После этого он и водворен был в чулан, оставив в снегу между госпиталем и конторой два зуба, выбитых кулаком старшего полицейского служителя.

Теперь Федору Абрамычу, заподозрившему уже за своим подопечным вины более существенные, чем сочинение поносных стихов, не избежать было неприятностей.

3 января Семен сидел в чулане и слышал, как громко заскрипел снег под полозьями губернаторской тройки. На мгновение ему почудилось, что это не снег скрипит, а идет по дрожащим сходням на берег атаман Нормацкий. Не тот, что изъяснялся в его поэме громоздкими одами, а настоящий, живой, с серьгой в ухе. Вот он идет по этим сходням, и они прогибаются, чмокают воду, продавливают сквозь щели тонкие фонтанчики. Золотом отливает на атамане кафтан, сабля бьет по но­гам, ветер треплет белое перо на шапке... Эх!

Петра ввиду предстоящего прибытия губернатора перевели в этот день из дальней конторской каморки кабинет управляющего. Иван Козьмич полагал, что здесь Гавриле Корнеевичу всего спокойнее будет беседовать с главным заговорщиком. В то время как губернаторский поезд двигался по улицам Чермоза, Петр спал, вытянувшись на лавке. Ему снилось лето, и закат солнца, и розовая пена облаков, летящая в лицо, — теплая и чуть горьковатая на вкус, как свежее рябиновое варенье.

Разбудил его колокольчик губернаторской тройки.

И в томительный, зябкий миг пробуждения Петр вновь увидел перед собой уходящую вдаль пустынную ленту Камы, каменную ротонду Петропавловского собора в Перми и толпу на Нижнем рынке, где он пытался продать Немку. Вновь увидел мелькнувшее в этой толпе лицо Лешки, его узнающий взгляд и то движение которым Лешка, давая Петру возможность уйти, заслонил его от желто-зеленых, кошачьих глаз Лобова, — только поздно заслонил...

Петр поднялся с лавки и подошел к окну. Под окном топтался на морозе один из младших полицейских служителей, приставленный сторожить, чтобы Петр, высадив рамы, не выпрыгнул из окна. В сам кабинет никого не велено было допускать во избежание толков.

Первым делом Гаврила Корнеевич выразил желание повидать Петра Поносова. Хотя он прибыл в Чермоз прежде всего с той целью, чтобы в рапорте можно было доложить о личном участии в пресечении заговора, ему все же хотелось взглянуть на вождя заговорщиков. Однако, будучи проведен в кабинет управляющего и по­глядев на светловолосого паренька в разодранном пол мышкой сюртуке, Гаврила Корнеевич проговорил лишь:

— Так-с...

И пошел вон, с удивлением размышляя о том, что ничто не выдает в этом мальчике опасного преступника.

Затем управляющий почтительно доложил Гавриле Корнеевичу события последних суток. Присутствовав­ший при разговоре Клопов сказал, что господа владель­цы во всем полагаются на мудрость его превосходительства. Но Гаврила Корнеевич не обратил на его слова никакого внимания. Зато, узнав, что Ширкалин остается пока на свободе, он тут же распорядился подверг­нуть аресту и его. Готовые последовать возражения Ивана Козьмича он отмел выразительным движением затянутой в перчатку руки. Впрочем, Гаврила Корнее­вич тут же уточнил свое распоряжение, объявив, что

запирать Ширкалина в конторе не следует, поскольку сегодня же все составители общества будут вывезены в Пермь.

Через час три простые кошевы стояли возле контор­ского крыльца в вежливом удалении от губернаторско­го возка. Возбужденные чермозцы, усердно разгоняе­мые жандармами, расходились, но вскоре вновь куч­ками собирались поодаль. Губернатор для чермозских обывателей был властью столь недостижимо высокой, что почти уже и не страшной. Так для простого солдата ротный командир — начальство несравненно более гроз­ное, нежели командующий армией.

Слухи облетели весь завод, и ввиду такого события никто не желал оставаться дома. Тем более, что день был воскресный.

В стороне расположился со своим обклеенным цвет­ной бумагой ящиком бродячий раешник, ярославский мужичок лет сорока с редкой бороденкой. Он вчера еще забрел в Чермоз, следуя из Соликамска в Пермь. И се­годня Клопов дозволил ему выставить для обозрения свой раек. Тем самым он думал отвлечь народ от вред­ного зрелища увозимых преступников. С этой целью мужичку велено было стоять у лавок возле церкви. Но он, следуя за скоплением возможных зрителей, посте­пенно перекочевал поближе к зданию конторы.

Раек его представлял собой деревянный ящик и на­зывался так потому, что желающие могли увидеть в нем «рай да муку по копейке за штуку». В ящике продела­ны были отверстия вершка полтора диаметром, куда вставлялись увеличительные стеклышки. Внутри поме­щался валик. На него наматывались склеенные в ленту картинки с Бовой-королевичем, погребающими кота мы­шами и крестной мукой спасителя. Зрители припадали глазами к отверстиям, а мужичок проворачивал валик с помощью приделанной к ящику ручки. Одновременно он нажимал на педаль, отчего кукла-рыцарь на крыш­ке райка начинала хлопать в бубны. Для не избалован­ных зрелищем чермозских обывателей нехитрое это изо­бретение было в диковинку, и Клопов сильно надеялся на его отвлекающее воздействие.

Пока губернатор обедал, преступникам дозволено было попрощаться с родными. К Петру пришел отец. Он тихо плакал, привалившись к стене, и бормотал одно:

— Счастлива мать, что не дожила... Счастлива мать...

Брат же Николай прийти остерегся.

Потом членов общества начали выводить из конторы и попарно рассаживать в сани. Семена усадили рядом с Федором. Мишеньке выпало сесть с Лешкой, а Пет­ру— с Матвеем Ширкалиным. Матвей держался гордо и отчужденно. В санях он разместился как можно даль­ше от своего соседа, стараясь даже ненароком не за­деть его локтем.

И Петр, заметив это, с внезапно прорвавшейся зло­стью проговорил громко:

— Да ты не бойся замараться-то... Слезьми обмо­ешься!

В этот момент мужичок у райка нажал на педаль, и деревянный рыцарь звонко ударил в бубны. Рыцарь был носатый и напомнил Петру почему-то Куно фон Кинбурга.

А мужичок закричал пронзительным раешным го­лосом:

— Ведомость из ада! Прошу, ведомость из ада... Подходи, не давись, по порядку разберись! С баб пя­так, девки — за так!

Возле райка завертелась стайка мальчишек, кое-кто из взрослых начал подходить, и Клопов с довольной улыбкой наблюдал успех своей затеи.

— Милостивые государи, — кричал мужичок, — я ве­лю греть чай не в самоваре! Разогрею вам олово за- место пуншу, вот ужо потешу вашу душу!

Странно звучали эти обещания, и неизвестно кому были они предназначены.

— Кто его допустил? — Гаврила Корнеевич в упор глянул на Ивана Козьмича.

А мужичок все пуще заливался:

— Это питье станет вам в охотку! Ужо пошире рас­творяйте глотку...

— По моему предположению... — встрял было Кло­пов.

Но Гаврила Корнеевич оборвал его:

— Убрать немедля. Чтоб духу не было!

Случившийся поблизости Лобов бросился к мужич­ку. На бегу он поддал для страху сапогом снежный ком и угодил прямо в лицо стоявшему рядом с райком Клю­чареву.

— Опять ты здесь! — просипел Лобов.

Петр заметил, что Ключарев, счищая с бороды на­липший снег, бочком начал пробираться поближе к дому.

Петр поискал глазами Анну, ожидая увидеть ее где- то рядом. Но увидел совсем в стороне. Анна одиноко стояла поодаль, закусив плотно сжатыми губами кисть цветастого платка, покрывавшего ей голову и плечи. Петра поразило, как разом стала она походить лицом на покойную мать. И печальное это сходство тоской по­лоснуло по сердцу. Что-то станется с ней?

Между тем кучка мастеровых тесно сгрудилась во­круг мужичка с райком, заслонив его от Лобова. В этой кучке Петр приметил Ивана Ширинкина и других пар­ней с кричной фабрики. Клопов тоже отметил заминку, вышедшую с исполнением приказа Гаврилы Корнееви­ча. Мастеровые угрожающе надвигались на старшего полицейского служителя, и Клопов подумал, что не од­но лишь стремление насладиться зрелищем «адской му­ки» побудило их к этому. Он вспомнил побег Егора Якинцева, колечко на пальце у Анны Ключаревой и рассудил, что заговорщики, несмотря на принятые меры, могли еще оставаться в Чермозе. Причем в числе огром­ном, не известном до конца ни ему, ни Ивану Козьмичу, ни даже Лешке Ширкалину. Относительно того колечка у Клопова никаких доказательств не было, поскольку он так и не сумел разглядеть его вблизи. Но тем не ме­нее Клопов, не задумываясь особо, мог хоть сейчас на­звать с десяток лиц, за которыми следовало учредить строжайший надзор.

На помощь Лобову побежали жандармы, и сам по­лицейский служитель, воодушевившись, вывернул из но­жен мутно блеснувшую саблю.

Мастеровые расступились. Кто-то побежал, кто-то отошел с достоинством. Лобов ухватил мужичка за пле­чо и повел в здание конторы. Улица быстро начала пу­стеть. Лишь ребятишки, не обращая ни на кого внима­ния, облепили брошенный раек.

Забираясь в возок, Гаврила Корнеевич бросил Ива­ну Козьмичу:

— Перепишите зачинщиков!

Помолчал и добавил:

— А неспокойно у вас в имении, милостивый госу­дарь! И куда только господа владельцы смотрят!

Иван Козьмич, не отвечая, сдернул шапку.

— Ну-ну, — многозначительно произнес Гаврила Корнеевич.

Возок тронулся. Обдав управляющего снежной пылью, проехали чиновничьи кибитки и кошевы со зло­умышленниками. Замыкая кавалькаду, проскакали вер­ховые.

Возле здания училища Петр оборотился. Анну уже не видать было, и лишь деревянный рыцарь на крышке райка, похожий на благородного барона Куно фон Кин- бурга, смотрел ему вслед своими ярко раскрашенными выпуклыми глазами.

XLII

Анна в это время медленно брела домой.

Она думала о том, что сегодня же постелит на сто­ле скатерть, сложенную вдвое. А когда появится ее двой­няшка, ей смело можно будет отправляться за Петром на юг, по санному следу. На юг, или на север, или на за­пад— на- край света и еще дальше.

XLIII

Двадцать первого января 1837 года министр внут­ренних дел, статс-секретарь Дмитрий Николаевич Блу­дов писал пермскому губернатору:

«По доношению Вашего Превосходительства от 7-го сего января об открытом на заводе гг. Лазаревых тайном обществе, имевшем целью ниспровержение помещичьей власти, я входил в совещание с шефом жандармов, Г. ге­нералом-адъютантом графом Бенкендорфом, и по Высо­чайшему Соизволению, последовавшему на общее наше о сем представление, поспешаю сообщить Вам, что, хо­тя предположения составителей общества есть, вероят­но, лишь плод безрассудной мечтательности молодых людей, увлеченных чтением вредных книг и превратным понятием о своем состоянии, но тем не менее должно обратить на себя бдительное внимание Начальства...

Когда с совершенною достоверностию можно будет заключить, что все прикосновенные к делу лица извест­ны и спрошены, тогда как следственное дело, так и ви­новных в составлении общества, а также знавших цель учреждения оного, но не донесших об этом Начальству,

доставить сюда, в С.-Петербург, в III Отделение Соб­ственной Его Величества Канцелярии, под строгим ка­раулом, отправив их в разное время и по два, не более человека в одной повозке. Чиновников или жандармов, с коими они будут отправлены, стараться избрать, если можно, таких, кои бы не знали существа их преступле­ния...

Полагаю, что все будет исполнено Вами нелицепри­ятно и без всякой, по крайней мере излишней, огласки, учредив в том месте впредь до усмотрения ближайший секретный надзор вообще за образом мыслей всех при­надлежащих заводам Лазаревых и другим соседним по­мещикам...»

Вместе с посланием министра внутренних дел в Пермь прибыл жандармский подполковник Певцов.

Подполковнику на месте поручено было выяснить те подробности дела, в отношении которых Бенкендорф не полагался на вялого и непредприимчивого пермско­го губернатора. Сам государь удостоил вниманием дело о заговоре на уральских заводах. И теперь необходимо было со всем тщанием установить, сколь далеко про­стерлись нити этого заговора, не имелись ли у чермозских участников его сообщники на других заводах, не ссыльные ли польские мятежники, наконец, вдохновля­ли это предприятие.

XLIV

Из Перми заговорщиков решено было отправить ночью, чтобы не привлекать ничьего внимания.

Петр знал, что его повезут в столицу, но понятия не имел, последуют ли за ним прочие члены общества или нет. Впрочем, он не оставлял надежды перекинуться па­рой слов с Семеном и Федором. Однако, когда его вывели на двор и усадили в кибитку, безоснователь­ность этой надежды стала очевидна.

Два жандарма сели справа и слева от него. Низко надвинутые башлыки придавали значительность их уса­тым физиономиям. Кучер подвязал колокольчик, дабы не смущать мирный сон губернских обывателей, и сани тронулись.

Через два часа утомительной безмолвной скачки по мерному покачиванию левого башлыка Петр догадался, что один из его хранителей задремал. Второй громко

возился, устраиваясь поудобнее, кашлял и ругался. Дру­гих кибиток не видно и не слышно было.

Полная синяя луна висела над трактом. Чуть под­таявший за день снег на обочинах казался черным. На поворотах плотная стена леса, изламываясь, готова бы­ла обрушиться на кибитку. Кони шли ровно, но спать не хотелось. Петр смотрел на лес, на открывавшиеся иногда поля, косо бегущие к туманному горизонту, и в памяти с ночной фантастической отчетливостью всплы­вали события последних двух месяцев.

...Допросы производились почти ежедневно. Особенно изматывающими стали они после прибытия из Петер­бурга жандармского подполковника Певцова. Одни и те же вопросы он задавал по-разному, повторял их че­рез некоторое время, делая вид, что забыл ответы, и Петр, возвращаясь после допроса в свою келью губерн­ского острога, чувствовал себя обессиленным и разби­тым, как после долгой дороги. В дни, когда допросов не было, ему приносили бумагу — писать собственноруч­ные показания. Давали читать написанное другими чле­нами общества.

Почему-то вспомнилась латинская буква «зет», ко­торой перечеркивалось пустое пространство листа выше его подписи. И Петр с удовлетворением подумал, что на листах с его показаниями этот зигзаг был несравнен­но крупнее, чем на листах показаний прочих ревнителей вольности. Вот только показаний Семена ему никогда не приносили, из чего можно было заключить, что тот старается говорить как можно меньше.