(Рукопись, найденная среди вещей покойного Ричарда Г. Джонсона, доктора философии, хранителя Археологического музея Кабота в Бостоне, штат Массачусетс)

I

Не думаю, что из памяти бостонцев – а равно и всех осведомленных читателей, где бы те ни проживали, – когда-нибудь изгладятся поразительные события, эпицентром коих стал Музей Кабота. Газетная шумиха по поводу дьявольской мумии и связанных с ней древних зловещих преданий, всплеск нездорового интереса к запретным культам и резкая активизация их приверженцев в 1932 году, а также невообразимая участь, постигшая двух чужаков в здании музея 1 декабря того же года, – все это способствовало формированию одной из классических страшных историй, которые становятся частью фольклора и передаются следующим поколениям, обрастая все новыми душераздирающими подробностями.

В то же время любой вдумчивый человек мог заметить, что официальные отчеты об этом деле намеренно обходят стороной нечто исключительно важное и неизъяснимо ужасное, составляющее самую его суть. Уж очень поспешно были отвергнуты или проигнорированы тревожные намеки свидетелей на состояние одного из тел, а также на необычайные перемены в облике мумии, что при иных обстоятельствах вызвало бы волну жарких дебатов в прессе. Многих озадачил и тот факт, что мумия впоследствии уже не выставлялась на обозрение публики. В наши дни, когда таксидермия способна творить чудеса, ссылки на прогрессирующее разрушение тканей выглядят крайне неубедительными.

Как хранитель музея, я мог бы раскрыть публике всю правду о случившемся, но не намерен этого делать, пока я жив. В нашем мире и в бесконечной вселенной существуют тайны, которые лучше не знать большинству людей; и в этом мнении сходимся все мы – персонал музея, врачи, репортеры и полицейские, ставшие свидетелями и участниками тех событий. С другой стороны, нельзя допустить, чтобы информация, имеющая громадную научную и историческую ценность, так и осталась недокументированной. Вот почему я составил данный отчет, адресуемый узкому кругу ученых и специалистов. Я помещу его среди прочих текстов, предназначенных к прочтению после моей смерти, и надеюсь, что душеприказчики распорядятся им с разумной осторожностью. Череда очень странных происшествий, случившихся в последние недели, заставляет думать, что мне – как и другим музейным сотрудникам – грозит опасность со стороны многочисленных приверженцев целого ряда тайных культов азиатского, полинезийского и еще невесть какого происхождения. Так что мои душеприказчики, возможно, приступят к исполнению скорбных обязанностей уже в ближайшее время. [Примечание душеприказчика. Доктор Джонсон умер от внезапного сердечного приступа при весьма подозрительных обстоятельствах 22 апреля 1933 года. Уэнтворт Мур, таксидермист музея, бесследно исчез примерно месяцем ранее. Доктор Уильям Майнот, проводивший вскрытие в связи с этим делом, 18 февраля того же года получил удар ножом в спину и скончался на следующий день.]

Начало этому кошмару было положено в 1879 году (задолго до моего вступления в должность хранителя), когда музей приобрел у Восточной пароходной компании эту загадочную мумию. Мрачна и таинственна уже сама история ее обнаружения среди руин неведомой древней цивилизации на клочке суши, внезапно поднявшемся со дна Тихого океана.

11 мая 1878 года Чарльз Уэзерби, капитан грузового судна «Эридан», державшего курс из новозеландского Веллингтона в чилийский порт Вальпараисо, увидел на горизонте остров – судя по всему, вулканического происхождения, – не указанный ни на одной карте. Остров имел форму усеченного конуса, круто поднимавшегося из воды. Группа матросов во главе с Уэзерби предприняла высадку и поднялась по скалистому склону, повсюду отмечая признаки длительного пребывания острова под водой. На вершине они обнаружили недавние разрушения, вероятно вызванные тектоническими процессами. Тут и там попадались камни с явными следами искусственной обработки, а еще через некоторое время моряки добрались до развалин монументальной стены, по типу кладки похожей на мегалитические сооружения, найденные на некоторых тихоокеанских островах и до сих пор остающиеся загадкой для археологов.

Продвигаясь далее, они вступили под массивный каменный свод (вероятно, некогда находившийся в подземелье грандиозного архитектурного комплекса) и в дальнем углу наткнулись на скрюченную, донельзя уродливую мумию. В тот же миг у моряков случился приступ паники, отчасти спровоцированной видом чудовищных резных изображений на стенах зала, но они быстро оправились и по приказу капитана доставили мумию на судно, хотя каждое прикосновение к ней вызывало у носильщиков необъяснимый страх и отвращение. Рядом с телом, вероятно выпав из его истлевших одежд, валялся цилиндрический футляр из неизвестного металла, содержавший свиток бледно-голубой пленки с какими-то знаками, нанесенными серым красителем. В полу посреди зала были выявлены контуры огромного люка, накрытого тяжелой каменной плитой, поднять которую они не смогли за отсутствием подходящих приспособлений.

Руководство незадолго перед тем основанного Музея Кабота узнало об этом открытии из не очень вразумительных газетных сообщений и тотчас предприняло шаги по приобретению мумии, а также металлического цилиндра и свитка. Мистер Пикман, тогдашний хранитель музея, лично отправился в Вальпараисо, где снарядил шхуну для плавания к острову, намереваясь обследовать древние руины. Однако его экспедиция потерпела фиаско: в районе с указанными координатами не было ничего, только бескрайний морской простор. Очевидно, те же самые сейсмические силы, которые вознесли остров над поверхностью моря, впоследствии опустили его обратно в темные глубины, где он покоился с незапамятных времен. Так что тайна каменного люка осталась неразгаданной. Однако цилиндр и мумия сохранились – последняя была выставлена на всеобщее обозрение в составе музейной экспозиции в первых числах ноября 1879 года.

Следует отметить, что Археологический музей Кабота специализируется на реликтах древних и забытых цивилизаций, не обладающих высокой художественной ценностью в общепринятом понимании. Он невелик и малоизвестен среди широкой публики, однако пользуется заслуженным авторитетом в научных кругах. Музей расположен на Маунт-Вернон-стрит в Бикон-хилле, респектабельном районе Бостона, и занимает бывший частный особняк с флигелем во дворе. Это красивое здание являлось предметом гордости окрестных жителей, пока не обрело дурную славу после недавних ужасных событий.

Коллекция мумий размещена на втором этаже западного крыла особняка (построенного в 1819 году по проекту архитектора Булфинча) и справедливо расценивается историками и антропологами как лучшее собрание подобного рода в Америке. Здесь можно увидеть типичные образцы египетского искусства бальзамирования – от древнейших мумий из некрополя Саккары до самых поздних (восьмого века нашей эры) попыток коптов бальзамировать усопших. Представлены и мумии, относящиеся к другим цивилизациям, включая первобытные образцы, недавно обнаруженные в индейских захоронениях на Алеутских островах. Кроме того, посетители могут увидеть застывшие в предсмертной агонии фигуры из Помпеев, полученные путем заполнения гипсом трагических пустот в толще вулканического пепла, а также примеры естественной мумификации: тела, найденные в старых шахтах или при раскопках в разных частях света, – иные в гротескных позах, вызванных ужасом и физическими страданиями в момент, когда их настигла смерть. Словом, здесь есть все, что только можно ожидать от подобных экспозиций. Конечно, в 1879 году она не отличалась таким разнообразием, как в настоящее время, но уже тогда представляла немалый интерес для ученых и знатоков. А главной достопримечательностью – и главной загадкой – музея стала та самая мумия из циклопического, невероятной древности склепа на эфемерном острове, лишь ненадолго возникшем из океанских глубин.

Мумифицированное тело принадлежало мужчине среднего роста, представителю какой-то неизвестной расы, который замер в согнутом положении, частично прикрывая лицо клешнеобразными ладонями. Лицо это – сильно усохшее, с выдвинутой далеко вперед нижней челюстью – сохранило выражение такого беспредельного ужаса, что мало кто из посетителей мог смотреть на него без содрогания. Глаза были закрыты, а под веками угадывались большие выпуклые глазные яблоки. На черепе и подбородке сохранились клочки волос того же неопределенно-серого цвета, что и вся мумия в целом. Структура тканей – отчасти кожистая, отчасти окаменелая – поставила в тупик экспертов, пытавшихся определить способ мумификации. Отдельные участки тела повредились под воздействием времени и стихий. От одеяния уцелели только прилипшие к телу кусочки материи со следами каких-то диковинных узоров.

Трудно сказать, что именно в этой мумии порождало в душах людей безотчетный страх и непреодолимое отвращение. От нее веяло какой-то запредельной древностью и абсолютной чужеродностью – это было сродни чувству, которое можно испытать, стоя на самом краю чудовищной, кромешно темной бездны. Но еще более сильный эффект производила гримаса безумного страха, перекосившая это сморщенное, уродливо вытянутое и полускрытое поднятыми клешнями лицо. Такая концентрация нечеловеческого, космического ужаса не могла не отражаться на эмоциональном состоянии зрителя, что усугублялось общей таинственно-тревожной атмосферой, сопутствующей всякой неразгаданной тайне.

Очень скоро немногие постоянные посетители музея начали выделять этот реликт неведомого мира из всех прочих экспонатов, относясь к нему со своеобразной смесью страха и почтения; однако музейные традиции замкнутости и отрешенности от окружающего мира предотвратили возникновение сенсационного ажиотажа, подобного истории с «Кардиффским гигантом». В прошлом столетии люди науки еще не были заражены стремлением к дешевой саморекламе в такой степени, как это имеет место сейчас. Разумеется, всевозможные эксперты и специалисты приложили максимум усилий к тому, чтобы классифицировать уникальный экспонат, однако никто из них в этом не преуспел. Зато их исследования поспособствовали популяризации разных теорий о давно исчезнувшей тихоокеанской цивилизации, останками которой могли быть каменные статуи острова Пасхи, мегалиты Понапе и Нан-Мадола. Научные журналы в ту пору пестрели статьями о якобы ушедшем под воду древнем континенте, чьи горные вершины сохранились в виде островов Меланезии и Полинезии. Разброс в датировках существования и гибели гипотетической цивилизации – или континента – в равной мере потрясал и забавлял читателей, а между тем в мифологии Таити и ряда других островов обнаружились мотивы, неожиданным образом подкрепляющие эти умозрительные построения.

Ученые не обделили вниманием и два других артефакта – цилиндрический футляр и свиток с непонятными иероглифами, – помещенных на хранение в библиотеку музея. Их связь с мумией сомнений не вызывала; более того, все были убеждены, что расшифровка древнего текста поможет разгадать и тайну мумии. Цилиндр (около четырех дюймов в длину и чуть меньше дюйма в диаметре) был изготовлен из неизвестного, радужного переливающегося металла, который совершенно не поддавался химическому анализу и воздействию каких бы то ни было реагентов. Он закрывался плотно подогнанной крышкой из того же материала и был испещрен узорами, возможно имевшими не только декоративное, но и символическое значение: сочетания линий и фигур как будто следовали законам иной, парадоксальной геометрии, разрушая привычные нормы восприятия.

Не менее загадочным было и содержимое этого футляра: аккуратный свиток очень тонкой голубоватой пленки неустановленного происхождения, намотанной на стержень из того же металла, что и цилиндр. В развернутом виде свиток достигал в длину примерно двух футов. По его центру, с большими отступами от краев, располагались крупные четкие иероглифы, нанесенные серой краской, состав которой определить не удалось. Эти знаки не походили ни на одну письменность, известную лингвистам и палеографам, – идентифицировать их не смогли крупнейшие эксперты в данной области, каждому из которых была отправлена фотокопия свитка.

Правда, некоторые специалисты, не чуравшиеся чтения трудов по оккультизму и магии, отметили определенное сходство между этими иероглифами и древними символами, упоминаемыми в двух-трех старинных эзотерических трактатах – вроде «Книги Эйбона», предположительно написанной в легендарной Гиперборее, «Пнакотических рукописей», якобы восходящих к дочеловеческим временам, или нечестивого «Некрономикона», сочиненного безумным арабом Абдулом Альхазредом. Однако эти сопоставления не показались их коллегам убедительными. А поскольку мистические штудии отнюдь не в почете у серьезных ученых, они не сочли нужным консультироваться с какими-то там оккультистами. Будь это сделано тогда же, события могли бы принять совершенно другой оборот – ведь любому человеку, читавшему жуткий опус фон Юнцта «Неименуемые культы», хватило бы одного взгляда на эти иероглифы, чтобы провести аналогию. Но в ту пору лишь очень немногие были знакомы с содержанием этой книги, ибо ее оригинальное дюссельдорфское издание (1839) и английский перевод Брайдуэлла (1845) оказались под запретом сразу после выхода в свет, а следующая (причем сильно купированная) публикация появилась в издательстве «Голден Гоблин» только в 1909 году. Таким образом, никто из оккультистов или знатоков древних эзотерических преданий не имел возможности изучить свиток вплоть до недавнего времени, когда пресса раздула из всего этого сенсацию, тем самым приблизив трагическую развязку данной истории.

II

В течение примерно полувека после прибытия мумии в музей ситуация вокруг нее оставалась почти неизменной. Загадочный экспонат пользовался определенной популярностью среди просвещенной бостонской публики, но не более того; а что до цилиндра и свитка, то после десяти лет безрезультатных исследований их упрятали в хранилище и фактически предали забвению. Музей Кабота слыл учреждением академическим и консервативным, так что ни одному репортеру или очеркисту не приходило в голову потревожить его спокойное, размеренное существование в поисках «горячих сюжетов».

Всему этому пришел конец весной 1931 года, когда пресса заинтересовалась музеем в связи с пополнением его коллекции несколькими очень странными предметами и неразложившимися телами, которые были найдены в склепах под руинами мрачно-легендарного замка Фоссесфламм во французской провинции Аверуань. Газета «Бостон пиллар», с характерной для нее хваткой и напористостью, тотчас направила в музей ведущего своей воскресной колонки с заданием описать эти раритеты, а заодно – по возможности увлекательно – и всю коллекцию в целом. Случилось так, что сей молодой человек (его звали Стюарт Рейнольдс), наткнувшись при беглом осмотре залов на столь необычную мумию, узрел шанс на сенсацию, далеко превосходящую размахом недавние находки, ради которых он сюда прибыл. Его энтузиазм по поводу мумии с исчезнувшего острова подогревался еще и тем, что Рейнольдс имел некоторое представление о теософии, а на досуге любил полистать труды таких авторов, как полковник Черчуорд и Льюис Спенс, посвященные древним континентам и забытым цивилизациям.

Суетливый репортер изрядно помучил работников музея, забрасывая их бесчисленными, по большей части дурацкими, вопросами и докучая просьбами передвинуть то один, то другой из находившихся поблизости экспонатов, чтобы сфотографировать мумию с разных ракурсов. Далее он отправился в библиотеку, расположенную в полуподвальном этаже музея, где очень долго с глубокомысленным видом разглядывал металлический цилиндр и свиток, а потом сделал множество снимков, постаравшись запечатлеть иероглифический текст во всех деталях. Кроме того, он попросил у библиотекаря все книги, имеющие отношение к первобытным культурам и затонувшим континентам, и добрых три часа листал их, делая выписки. А из музея он прямиком помчался в Кембридж с намерением взглянуть (если будет позволено) на хранящийся в библиотеке Уайденера экземпляр кощунственного, запретного «Некрономикона».

5 апреля в воскресном выпуске «Бостон пиллар» появилась большая статья, снабженная снимками мумии, цилиндра и свитка. Примитивный язык и дурашливо-инфантильный стиль изложения были ориентированы на интеллектуально незрелую читательскую аудиторию данной газеты. Подавая информацию в сенсационном ключе, с передержками и преувеличениями, автор имел целью хоть ненадолго привлечь внимание бездумного обывателя. И эта цель была достигнута – еще недавно тихий заштатный музей разом наполнился толпами галдящих зевак, чего здесь не бывало никогда прежде.

Впрочем, среди посетителей попадались и весьма образованные, культурные люди – ведь и таковые могут иной раз мимоходом полистать «Бостон пиллар», а в статье, помимо пошлой болтовни, присутствовали и фотоснимки, говорившие сами за себя. Я хорошо запомнил одного очень странного типа, посетившего нас уже в ноябре, – смуглого бородача в тюрбане, с лишенным всякого выражения лицом и неестественным, как будто механическим, голосом. В ходе визита он не снимал с рук большие белые рукавицы, совершенно неуместные в данной обстановке. Назвался он Свами Чандрапутрой, проживавшим, судя по адресу, в трущобном квартале бостонского Вест-Энда. Человек этот выказал потрясающую эрудицию в области оккультных наук и очень заинтересовался свитком, заявив, что обнаружил в иероглифах сходство с некими знаками и символами из древнего забытого мира, о котором он якобы имел интуитивное, но притом довольно отчетливое представление.

К началу июня известность мумии и свитка распространилась далеко за пределы Бостона, и в музей стали приходить письма с разными вопросами и просьбами о высылке фотографий от оккультистов и мистиков со всего света. Нельзя сказать, чтобы музейный персонал был этому рад – наше сугубо научное учреждение не имеет ничего общего с фантастами и мечтателями, – однако мы добросовестно отвечали на каждое письмо. Одним из результатов такой переписки явилась опубликованная в «Оккульт-ревью» высокоученая статья известного новоорлеанского мистика Этьен-Лорана де Мариньи, отметившего разительное совпадение иероглифов и геометрических узоров на цилиндре с некими символами самого зловещего свойства, изображения которых (скопированные с первобытных монолитов и ритуальной атрибутики эзотерических культов) можно найти в дьявольской «Черной книге» – то есть «Неименуемых культах» фон Юнцта.

Де Мариньи припомнил ужасную смерть фон Юнцта в 1840 году – через год после издания его книги в Дюссельдорфе – и охарактеризовал источники информации, которыми тот пользовался, как «весьма подозрительные и леденящие кровь». Он особо выделил древние предания, с которыми фон Юнцт ассоциировал эти символы и в которых часто упоминались цилиндр и свиток (тут уже напрашивалась связь с экспонатами музея). Однако сами предания казались настолько невероятными – повествуя об умопомрачительных временных периодах и фантастических аномалиях забытых древних миров, – что восхищаться ими было куда легче, чем принять их на веру.

И многие действительно восхищались, судя по публикациям в различных изданиях. Стремительно множились иллюстрированные статьи, авторы которых пересказывали (либо перевирали) легенды из «Черной книги», пытались передать словами внушаемый мумией ужас, вновь и вновь сопоставляли узоры цилиндра и письмена свитка с рисунками из книги фон Юнцта, а также наперебой выдвигали все более дикие, нелепые и попросту безумные теории. Число ежедневных посетителей музея утроилось, а масштабы интереса к данной теме убедительно подтверждались количеством приходивших к нам писем – большей частью многословных и вздорных. Можно сказать, что ужасная мумия и загадка ее происхождения создали – по крайней мере, для людей с богатой фантазией – серьезную конкуренцию Великой депрессии как самой обсуждаемой теме на протяжении 1931 и 1932 годов. Лично на мне этот фурор сказался главным образом тем, что побудил-таки осилить мерзкий опус фон Юнцта в издании «Голден Гоблин», каковое чтение обернулось головными болями и дурнотой – хорошо еще, что я ограничился сокращенным вариантом, избежав погружения в омерзительную трясину первоначального текста.

III

Древние предания из «Черной книги», вкупе с рисунками и символами, подобными изображениям на цилиндре и свитке, воистину потрясали и внушали безотчетный страх. Перенося читателя в невероятно далекое прошлое – по сравнению со всеми известными нам цивилизациями, расами и государствами, – эти предания группировались вокруг одного давно исчезнувшего народа, который населял давно исчезнувший континент на заре существования человечества, в туманной глубине веков. Континент этот в легендах носил название Му, а его обитатели, согласно записям на языке наакаль, создали цивилизацию, процветавшую двести тысяч лет назад, когда Европа служила прибежищем для жалких гибридных тварей, а Гиперборея поклонялась черному аморфному Цатоггуа.

Речь шла о стране либо местности, именуемой К’наа, где первые люди нашли грандиозные руины, покинутые их прежними обитателями – таинственными существами, «спустившимися со звезд», чтобы сделать своим домом этот в ту пору пустынный, только-только зародившийся мир. Люди считали К’наа священной областью – в самом центре ее вздымались к небу мрачные базальтовые утесы горы Йаддит-Го, увенчанные гигантской крепостью, бесконечно более древней, чем человечество, ибо построили ее пришельцы с темной планеты Юггот, обосновавшиеся здесь задолго до возникновения земной жизни.

Колонисты с Юггота сгинули много тысячелетий назад, но оставили после себя нечто невыразимо жуткое и неподвластное времени – своего дьявольского бога или демона-покровителя Гатанотоа, затаившегося в подземельях крепости на горе Йаддит-Го. Никто из людей не взбирался на гору и не видел эту крепость – разве что издали, когда ее причудливые, геометрически несообразные очертания вырисовывались на фоне заката, – однако мало кто сомневался, что Гатанотоа по-прежнему находится там, блуждая по бесконечным залам и коридорам в недрах горы, под циклопическими стенами. Были и такие, кто считал необходимым приносить жертвы Гатанотоа, чтобы он не явился из темной бездны в мир людей, неся им погибель, как ранее погубил мир пришельцев с Юггота.

Говорили, что, если очередное жертвоприношение не состоится, разгневанный Гатанотоа покинет подземное логово и спустится с базальтовых утесов Йаддит-Го, истребляя все живое на своем пути. Ибо всякий узревший Гатанотоа – или хотя бы отчетливое изображение этого бога, не важно, какого размера, – обречен на страдания пострашнее смерти. Согласно легендам планеты Юггот, один только взгляд на Гатанотоа (либо на его образ) приводит к параличу и особого рода оцепенению: тело жертвы обретает структуру, подобную окаменевшей коже, тогда как мозг продолжает жить, на долгие века замурованный в этой темнице, с мучительной ясностью осознающий течение времени и собственную беспомощность, пока силы природы или иное внешнее воздействие не разрушат оболочку, даровав ему успокоение в смерти. Разумеется, в большинстве случаев жертвы сходили с ума задолго до физического разрушения тела. И хотя Гатанотоа еще ни разу не являлся землянам, многие верили, что он столь же опасен, как в те легендарные времена.

Вот почему жители К’наа поклонялись Гатанотоа и каждый год приносили ему в жертву дюжину молодых воинов и столько же юных девственниц. Жертвоприношения совершались на ритуальных кострах в мраморном храме у подножия горы, поскольку никто не решался взобраться на базальтовые утесы и приблизиться к исполинской цитадели на вершине. Велика была власть жрецов этого бога, ибо лишь от них зависела судьба страны К’наа и всего континента Му, над которыми постоянно висела угроза гибельного появления Гатанотоа.

Сотню жрецов Темного Бога возглавлял Имаш-Мо, верховный жрец, который во время праздника Нат шествовал впереди царя Табона и гордо стоял, не сгибая спину, когда царь преклонял колени перед святилищем Дорик. Жрецы жили в роскоши: каждый имел мраморный дворец, сундук с золотом, двести рабов и сотню наложниц; они были никому не подсудны и вольны распоряжаться жизнью и смертью любого жителя К’наа, за исключением царя и его приближенных. Однако наличие таких влиятельных заступников не избавляло население от страха перед Гатанотоа, который всегда мог явиться из мрака и уничтожить род людской. Со временем жрецы наложили запрет даже на мысли о Гатанотоа и на попытки представить себе его ужасный облик.

В Год Красной Луны (соответствующий, по расчетам фон Юнцта, 173 148 году до н. э.) человек впервые осмелился открыто выступить против чудовищного культа Гатанотоа. Этим отважным вольнодумцем был Т’йог, верховный жрец Шуб-Ниггурата и хранитель медного храма Козла с Легионом Младых. Т’йог долго размышлял о силах и возможностях разных богов; при этом его посещали странные сны и откровения, касающиеся жизни этого и других миров. В конце концов он уверовал в то, что боги, благоволящие людям, могут быть призваны ими для борьбы с враждебными богами. В числе таких союзников ему представлялись Шуб-Ниггурат, Нуг и Йеб, а также Йиг Змеебог, с помощью которых он рассчитывал низвергнуть тираническую власть Гатанотоа, распространяемую через его высокомерных жрецов.

По внушению Матери-Богини, Т’йог составил на языке наакаль (священном языке его ордена) особое заклинание, которое должно было предохранить человека от окаменения при виде Темного Бога. Под защитой этого заклинания он вознамерился подняться на базальтовый утес и – первым из людей – войти в циклопическую цитадель, под которой таился Гатанотоа. Сойдясь с ним лицом к лицу и опираясь на поддержку Шуб-Ниггурата и его отпрысков, Т’йог рассчитывал взять верх над чудовищем и навсегда избавить род людской от этой угрозы. Далее, уже в роли спасителя, он сможет получить любые награды и почести, какие только пожелает. К нему перейдут все привилегии жрецов Гатанотоа или даже царский трон, а там уже недалеко и до обожествления.

Т’йог написал охранительное заклинание на листе птагона (согласно фон Юнцту, так называлась тщательно выделанная кожа ныне ископаемых ящеров-йакитов), свернул его и поместил свиток в резной футляр из металла под названием лаг, некогда привезенного на Землю с планеты Юггот. Талисман этот был не только защитой – он еще обладал силой возвращать к жизни окаменевшие жертвы, если Темный Бог все же обрушит свою ярость на людей. Теперь Т’йог был готов к подъему на запретную гору, проникновению в дьявольскую цитадель и встрече с монстром в его логове. О последствиях можно было только гадать, но надежда стать освободителем человечества придавала ему решимости.

Однако он упустил из виду зависть и своекорыстие жрецов культа Гатанотоа. Прослышав о его планах, грозивших им утратой престижа и привилегий в случае низложения Бога-Демона, – жрецы подняли яростный вой, обвиняя его в святотатстве. Они кричали, что никто не может одолеть Гатанотоа и что любая попытка вступить с ним в противоборство обернется страшными карами для всех, отчего не спасут ни заклятия, ни молитвы. Этим они хотели настроить народ против еретика, но так велико было желание людей избавиться от Гатанотоа и так сильна была вера в магические способности Т’йога, что протесты жрецов не возымели эффекта. Даже царь, обычно послушный их воле, на сей раз поддержал Т’йога в его отважном предприятии.

И тогда жрецы Гатанотоа решили хитростью добиться того, что не удалось сделать открыто. Однажды ночью верховный жрец Имаш-Мо пробрался в храмовую келью, где спал Т’йог, и похитил из цилиндрического футляра свиток с заклятием, подменив его очень похожим, но слегка искаженным текстом, – и этого было достаточно, чтобы магия утратила свою силу. Засунув цилиндр с подделкой обратно в одежды спящего, Имаш-Мо поздравил себя с успехом – он был уверен, что Т’йог не станет перепроверять текст заклинания. Полагая себя защищенным, еретик поднимется на запретную гору, в чертоги зла – и там Темный Бог, не сдерживаемый магией, позаботится об остальном.

Отныне жрецам Гатанотоа незачем было усердствовать, запугивая народ и клеймя еретика. Пусть поступает как хочет, идя навстречу своей гибели. А настоящий талисман будет храниться в глубокой тайне, переходя от одного верховного жреца к другому, – на тот случай, если кому-то из них придется пойти против воли Бога-Демона. Вернувшись в свой храм, Имаш-Мо поместил магический свиток в новый футляр, специально для этого изготовленный, и остаток ночи провел в безмятежном сне.

На рассвете Дня Пламенеющих Небес (датировать его по современным календарям фон Юнцту не удалось) Т’йог в окружении молящихся и распевающих гимны людей получил благословения царя Табона и начал подъем. В правой руке он сжимал посох из дерева тлат, а под плащом нес цилиндр с фальшивым талисманом, ибо так и не обнаружил подмену. Не уловил он и насмешливых интонаций в якобы благожелательных напутственных молитвах, которые нараспев читали Имаш-Мо и другие жрецы Гатанотоа.

Все утро люди стояли у подножия горы, следя за уменьшающейся фигуркой, которая карабкалась по крутому базальтовому склону, где прежде не ступала нога человека. Многие еще долго продолжали смотреть вверх даже после того, как Т’йог преодолел почти отвесный уступ и скрылся от глаз наблюдателей. Ночью некоторые особо чувствительные люди ощутили слабую дрожь, исходящую от ненавистной горы, но поутру соплеменники назвали их смешными фантазерами. Весь следующий день толпа стояла под горой и молилась, гадая, как скоро вернется Т’йог. Так было и на второй день, и на третий. Несколько недель они ждали и надеялись, а потом уже только рыдали, более не надеясь. И с той поры никто не видел героя, обещавшего освободить их от вековечного страха.

Отныне устрашенные люди вздрагивали при одном лишь упоминании его имени, стараясь не думать о жуткой участи, постигшей Т’йога в наказание за святотатство. А жрецы Гатанотоа смеялись над самонадеянным глупцом, вздумавшим тягаться с богом и оспаривать его право на жертвоприношения. Спустя много лет открылась правда о подлой уловке Имаш-Мо; однако все уже укрепились во мнении, что Гатанотоа лучше оставить в покое. Никто больше не осмеливался бросить вызов Темному Богу. Так проходили века, сменялись цари и верховные жрецы, расцветали и приходили в упадок государства, отдельные участки суши поднимались из моря или исчезали под водой. И через много тысячелетий настал последний день заповедной страны К’наа – в несказанно свирепую бурю, с оглушительным ревом и грохотом на берег обрушились волны высотой с гору, и весь континент Му навеки опустился в глубины океана.

Но не все древние тайны сгинули безвозвратно – кое-что просочилось за пределы Му благодаря немногим бледным как смерть беглецам, пережившим катастрофу и снова встретившимся уже на дальних берегах. Там, под чужими небесами, вновь заструился дым их алтарей, возведенных в честь богов и демонов прошлого. И хотя никто не знал, в какую бездну погрузился священный пик с циклопической крепостью и чудовищным Гатанотоа, находились еще такие, кто бормотал его имя в молитвах и совершал отвратительные жертвоприношения, дабы Темный Бог не восстал из морских глубин, сея ужас и обращая в камень все живое.

Вокруг рассеянных по миру жрецов формировались секты приверженцев темного и тайного культа – а тайным он был потому, что население новых стран имело свои религии с другими богами и демонами, отвергая всякие чуждые веяния. Ритуалы этих сектантов сопровождались безумными зверствами, а в числе их фетишей было много чрезвычайно странных предметов. Ходили слухи, что в одном из жреческих родов сохранился свиток с действенным заклятием против Гатанотоа – тот самый свиток, что был украден у спящего Т’йога, – но не осталось никого, кто мог бы прочесть загадочные письмена или понять их смысл. Более того, никто не знал, в какой части планеты находилась священная страна К’наа с горой Йаддит-Го и исполинской цитаделью Бога-Демона.

Тайный культ был особенно распространен на островах Тихого океана, в центре которого некогда простирался континент Му. Известно было также о поклонниках Гатанотоа в злополучной Атлантиде и на таинственном плато Ленг. Фон Юнцт писал о проникновении этого культа в легендарный подземный мир К’ньян и указывал на явные следы его присутствия в Египте, Халдее, Персии, Китае, в забытых семитских империях Африки, а также в Мексике и Перу. Не обошлось и без очень прозрачного намека на его связь с колдовскими практиками в средневековой Европе, к искоренению которых тщетно призывали римские папы. Впрочем, западный мир не создал условий и для роста культа; а всеобщее негодование, вызванное свидетельствами жестоких обрядов и садистских жертвоприношений, обернулось массовой охотой на его приверженцев. Как следствие, на Западе этот запрещенный и преследуемый культ ушел в глубокое подполье, хотя ядро его никогда не было полностью уничтожено. Во все времена культ умудрялся выживать, и лучше всего это удавалось на Дальнем Востоке и островах Тихого океана, где он слился с местными тайными обществами вроде полинезийских «ареои».

Судя по ряду намеков фон Юнцта, он непосредственно контактировал со служителями культа; уяснив это, я содрогнулся, вспомнив рассказы о его гибели. Он говорил об активном обсуждении современными сектантами вероятного облика Бога-Дьявола – существа, не виденного никем из людей (разве что безрассудным Т’йогом, но он так и не вернулся к соплеменникам). Подобные обсуждения шли вразрез с традициями древнего Му, где запрещалось не то чтобы говорить, но даже думать на эту тему. Шепотом, с благоговейным страхом, сектанты строили догадки о природе того существа, с которым мог встретиться Т’йог в ныне сокрытой морскими водами цитадели перед своим, вероятно, ужасным концом. Вся эта информация, поданная немецким ученым посредством намеков и недомолвок, взволновала меня сильнее, чем я мог ожидать.

Не менее тревожащими оказались догадки фон Юнцта насчет теперешнего местопребывания свитка с действенным заклятием против Гатанотоа, а также рассуждения о том, как и при каких обстоятельствах этот талисман может быть использован. Я пытался себя уверить, что это всего-навсего легенды, но сознание настойчиво рисовало картины вторжения в наш мир чудовищного бога и превращения человечества в подобие гигантского паноптикума, где внутри окаменевших фигур будет веками сохраняться сознание, беспомощное и бесполезное. Старый мистик из Дюссельдорфа имел препротивную манеру изъясняться с туманной многозначительностью, заставляя читателя отыскивать в сказанном скрытые смыслы, – неудивительно, что его книга была запрещена во многих странах как нечестивая, кощунственная и попросту опасная.

Меня буквально трясло от омерзения, но в то же время жуткий текст так захватывал и завораживал, что я не мог от него оторваться, пока не дошел до последней страницы. Репродукции узоров и символов, якобы восходящих к древней цивилизации Му, поразительно напоминали те, что я видел на цилиндре и свитке, а само повествование содержало подробности, предполагавшие некую взаимосвязь между этими преданиями и устрашающей мумией в экспозиции музея. Цилиндр и свиток – район Тихого океана – уверенность старого капитана Уэзерби в том, что зал, где нашли мумию, некогда был подземной частью циклопического сооружения… Сопоставив все это, я невольно возрадовался тому, что вулканический остров вновь исчез в пучине прежде, чем исследователи смогли туда добраться и выяснить, какие тайны скрываются под тяжелой каменной крышкой люка.

IV

То, что я узнал из «Черной книги», послужило своеобразной прелюдией к новостям и событиям, которые обрушились на меня весной 1932 года. Не помню точно, с какого момента меня начали всерьез беспокоить все учащающиеся известия о полицейских репрессиях против фанатичных адептов тайных религиозных культов на Востоке и в других частях света, но лишь в мае-июне я пришел к заключению, что повсеместно происходит взрывоподобный рост активности сотен дотоле державшихся в тени мистических обществ.

Вряд ли мне пришло бы в голову связать эти сообщения с намеками фон Юнцта или недавним ажиотажем вокруг мумии и цилиндра, если бы в описаниях ритуалов, вовсю муссируемых прессой, не обнаружилось удивительное сходство обрядовых действий у самых разных, разбросанных по всему миру сект. Особенно меня поразило одно имя, обозначавшее главный объект их поклонения и произносимое – на разный лад, но вполне узнаваемо – с неизменной смесью почтения и ужаса. Репортеры приводили следующие варианты: Г’танта, Танота, Тан-Та, Гатан и Ктан-Та. Тут не требовалась помощь моих теперь уже многочисленных корреспондентов-оккультистов, чтобы увидеть бесспорное родство всех этих вариантов с именем Гатанотоа, фигурирующим в книге фон Юнцта.

Были и другие тревожные признаки. Снова и снова при описании этих шабашей газеты упоминали некий «истинный свиток», которому приписывалось огромное, воистину судьбоносное значение. О том, кто – или что – является хранителем свитка, не было известно ничего, кроме имени Нагоб. И еще одно часто повторявшееся имя фигурировало в разных источниках как Тог, Тиок, Йог, Зоб или Йоб, – и в моем возбужденном сознании тотчас возникла связь с еретиком Т’йогом из «Черной книги». Имя это возникало в сочетании с таинственными фразами: «Это может быть только он», «Он видел Его своими глазами», «Он все сознает, но не может видеть и чувствовать», «Он помнит то, что было сотни веков назад», «Истинный свиток вернет ему свободу», «Нагоб хранит истинный свиток», «Потом он скажет, где найти Его».

Назревало что-то воистину необычайное, и я нисколько не удивился, когда мои знакомые оккультисты (от которых не отставали падкие до сенсаций воскресные газеты) начали проводить параллель между активизацией эзотерических сект и древними преданиями о континенте Му, с одной стороны, и поднявшейся в последнее время шумихой вокруг музейной мумии – с другой. Первая волна публикаций о мумии, цилиндре и свитке, сопровождаемых ссылками на «Черную книгу» и множеством самых невероятных измышлений, могла стать импульсом, который пробудил дремавший фанатизм приверженцев разных экзотических культов, которых полным-полно в нашем мире. В дальнейшем пресса еще подлила масла в огонь, со смаком живописуя нечестивые сборища и ритуалы.

С начала лета музейные работники стали все чаще замечать среди посетителей (вновь поваливших толпами после некоторого спада в предыдущие месяцы) людей странной и экзотической внешности. Смуглые азиаты, длинноволосые типы неопределенной национальности и темнокожие бородачи, явно непривычные к европейской одежде, прямиком направлялись в зал с мумиями и там как завороженные взирали на экспонат с затонувшего тихоокеанского острова. При внешнем спокойствии этих визитеров в них чувствовалось что-то затаенное и зловещее, и это очень нервировало смотрителей, да и меня, надо признаться, тоже. Уж очень они походили на приверженцев странных культов, о которых писали газеты; и я не мог не думать о связи этих культов с древними мифами, мумией и свитком.

Не раз у меня возникало желание удалить мумию из экспозиции, особенно после сообщения смотрителей о том, что некоторые иноземцы – выбирая минуты, когда вокруг поменьше людей, – исполняют перед ней диковинные обряды почитания, нараспев бормоча какие-то молитвы или гимны. У одного из сторожей начались галлюцинации на нервной почве: он якобы замечал происходящие день за днем едва уловимые перемены в положении клешнеобразных рук и в искаженном лице мумии. И он никак не мог избавиться от мысли, что эти выпученные глаза в любой миг могут открыться.

В первых числах сентября, когда поток посетителей пошел на убыль и временами зал на втором этаже пустовал, была предпринята попытка вырезать стекло витрины и добраться до мумии. Нарушитель-полинезиец был вовремя замечен сторожем и схвачен прежде, чем успел нанести существенный вред. Как выяснилось в ходе следствия, он был родом с Гавайев, где не раз подвергался аресту за участие в изуверских религиозных обрядах и жертвоприношениях. При обыске в его комнате были найдены непонятные, но крайне подозрительные документы, в том числе множество листов с иероглифами сродни тем, что были изображены в «Черной книге» фон Юнцта и музейном свитке; однако добиться от него каких-либо пояснений по этому поводу не удалось.

Примерно через неделю до мумии попытались добраться вновь – на сей раз посредством взлома замка на витрине, – но и эта попытка завершилась арестом. Задержанный оказался сингальцем и имел много общего со своим гавайским предшественником, включая причастность к тайным мистическим обществам и категорическое нежелание объяснить полиции причину своих действий. Дополнительную – и весьма мрачную – интригу привнесло заявление смотрителя, который ранее несколько раз видел сингальца стоящим перед мумией и напевающим что-то невнятное с частыми повторениями слова «Т’йог». После этих событий я удвоил число охранников в зале и приказал им ни на секунду не спускать глаз со ставшего, пожалуй, чересчур известным экспоната.

Само собой, пресса постаралась выжать максимум из этих двух инцидентов, и в новых статьях о легендарном континенте Му было прямо заявлено, что уродливая мумия представляет собой не что иное, как останки вольнодумца Т’йога, окаменевшего в стенах доисторической цитадели и просуществовавшего в таком виде на протяжении 175 тысяч лет бурной истории нашей планеты. Утверждалось также, что все подозрительные визитеры были последователями древних культов Му, поклонявшимися мумии или даже рассчитывавшими вернуть ее к жизни посредством заклинаний и магических действий.

Авторы статей особо упирали на то, что, согласно древним преданиям, мозг окаменевших жертв Гатанотоа оставался живым и способным мыслить, а это в свою очередь дало пищу для самых невероятных фантазий. Не был забыт и упоминаемый сектантами «истинный свиток» – многие авторы считали, что похищенный у Т’йога свиток с заклятием против Гатанотоа сохранился до сих пор и что адепты тайных культов намеревались с какой-то целью применить заклятие к самому Т’йогу. Такие сенсационные заявления породили третью мощную волну посетителей, подолгу глазевших на мумию, которая вдруг оказалась ключевым элементом во всей этой загадочной истории.

Именно среди зевак последней волны, многие из которых посещали музей неоднократно, начались разговоры о том, что внешность мумии понемногу меняется. Вероятно, музейный персонал, несмотря на предупреждения нервного сторожа несколькими месяцами ранее, слишком привык к виду страшного экспоната, чтобы замечать какие-то мелкие детали. Как бы то ни было, лишь взволнованные разговоры посетителей заставили сотрудников внимательнее присмотреться к мумии и действительно отметить пусть небольшие, но определенные изменения. Практически сразу же эта новость попала в прессу – со вполне ожидаемыми громкими последствиями.

Теперь уже я лично стал наблюдать за состоянием мумии и в середине октября пришел к выводу, что здесь имеет место процесс разложения. Судя по всему, под химическим или физическим воздействием атмосферного воздуха окаменело-кожистая структура тканей начала расслабляться, что проявилось в некотором смещении конечностей и деформации лицевых мышц. После полувекового пребывания мумии в неизменной сохранности это стало очень тревожным сигналом, и по моей просьбе музейный таксидермист мистер Мур несколько раз тщательно обследовал экспонат. Он констатировал общее размягчение тканей и два-три раза обработал поверхность вяжущими препаратами, но не пошел на более радикальные меры, опасаясь побочных эффектов.

А вот на толпах посетителей это явление сказалось весьма неожиданным образом. До той поры каждая газетная сенсация вызывала новый прилив любопытствующих, но теперь, хотя пресса без устали обсуждала перемены в состоянии мумии, охвативший публику инстинктивный страх оказался сильнее извращенного любопытства. Видимо, людей все больше отпугивала окружающая музей мрачная аура, и посещаемость с рекордных высот упала до уровня намного ниже среднего. На фоне этого запустения стали особенно заметны экзотические иноземные гости, число которых не уменьшалось.

18 ноября у одного из этих чужаков – перуанского индейца – случился истерический либо эпилептический припадок непосредственно перед мумией. Позднее, уже в больнице, бедолага не переставал кричать: «Он пытался открыть глаза! Т’йог пытался открыть глаза и взглянуть на меня!» К тому времени я всерьез настроился удалить экспонат из зала, но не сделал этого, поддавшись на уговоры наших консервативных администраторов. Однако нельзя было не заметить, что за последнее время музей приобрел дурную репутацию среди жителей тихих и благонравных окрестных кварталов. После случая с перуанцем я дал строгие указания смотрителям: не позволять никому надолго задерживаться перед тихоокеанским реликтом.

24 ноября, сразу после закрытия музея в пять часов пополудни, один из смотрителей обнаружил, что веки мумии приподнялись. Самую малость, так что показался только узкий серп роговицы; но само по себе явление, безусловно, представляло интерес. Срочно вызванный доктор Мур собрался изучить с помощью лупы открывшиеся участки глазных яблок, но как только он дотронулся до мумии, ее веки снова плотно сомкнулись. Попытки осторожно приподнять их пальцами не удались, а применить какие-либо инструменты доктор не решился. Узнав о случившемся по телефону, я несколько мгновений испытывал стремительно нарастающий ужас, несоразмерный такому вроде бы простому и рационально объяснимому происшествию. Тем самым я невольно уподобился суеверным простакам, полагавшим, что над музеем довлеет злой рок – порождение неведомых времен и неизмеримых пространств.

Спустя два дня филиппинец весьма подозрительного вида был схвачен при попытке спрятаться в одном из служебных помещений перед самым закрытием музея. В полицейском участке он отказался назвать свое имя, и его задержали до выяснения личности. Между тем строгий надзор за мумией, похоже, охладил пыл ее иноземных почитателей. Во всяком случае, количество таких визитеров заметно убавилось после введения нового правила: теперь мумию разрешалось осматривать только на ходу, не останавливаясь перед витриной.

Эта история достигла своей кульминации в ночь на четверг, 1 декабря. Примерно в час пополуночи всю округу разбудили доносящиеся из музея крики, полные смертельного ужаса и агонии, а телефонные звонки перепуганных соседей повлекли за собой срочное прибытие на место усиленного наряда полиции. Я и еще несколько сотрудников музея появились там почти одновременно с ними. Часть полицейских оцепила здание, а все остальные, включая музейных работников, не без опаски вошли внутрь. В коридоре первого этажа мы наткнулись на задушенного ночного сторожа – его шею стягивала веревка, сплетенная из индийской конопли. Стало быть, несмотря на все принятые меры, один или несколько злоумышленников все же пробрались в музей. Однако сейчас тут царила гробовая тишина, и мы замешкались перед винтовой лестницей в роковом крыле здания, где должны были разыграться главные события этой ночи. Слегка приободрил нас яркий свет, заливший все вокруг после включения рубильников на электрощите в коридоре; и только тогда мы осторожно двинулись вверх по лестнице, к арочному входу в зал мумий.

V

Я достиг момента, начиная с которого отчеты об этом деле подверглись цензурной обработке, поскольку все мы согласились, что широкую общественность не стоит информировать о некоторых вещах, способных вызвать панику глобального масштаба. Как я сказал, перед подъемом на второй этаж мы включили освещение во всем здании. И вот, в свете ламп, отражавшемся от стеклянных витрин, нам предстало зрелище, далеко выходящее за рамки человеческого понимания. Оба преступника были здесь (вероятно, они спрятались где-то в музее перед его закрытием), но им уже не грозила кара за убийство ночного сторожа. Ибо они получили свое сполна.

Один был родом из Бирмы, другой с островов Фиджи – полицейские их опознали, так как оба ранее задерживались за участие в диких и противоестественных культовых ритуалах. Теперь они были мертвы, и чем дольше мы разглядывали тела, тем яснее становилось, что смерть наступила при каких-то чудовищных, совершенно невероятных обстоятельствах. Оба лица были искажены такими безумными гримасами ужаса, каких не видывал даже самый старый и опытный из полисменов. При этом в состоянии трупов наблюдались очень существенные различия.

Бирманец лежал, скрючившись, перед самой витриной, часть стекла которой была аккуратно вырезана. В правой руке он сжимал свиток из голубоватого материала с надписью серыми иероглифами – на первый взгляд полную копию того, что хранился в музейной библиотеке вместе с цилиндрическим футляром, хотя последующая проверка выявила ряд мелких различий. На теле не было никаких следов насилия, а по виду судорожно перекошенного лица можно было заключить, что причиной смерти стал сильнейший испуг.

Но настоящий шок мы испытали при взгляде на лежавшего рядом с ним фиджийца. А когда один из полисменов до него дотронулся, пронзительный вопль второй раз за эту ночь переполошил обитателей соседних домов. Мы и ранее могли бы догадаться о чудовищном характере случившегося – достаточно было отметить безжизненно-серый цвет некогда черного лица, застывшую на нем гримасу беспредельного ужаса и словно окостеневшие руки (одна из которых все еще сжимала электрический фонарь); однако никто из нас не был готов к тому, что открылось в момент прикосновения полицейского к телу. Даже сейчас, вспоминая об этом, я заново переживаю тот же приступ страха и отвращения. Короче говоря, этот злоумышленник, менее часа назад бывший живым и здоровым меланезийцем, теперь представлял собой пепельно-серую статую из окаменело-кожистой субстанции, во всех отношениях идентичную невероятно древнему уродливому созданию за поврежденным стеклом музейной витрины.

Но это было еще не главное. Все кошмары этой ночи безусловно венчало то, что мы увидели в первую очередь, еще до распростертых на полу трупов, – а именно внешность мумии. Теперь уже никто не назвал бы произошедшие перемены незначительными, ибо поза ее изменилась радикальным образом. Тело сгорбилось и осело, утратив былую жесткость; костистые руки-клешни опустились, полностью открыв искаженное страхом лицо, а глаза – помоги нам, Господи! – выпученные глаза мумии были широко открыты и, казалось, пристально смотрели на двух чужеземцев, недавно скончавшихся от испуга, если не чего-то похуже.

Этот застывший, как у мертвой рыбы, взгляд как будто обладал гипнотической силой либо еще каким-то образом действовал на нервы, так что мы испытывали непонятную скованность, когда обследовали тела двух преступников. Каждое движение давалось с большим трудом, однако эта скованность вмиг исчезала, как только вы прикасались к свитку с иероглифами, который мы осматривали по очереди, передавая друг другу. Я то и дело, не удержавшись, косился на эти выпученные глазищи, а когда наконец занялся самой мумией, почти сразу отметил нечто особенное в ее темных, не тронутых разложением зрачках. Чем дольше я вглядывался, тем сильнее ощущал на себе их гипнотическое воздействие. В конце концов я отправился в свой кабинет на первом этаже, с усилием преодолевая все то же необъяснимое оцепенение, и принес оттуда набор увеличительных стекол, чтобы продолжить исследование с их помощью, тогда как все остальные выжидающе сгрудились вокруг.

Я всегда скептически относился к теории, согласно которой на сетчатке глаза могут запечатлеться сцены, увиденные человеком в последний момент перед смертью или впадением в кому; но сейчас, глядя сквозь лупу, я обнаружил в глазу этого монстра не отражение нашего музейного зала, как можно было бы ожидать, а нечто совсем другое. Безусловно, на сетчатке присутствовал какой-то смутный образ, и я теперь уже не сомневался, что именно он был последним, что видели эти глаза при жизни их обладателя – во времена, отделенные от нас неисчислимыми тысячелетиями. Изображение постепенно угасало, и мне пришлось вставить в оптический прибор новую линзу, сильнее предыдущей. Я исходил из предположения, что образ этот должен быть пусть и микроскопическим, но достаточно ярким и отчетливым, иначе как бы он мог до смерти напугать чужаков, побудивших мумию открыть глаза посредством заклинания или еще каких-то магических действий? Дополнительная линза позволила мне разглядеть много новых, прежде неразличимых деталей, и люди вокруг замерли, внимая моему торопливому описанию.

Ибо в наши дни, в 1932 году, житель почтенного города Бостона лицезрел нечто, принадлежащее к неизвестному и совершенно чуждому нам миру, который исчез с лица земли и из исторической памяти человечества в непостижимо давние времена. Я увидел просторный зал со стенами и сводом из каменных блоков; при этом сам я как будто находился в одном из его углов. Стены зала покрывали барельефы столь пугающего и кощунственного свойства, что мне стало дурно от одного их вида даже при нечетком, расплывающемся изображении. Не верилось, что создатели этих фигур могли принадлежать к человеческой расе; более того, они вряд ли вообще имели представление о людях, когда вырезали чудовищных тварей, теперь взиравших на меня со стен. В центре зала находился огромный люк, каменная крышка которого была сдвинута в сторону, когда некий объект поднимался сюда из помещения внизу. Полагаю, этот объект был отчетливо различим в те первые мгновения, когда глаза мумии открылись перед двумя злосчастными взломщиками, но сейчас я смог разглядеть лишь мутное бесформенное пятно.

До той поры я использовал максимальное увеличение только при осмотре правого глаза мумии. Как было бы хорошо, если бы я этим и ограничился! Однако исследовательский азарт побудил меня перенаправить мощную лупу на левый глаз в надежде, что там картина окажется более четкой. Руки мои дрожали от волнения, а пальцы плохо слушались под все тем же непонятным сковывающим воздействием, так что мне не сразу удалось сфокусироваться на объекте. Затем я понял, что в этом глазу изображение действительно сохранилось лучше. И в какой-то вспышке гибельного полураспознавания мне привиделось нечто абсолютно невообразимое, выдавливающееся из широкого отверстия посреди циклопического зала в том безумно древнем затерянном мире, – а уже в следующий миг я потерял сознание, издав дикий пронзительный вопль (которого, впрочем, нисколько не стыжусь).

К тому времени, когда я очнулся, в глазах мумии уже не осталось и следа былого отражения. Это подтвердил полицейский сержант Киф, воспользовавшийся моей лупой, поскольку сам я на новую попытку не отважился. И я по сей день благодарен всем богам и силам вселенной, которые уберегли меня от того, чтобы заглянуть в эту бездну минутой-другой раньше. Мне потребовалась вся решимость, подкрепляемая настойчивыми просьбами окружающих, чтобы описать то, что явилось мне в ужасный миг откровения. Но дар речи я обрел лишь после того, как все мы спустились в кабинет на первом этаже, подальше от дьявольского существа, которому не должно быть места в этом мире. По пути туда меня начали одолевать кошмарные фантазии насчет мумии с остекленевшими, выпученными глазами – будто бы она обладала каким-то потусторонним сознанием, видела все происходящее перед ней и даже пыталась подать мне знак из глубины времен. Находясь уже на грани помешательства, я подумал, что смогу избавиться от этого наваждения, если выговорюсь и поведаю другим обо всем увиденном.

Сам рассказ получился недолгим. В отражении на сетчатке я увидел, как над люком в полу поднялось нечто настолько чудовищное, что у меня не возникло ни малейших сомнений в его способности истреблять все живое одним лишь своим видом. Даже сейчас, в спокойной обстановке, мне трудно найти слова для его описания. Гигантский – с хоботом и щупальцами – с глазами спрута – полуаморфный – пластичный – местами покрытый чешуей, местами с морщинистой голой кожей – брр! Но никакие слова не могут даже приблизительно передать отвратительный, нечестивый, немыслимый, вселенский ужас, внушаемый этим исчадием зла, этим порождением мрачного хаоса и непроглядной тьмы, исполненным ненависти ко всему сущему. И в данный момент, когда я пишу эти строки, возникающий в сознании образ вынуждает меня в холодном поту бессильно откинуться на спинку стула. А тогда, в музее, описывая этого монстра стоявшим вокруг меня людям, я прилагал все силы к тому, чтобы вновь не рухнуть на пол без чувств.

Слушатели были потрясены не меньше меня. В течение следующей четверти часа никто из нас не поднял голос выше пугливого шепота, проводя параллели между преданиями из «Черной книги», взбудоражившей прессу активностью тайных сект и последними зловещими событиями в музее. Гатанотоа… Не только он сам, но и его четкое изображение способно обратить созерцателя в камень – Т’йог – фальшивое заклятие – он не вернулся из цитадели – истинный свиток может полностью либо частично избавить от окаменения – дошел ли он до наших дней? – запретные культы – туманные высказывания сектантов: «Это может быть только он», «Он видел Его своими глазами», «Он все сознает, но не может видеть и чувствовать», «Он помнит то, что было сотни веков назад», «Истинный свиток вернет ему свободу», «Нагоб хранит истинный свиток», «Потом он скажет, где найти Его». И только забрезживший за окнами рассвет вернул нас к реальности, которая подсказывала, что разумнее всего будет закрыть данную тему, не пытаясь найти объяснения и по возможности не думая об этом вообще.

Мы ограничились лишь кратким заявлением для прессы, договорившись и впредь строго дозировать исходящую информацию. Таким путем нам удалось избежать огласки, когда вскрытие тела фиджийца выявило под окаменелой внешней оболочкой абсолютно неповрежденные внутренние органы, в том числе и мозг. Данная аномалия стала предметом бурных дискуссий среди посвященных в тайну медиков. А если бы об этом пронюхали бульварные писаки, нетрудно представить себе, какой поднялся бы гвалт, с неминуемым привлечением легенд о жертвах Гатанотоа, якобы навеки сохраняющих живой мозг и ясное сознание.

Впрочем, от внимания ушлых репортеров не ускользнул тот факт, что человек, державший в руке свиток с явным намерением просунуть его к мумии через отверстие в стекле, не подвергся окаменению, в отличие от его сообщника, который к свитку не прикасался. Но когда они потребовали провести эксперимент – приложить свиток к окаменевшему телу и к древней мумии, – мы решительно воспротивились, не желая идти на поводу у нелепых суеверий. Разумеется, мумия была удалена из экспозиции; ее поместили в музейную лабораторию, дабы подвергнуть всестороннему обследованию с участием авторитетных специалистов. Памятуя о прошлых инцидентах, мы усилили охрану, но попытка проникновения в музей все же была предпринята: 5 декабря в 2 часа 25 минут пополуночи сработала сигнализация, что обратило преступника (или преступников) в бегство – к сожалению, еще до прибытия полиции.

Я очень рад, что общественность осталась в неведении относительно многих других обстоятельств данного дела. Как бы я хотел, чтобы этим все и закончилось! Конечно, какие-то утечки неизбежны, в том числе и по моей вине (ибо я не могу знать заранее, как распорядятся этой рукописью душеприказчики), но, по крайней мере, их воздействие на публику будет не столь шокирующим, как могло бы случиться по свежим следам событий. Большинство попросту не поверит рассказанному. Так уж устроены обыватели – они готовы проглотить любой бред желтой прессы, но воистину грандиозные и ошеломляющие откровения вызывают у них лишь недоверчивый смех. Может, так оно и лучше для их психического здоровья.

Как я уже говорил, мы запланировали всестороннее обследование мумии. И оно было проведено 8 декабря (ровно через неделю после ужасной кульминации) под руководством известного медика Уильяма Майнота, которому ассистировал наш таксидермист, доктор Уэнтворт Мур. Ранее доктор Майнот наблюдал и за вскрытием окаменевшего тела фиджийца. Кроме них, присутствовали господа Лоуренс Кабот и Дадли Сэлтонстолл из попечительского совета, музейные сотрудники Мейсон, Уэллс и Карвер, два корреспондента научных журналов и ваш покорный слуга. За последнюю неделю в облике мумии не произошло заметных изменений, разве что ее открытые стеклянистые глаза иногда слегка смещались в орбитах, что можно было объяснить размягчением мышечных волокон. Персонал музея панически боялся смотреть на эту тварь (ощущение, что она осознанно следит за окружающими, было невыносимым), да и сам я с трудом заставил себя принять участие в этой процедуре.

Доктор Майнот прибыл в начале второго пополудни и через несколько минут начал осмотр мумии. С первыми же прикосновениями поверхностные ткани начали распадаться под его пальцами. Учитывая этот факт, а также нашу информацию о постепенном размягчении тела после 1 октября, – он решил безотлагательно провести полное вскрытие, пока ткани не разрушились еще больше. Все необходимые инструменты имелись в лаборатории, и он сразу приступил к делу, вслух удивляясь необычной волокнистой структуре мумифицированной кожи.

Его удивленные комментарии зазвучали намного громче после того, как был сделан первый глубокий надрез, сопровождавшийся истечением густой красной жидкости, природа которой – несмотря на бессчетные века, прошедшие со дня гибели ужасного объекта исследования, – не вызывала ни малейших сомнений. Еще несколько быстрых уверенных разрезов – и взорам присутствующих открылись внутренние органы в прекрасно сохранившемся состоянии, исключая лишь те места, где их затронули повреждения внешней оболочки. Состояние это было настолько сходным с результатами вскрытия недавно умершего фиджийца, что маститый хирург не нашел слов и только разинул рот от изумления. Что касается мерзких выпученных глаз мумии, то с виду они сохранились идеально, хотя было трудно определить, в какой степени на них отразилось окаменение.

В половине четвертого была вскрыта черепная коробка, а десять минут спустя все мы, потрясенные до глубины души, поклялись хранить в тайне то, что увидели. Приоткрыть завесу этой тайны когда-нибудь смогут лишь документированные свидетельства очевидцев, к числу которых относится и настоящая рукопись. Даже оба журналиста присоединились к общей клятве без колебаний. Дело в том, что при вскрытии черепа древней мумии мы обнаружили внутри его пульсирующий, живой мозг.