На очную ставку с Лешкой Ширкалиным Петра от­вели в начале февраля. Он знал, что без нее не обой­тись, и готовился к ней, думал, какие из своих пока­заний можно оборотить против Лешки. Предательство не должно было остаться без последствий, и Петра смущало лишь то обстоятельство, что возмездие осу­ществлено будет не руками членов общества, а руками их врагов.

Но выбирать, увы, не приходилось.

Вначале все на этой очной ставке шло так, как и предполагал Петр. Лешка с торопливой готовностью от­вечал на вопросы Певцова и даже старался своими от­ветами предупредить будущие его вопросы. Отвечая, он смотрел только на Певцова, хотя тот и велел обращать­ся с речами к одному лишь Петру. «Ты забудь, — говорил Певцов, — что я здесь. Смотри на сообщника свое­го и ему говори. Представь, что и нет меня с вами!» Но Лешке, как, впрочем, и Петру, трудно было это пред­ставить.

Внезапно Певцов спросил о том, намеревался ли: секретарь общества Федор Наугольных, получив от Пет­ра бумагу, передать ее начальству. И тут Лешка сде­лал то, чего Петр никак от него не ожидал. «Да, — ска­зал он. — Мы с ним об этом в Полазне условились».

Петр понимал, что со стороны Клопова и Ивана Козьмича можно было не опасаться противных показа­ний. В их же интересах представить дело так, будто почти все члены общества раскаялись в своих намере­ниях и способствовали пресечению заговора. Да и сам Петр выполнил данное Федору обещание, ни словом не обмолвившись о происшествии под училищными ок­нами. Но для него непонятно было все же, почему это Лешка так стремится выгородить Федора.

«А правда ли, — обратился Певцов к Петру, — что он, — кивок в сторону Лешки,—советовал тебе уничто­жить бумагу вашу, дабы обезопасить общество от разо­блачения?»

Петр намеренно упомянул об этом случае в своих показаниях. Лешка же, конечно, должен был все отри­цать. На мгновение взгляды их встретились, и Петр за­метил, что Лешка одними губами, беззвучно и почти незаметно, обозначил имя секретаря общества.

Певцов в это время смотрел на Петра и ничего не увидел.

Теперь все стало ясно. Выгораживая Федора, Лешка требовал платы за это. И Петр, поколебавшись секунду, решил уплатить. «Это я из мстительности наговорил», — сказал он. «А показания твои о том, что бумагу вашу ты вместе с Ширкалиным составлял, — спросил Пев­цов,— тоже из мстительности дадены?» — «Да не со­ставлял я ничего!—скорбно воскликнул Лешка. — Мы с братом и прочитали-то ее после всех!» И Петр, пони­мая, что расчет еще не окончен, проговорил тихо: «Тоже из мстительности». При этом он подумал про Семена, который наверняка не одобрил бы такой мягкости. Но что делать? Может статься, именно этой мягкостью и спасется Федор?

Лист показаний очной ставки был разделен надвое. Лешка поставил свою подпись первым, в низу левого

столбца. И Петр со странным удовлетворением отметил, что Лешка подписался «дворовым человеком гг. Лаза­ревых». Сам Петр всегда подписывался только «служи­телем»...

Левый жандарм проснулся наконец и недоуменным, но деланно-сосредоточенным взглядом окидывал своих соседей в кибитке, лошадей, лес, луну, облака. И Петр испытал вдруг какое-то невыразимое чувство облегче­ния, будто исчезла тяжесть, сжимавшая душу в течение этих шестидесяти дней. Все было кончено, и никакого значения не имело то, что случится с ним впереди. Был только свист полозьев, ночь, хряск лошадиных копыт и стремительно летящие на луну косматые облака, на ко­торые подозрительно посматривал из-под башлыка ле­вый жандарм.

В конце концов, Петр мог быть спокоен. Совесть его была чиста. Он все принял на себя, постаравшись, на­сколько возможно, обелить Семена и Федора. Он не по­зволил следствию протянуть ниточку ни к Анне, ни к Федору Абрамычу, ни к парням с кричной фабрики, ни к Николаю Чернову, привезшему из Петербурга сти­хи Рылеева. Господин подполковник интересуется тем, откуда явилась мысль о составлении тайного общества? Ну что же, если господину подполковнику непонятно, что источник этой мысли в самом устроении российской жизни, можно назвать другой источник. Пожалуйста, вот он — книжица о Куно фон Кинбурге! Увы, благород­ного барона нельзя взять под стражу и посадить в гу­бернский острог.

Петр поднял голову — луна катилась за облаками, будто пушечное ядро, ворвавшееся в клубы порохового дыма.

Да, он многое сделал не так, как нужно было. Во многом ошибался. Многого не успел. И пушчонка на бесколесном лафете так и осталась щерить дуло с бу­мажного листа. Но совесть его была чиста — перед со­бой, перед ревнителями вольности, перед чермозскими мастеровыми, перед всей Россией, наконец, которая темным грозным простором окружала лесную дорогу и ничего не знала о светловолосом мальчике с нежной ямкой на упрямом подбородке.

А мальчик этот летел сквозь ночь в мерно колыхав­шейся кибитке, и синий лунный свет лежал на его лице.

XLV

В то время, как кибитки со злоумышленниками при­ближались к Петербургу, в Чермоз явилось наконец долгожданное послание от Христофора Екимовича, по­казывающее, что господин владелец обо всем уже изве­щен.

В послании уведомлялось о лишении купца третьей гильдии Ивана Козьмича Поздеева должности управ­ляющего и назначении на эту должность члена вотчин­ного правления Алексея Егоровича Клопова.

Кроме того, оно содержало следующие распоряже­ния:

учредить строгий надзор за родственниками аресто­ванных и всей вообще чермозской молодежью;

библиотеку закрыть;

лекаря Ламони от должности отстранить;

молодых людей, внушающих подозрения образом мыслей, сдать в солдаты;

всех учеников старше тринадцати лет, находив­шихся под влиянием заговорщиков, из училища отчис­лить;

обучение в училище сократить до трех лет;

приставить к ученикам особого смотрителя с жало­ваньем не менее пятисот рублей в год.

Еще к посланию приложено было прошение кричных мастеровых Ивана Ширинкина с товарищи, полученное Христофором Екимовичем из канцелярии пермского гражданского губернатора.

Относительно прошения новому управляющему предписывалось разобраться и донести, а самих жалоб­щиков примерно наказать независимо от результатов расследования.

Клопов, узнав о своем назначении, не мог удержать­ся от коварно мелькнувшей мыслишки, что заговор очень даже вышел кстати. Но, в конце концов, он ни в чем не был виновен. Напротив, до последнего исполнил свой долг перед господами владельцами, подвергшись при этом смертельной опасности. И это давало ему все ос­нования спокойно воссесть в обтянутое желтым барха­том управительское кресло, под портретами лазарев­ских предков.

А портреты господ владельцев, рисованные Матвеем Ширкалиным, Клопов велел повесить в училище.

XLVI

День 18 марта в Петербурге выдался холодный. В выстывшей за ночь канцелярии Петропавловской кре­пости писаря держали перья негнущимися пальцами. Мерзли сторожа и арестанты. В эркерах караульных будок и на кронверке часовые с трудом удерживали тяжелые ружья в коченеющих руках. Лишь ангел на шпиле собора, обвеваемый ледяным невским ветром, крепко сжимал свою трубу, поднимая ее к низкому бе­лесому небу.

Утром, читая записку графа Бенкендорфа с резуль­татами следствия по делу о пермских заговорщиках, государь император Николай Павлович опер локоть а стол, но не расслабил напряженной кисти, отвесно воз­дев к потолку безупречно очиненное перо.

О заговоре на уральских заводах еще в январе по­ступило совместное представление шефа жандармов и министра внутренних дел. И заговор этот открывал гла­за на многое, прежде всего на непозволительно широкое обучение наукам лиц крепостного состояния. Ныне по особому указанию государя создан был комитет для упо­рядочения этого вопроса. Лиц несвободного состояния предполагалось допускать в высшие и средние учебные заведения лишь после того, как они по воле своих по­мещиков получат увольнение от сего состояния. Обуче­ние же в начальных училищах предлагалось проводить в пределах, для крепостных позволяемых.

Все это были меры, необходимые и давно назревшие.

Само же следствие, длившееся с лишним два месяца, можно было, слава богу, считать законченным. Кре­постные вольнодумцы, не успевшие, к счастью, стать мятежниками, сидели в Петропавловской крепости, за стенами казематов Никольской куртины. Оставалось росчерком пера обозначить дальнейшую их судьбу в; этом мире.

Император обмакнул перо в простую медную чер­нильницу и решительно черкнул по листу наискось не­сколько строк. Подписался и аккуратно присыпал на­писанное песком. По утрам он любил работать без се­кретаря, находя удовольствие во всех этих нехитрых процедурах.

Затем император стряхнул песок и отложил запис­ку Бенкендорфа в сторону.

Через ее ровные строчки и сбоку, на пустом поле, тянулась резолюция: «Виновнейших в Финляндию, в та­мошние батальоны, менее виновных — на Кавказ, сол­датами же».

XLVII

Серые облака лежат на чухонских скалах, белые — на вершинах Кавказа.

Ать, два... Ать, два.

Христофор Екимович Лазарев, прохаживаясь по ка­бинету, диктовал письмо министру внутренних дел Блу­дову:

— ...В прошлом, тысяча восемьсот тридцать седьмом году с пермских, моих и брата моего, заводов по воле правительства взяты семь человек дворовых людей за составление противозаконной бумаги насчет крепостно­го состояния. Они отвезены в Санкт-Петербург и оттуда поступили в военную службу. Ныне пермский граждан­ский губернатор вошел с представлением к господину министру от тридцать первого числа минувшего декабря о взыскании с меня и брата моего двух тысяч восьмисот десяти рублей и двадцати восьми копеек, употреблен­ных на прогоны и продовольствие означенных арестан­тов...

Секретарь усердно скрипел пером, и от скрипа этого еще более усиливалось раздражение, испытываемое Христофором Екимовичем.

— Таковое взыскание, — продолжал он, — было бы несправедливо и несообразно с пятьсот семьдесят ше­стой статьею девятого тома Свода Законов. Тем более, во-первых, что вместо того, дабы подвергнуть сих лю­дей следствию и суду на месте без всяких издержек, от воли правительства зависело перевезти их за две ты­сячи с лишним верст, и, следственно, происшедшие для сего расходы должны падать на счет казны. Во- вторых, я и брат мой лишились семи человек, которые находятся теперь в военной службе, не получив за них рекрутских квитанций. И потому покорнейше прошу Ва­ше Высокопревосходительство благоволить учинить со стороны Вашей распоряжение о справедливом нас удов­летворении. С совершенным высокопочитанием и пре­данностью имею быть...

Христофор Екимович взял у секретаря перо и под­писался. В его руке перо почему-то не скрипело.

По поводу прошения помещиков Лазаревых министр внутренних дел входил в совещание с шефом жандар­мов, и в результате этого совещания решено было оз­наченные деньги в сумме 2810 рублей и 28 копеек взы­скать с бывшего управляющего лазаревской вотчиной в Пермской губернии, купца третьей гильдии Поз- деева.

Рекрутские квитанции, однако, выданы не были, со­гласно высочайше утвержденному мнению Государст­венного Совета о том, что поступающие в военную служ­бу преступники из крепостных людей владельцам их за рекрут не засчитываются.

ЭПИЛОГ

Тринадцатого марта 1861 года высочайший «Мани­фест о вольности» был оглашен всенародно с амвона чермозской церкви Рождества Богородицы вместе с «Дополнительными правилами о крестьянах и работни­ках, отбывающих работы при пермских частных горных заводах и соляных промыслах».

Подписанный государем еще 19 февраля, манифест был доставлен в Пермь лишь 11 марта. Напрасно не­сколько суток доверенные чиновники дни и ночи проси­живали возле электрикомагнетического телеграфного ап­парата. В Петербурге, по всей видимости, телеграфу не доверяли. Флигель-адъютанты и свитские генералы раз­возили манифест по губерниям.

В Пермь его доставил князь Багратион.

А уже через день о нем узнали в Чермозе.

Проживавший в Чермозе отставной поручик Алексей Ширкалин еще до обеда успел по этому случаю распить бутыль мятной водки со своим соседом, служителем вот­чинного правления. В разговоре, состоявшемся между соседями, Ширкалин неоднократно подчеркивал, что его лично царский манифест не касается, поскольку он, как имеющий офицерский чин, к крепостному сословию не принадлежит. Но выражал при этом готовность ра­доваться вместе с уважаемым соседом, который, не­смотря на свой сюртук и жену, знающую взаимное об­хождение, до сего дня оставался у помещиков Лазаре­вых дворовым человеком.

Сосед между тем не очень-то радовался и даже высказывал кое-какие печальные предположения отно-

сительно своей и семейства своего дальнейшей судьбы.

Это сердило поручика.

— Холуй ты, — говорил он соседу. — Вся порода твоя холуйская!

Жена соседа пыталась перевести разговор на дру­гую тему.

— Нет, Алексей Терентьич, только по правде, — на­клонялась она к поручику, — вы Шамиля видали?

— Как вас, сударыня, — отвечал Ширкалин. — Ис­тинный крест!

Его рука пьяно чертила в воздухе расползающийся крест.

Вернувшись домой, Ширкалин долго спал и проспал весь шум и все торжества. Все это к нему, как заслу­жившему офицерский чин, отношения не имело. Лишь к вечеру он сунул припрятанную от жены другую бу­тыль мятной водки под старую бурку, приводившую в восхищение чермозских мальчишек, и вышел на улицу.

Прихрамывая, двинулся к заводской плотине.

Раненая нога не то чтобы болела или ныла, а будто мерзла в бедре. В том месте, где двадцать лет назад в сражении под Гимрами ему разворотила кость чеченская пуля. Он часто рассказывал об этом и всегда с удоволь­ствием повторял про чеченскую пулю. Лишь недавно, после Севастопольской обороны, он стал говорить про английскую пулю. Пуля и в самом деле была англий­ской, как сказал извлекавший ее полковой лекарь. Шир- калин еще тогда, в палатке лазарета, подумал о том, как долго шли они по свету друг навстречу другу — он и эта пуля. Он вырос на диких склонах Рифейских гор, а оттуда, через Петербург, был отправлен на еще бо­лее дикие склоны Кавказа. Пулю же отлили где-ни­будь в Ноттингаме или Манчестере, на корабле доста­вили в Турцию, а оттуда, кочермой или фелукой, к Ша­милю. И под Гимрами она встретила рядового Алексея Ширкалина.