Политик, Великий Гражданин. И все с большой буквы!