Наконец-то забрезжил рассвет. Сквозь колючий мокрый снег и порывы ветра проступила тусклая жемчужина утра. Стоя на носу «Леди Барбары», Берри Григсби, закутанная в теплое пальто, шапку и перчатки, наблюдала за хмурым рассветом. Вокруг нее оживал корабль: члены экипажа работали над такелажем и уже откалывали наледь. Паруса наполнялись ветром, который подталкивал судно все ближе и ближе к Нью-Йорку… все дальше и дальше от Мэтью Корбетта.

Во время бессонной ночи Берри много раз спрашивала себя, что бы сделал Мэтью, будь он здесь, рядом с ней. Она знала, как бы он поступил. Как должно. История, произошедшая здесь, была уделом решателя проблем, и Берри с радостью доверила бы ему это дело.

Собравшись с силами, Берри прошла через кормовой люк и спустилась по трапу. Стоя перед дверью капитана Стоунмена, она приготовилась к тому, что ждало ее впереди. Она решила, что не будет ни с кем встречаться этим утром. Не раньше, чем все это закончится.

Она постучала.

Голос прозвучал резко и грубо.

— Кто это?

Видимо, капитан этой ночью тоже не спал.

— Берри Григсби.

Последовала долгая пауза. Он знал? Возможно.

— Не заперто, — наконец ответил он.

Берри вошла и закрыла за собой дверь.

Капитан Генри Стоунмен сидел за своим столом в той же позе, в какой она его оставила. На нем была та же одежда, что и накануне вечером. Его лицо было осунувшимся, а глаза налились кровью. На столе стояла приземистая коричневая бутылка с широким донцем, а в правой руке у капитана вместо глиняной чашки был хрустальный бокал, наполненный янтарной жидкостью на два пальца.

Он ничего не сказал, пока Берри снимала пальто, шапку и перчатки. Она повесила одежду на спинку стула перед его столом и села.

— У меня есть еще бокал, — мрачно буркнул он.

— Нет, спасибо.

— Вы уже завтракали?

— Я не очень голодна. Кроме того, мне не хотелось ни с кем разговаривать этим утром.

Стоунмен сделал глоток и повертел бокал в руках.

— Я не спал. Думаю, вы тоже.

Берри решила перейти к активным действиям.

— Как вам удалось перевести Гулби с «Брианы Хэлси» на этот корабль, а затем заменить капитана Дойла на посту капитана?

Стоунмен изучал свой напиток, выражение его лица было каменным и вполне соответствовало его фамилии[58], которая, как Берри теперь знала, была фальшивой.

— Как долго вы планировали убить его? — спросила Берри.

Он сделал еще один глоток и продолжил вглядываться в янтарный напиток. Затем ответил:

— Годы.

— Сьюзен П., — произнесла Берри с осторожностью. — Умершая дочь, о которой вы рассказывали Мэтью и мне. Вы говорили, что храните ее в своем сердце. Как ваше настоящее имя?

— Генри Парр. — Его запавшие глаза заблестели в свете каютного фонаря. — Да, мою дочь звали Сьюзен. Как вы догадались?

— Неважно. Суть в том, что я это сделала. Что вы искали, когда осматривали каюту Гулби и сдвинули его обувь? Не драгоценности, в этом я уверена. Тогда что?

— Мне плевать на драгоценности, — отмахнулся Парр. — Я просто был там. Смотрел. Оценивал вещи человека, которого собирался убить. Увидел ботинки и красивую одежду. Увидел дорогие пальто. Я подумал: «Этот человек застегивает пиджаки, как и ты, Генри. Точно так же обувается. Он такой же человек, как и ты, Генри. Ты действительно сможешь это сделать, когда придет время?». Я почти сказал себе: «Нет, пусть все идет, как идет. Пора оставить прошлое в прошлом». Но потом я подумал о том, что он вожделеет вас и продолжает в том же духе, что и раньше. Его было не остановить, что бы я ни делал. Я ведь говорил вашему жениху, что буду относиться к вам, как к собственной дочери. Так что… это нужно было сделать.

— Я могла бы позаботиться о себе, не убивая его, — дрожащим голосом сказала Берри.

— Дело не только в этом. — Парр одним глотком допил свой напиток и налил себе еще. — Дело было в нем самом. В его образе жизни. Вы спрашивали, как мне это удалось, и я вам расскажу. В судоходной компании, которую вы выбрали, три партнера.

— Ее выбрали для меня. Я не сама это сделала, — поправила его Берри.

— Хорошо. Выбрали для вас. Так вот, я — один из трех партнеров. Я состоятельный человек, просто не живу на широкую ногу. Люблю море и корабли больше всего на свете. Когда я увидел список пассажиров «Хэлси», я узнал его имя. Попросил бухгалтерию показать мне его счет, который он подписал. Итак, это был тот самый человек. Было несложно перевести его на этот корабль. Затем я попросил Томми Дойла направить «Леди Барбару» в Нью-Йорк. Я был капитаном за много лет до того, как пришел в судовую компанию. Сказал Томми, что соскучился по морю и хочу тряхнуть стариной. — Он поколебался, будто собирался с силами, затем продолжил: — Бутылка хорошего виски, стейк на ужин — и старина Томми согласился. — Парр оторвал взгляд от своего бокала. Его губы дрогнули в слабой мученической улыбке. — Все было проще простого.

— Я должна была догадаться, что это не ваш корабль, — сказала Берри. — Первую неделю в море вы постоянно бились головой о потолок. Если б это был ваш корабль, вы бы давно привыкли к высоте потолков. За шесть рейсов уж точно. Вы бы знали здесь каждый дюйм.

— Совершенно верно. Полагаю я… как бы выразился наш образованный джентльмен, выдал себя? Что ж, главная задача любого капитана — вызывать доверие у пассажиров и команды, так что я поступил по справедливости.

— Но скрыли свои истинные намерения. — Берри покачала головой. — Боже мой, капитан Стоунмен… то есть, Парр! Зачем же вам понадобилось совершать убийство?

Он откинулся на спинку кресла и какое-то время просто смотрел вверх.

— Когда он поднялся, я увидел свет его фонаря, — рассказал Парр. — Я был готов крутануть штурвал. Я знал, что это не займет много времени. То, чего я ждал четыре года… было совсем рядом. Я подошел к нему и сказал: «Я — отец Сьюзен Парр. Девушки, которую ты погубил. Ты не помнишь ее имени?». Он ответил: «Я знал многих Сьюзен». И улыбнулся… так мерзко. У меня с собой был страховочный штифт. Я ударил его по голове. Он упал. Фонарь разбился, часть полетела за борт. Возможно, он сразу умер, потому что он не шевелился, когда я поднял его тело. Крови не было. Я перевалил его за борт, и он исчез. Я вернулся к штурвалу, поправил его на несколько градусов. Позже я пытался отыскать записку, но решил, что он взял ее с собой. Если честно… мне было все равно.

Парр посмотрел на Берри своими покрасневшими глазами. Его лицо исказилось жуткой мукой, на которую было невыносимо смотреть.

— Теперь мне все равно, — повторил он. — Помогло ли это убийство вернуть мою Сьюзен к жизни? Принесло ли оно хоть какое-то облегчение? О, может быть, я просто спас какую-нибудь другую девушку от того, чтобы забеременеть и сгинуть на улицах. Может быть, я спас кого-то от прыжка с лондонского моста и утопления в Темзе, как это сделала моя Сьюзен пятого января 1700 года. Может, и так. Но, видите ли, мисс Григсби, Реджинальд Гулби не был настоящим злодеем в этой пьесе. Настоящий злодей в ней — я.

Он прервался, его голос дрогнул от одному ему известной боли.

— Перед тем, как убить Гулби, я убил собственную дочь. Ее погубило мое пренебрежение и мой гнев. Я отвернулся от нее, когда она нуждалась во мне больше всего. Убил ее, махнув рукой на «славного парня», который называл себя Роуди Реджи Гулби, торговца драгоценностями, который переключил свое внимание на подавальщицу в какой-то таверне и обещал ей безбедную жизнь. Я отплыл на следующем корабле, потому что был капитаном и потому что море значило для меня больше, чем моя девочка, попавшая в беду.

Парр слегка наклонился вперед, его глаза увлажнились от слез, на виске начала пульсировать жилка. Его рот открывался и закрывался, открывался и снова закрывался, как у задыхающейся рыбы, выброшенной на незнакомый жестокий берег.

— Моя жена умерла от лихорадки, когда Сьюзен была совсем маленькой, — сказал он. — Именно тогда я изменился. Захотел сбежать от мира. Я был суров с дочерью, заставил ее уйти из дома слишком рано и отправил в мир, где плавают акулы. Она была не готова к этому. Я не помог ей подготовиться. И когда она забеременела его ребенком, она умоляла меня позволить ей вернуться домой. Я же сказал, что ей придется плыть на своей лодке по реке, которую она сама открыла, потому что я — собирался уйти в море. Позже я узнал, что ребенок умер. Реджинальд Гулби не хотел иметь с моей дочкой ничего общего после того, как попортил ее. Она пошла ко дну… А как может молодая девушка не пойти ко дну, когда собственный отец отворачивается от нее? Может, она была слишком похожа на свою мать. Каждый раз, когда я смотрел на нее, меня будто били ножом в самое сердце. Но я был жесток. Я был… человеком из камня. Наверное, что-то у меня с Гулби было общим: я тоже ничего не мог поделать с тем, кем я был… или с тем, кем я стал. Я становился жестче и жестче, это было сильнее меня.

Дрожащая рука подняла бокал. Парр сделал глоток. Две слезинки медленно скатились по щекам капитана.

— Худшее из зол… — Он вздохнул и покачал головой. — Худшее из зол — это поворачиваться спиной к тому, кто тебя любит. Не слушать, не заботиться, когда тебя зовут на помощь. Когда ты им нужен, потому что больше у них никого нет. Она пыталась достучаться до меня. Видит Бог, она пыталась. Наверное, она просто устала от попыток.

Лицо снова исказилось болью.

— Мост… такой красивый ночью, со всеми этими навесными фонарями, — рассеянно произнес он. — Можно смотреть на него и верить, что он способен перенести тебя в лучший мир. Я… У меня всегда был корабль, которым я управлял, это был мой настоящий дом. А у Сьюзен не было дома, куда она могла бы вернуться. Вы знаете, что мою девочку похоронили на кладбище для нищих? И, черт возьми, ее просто обернули в старую изношенную парусину. Разумеется, я перевез тело на хорошее кладбище, установил памятник. Я чуть не сошел с ума, когда проделывал все это. В тот день я поклялся, что, если когда-нибудь найду Реджинальда Гулби, то позабочусь о том, чтобы он вспомнил мою девочку и поплатился за то, как с ней поступил. И вот его имя попало в список пассажиров.

Парр зажмурился и долго держал глаза закрытыми. Берри не решалась его перебивать. Когда он открыл глаза, из них вновь полились слезы.

— Может быть, если б он сказал, что помнит Сьюзен, я бы его не ударил. Не знаю. Но эта улыбка… — Лицо Парра на миг побагровело от гнева. — Для него моя Сьюзен была просто никем! В тот момент я понял, что не могу позволить ему продолжать топтать ногами эту землю. Легкость, с которой он сказал, что знал многих Сьюзен, ранила меня в самое сердце.

Он прикоснулся к губам и осушил бокал. Когда он продолжил рассказ, голос звучал напряженно и устало:

— Я сказал, что Гулби погубил мою девочку. Я не хотел признавать, что погубил ее первым. Никто в это мире не может жить без любви, заботы и дома. В этом мое зло, мисс Григсби. Да. Худшее из зол.

Он снова закрыл глаза, а когда открыл их, Берри рассмотрела в их глубине настоящий ад.

— Остальные… — надтреснуто пробормотал он. — Вы расскажете им?

— Я не стану. Но вы — должны.

— Я расскажу, — сказал он. — Сегодня вечером на камбузе.

Берри пришлось спросить еще кое-что.

— Этот разговор… грозит мне чем-нибудь? Я в опасности?

— Вы — нет, мисс. А вот я — да. Теперь, когда все сделано, я вижу, сколько человек находится на борту корабля и сколько из них готовы будут набросить петлю на мою шею. Или сбросить меня с той же скользкой палубы посреди ночи. Но я капитан и я несу ответственность за пассажиров и экипаж этого корабля. Полагаю, в Нью-Йорке тоже есть виселицы, и мне дадут до них добраться.

Берри встала. У нее защемило сердце, когда она увидела, как Парр наливает себе еще из бутылки.

— Остальные решат, что делать, когда мы доберемся до гавани. Вы ведь понимаете это, не так ли?

На его кривую вымученную улыбку было страшно смотреть.

— Как я уже сказал, теперь, когда все сделано… мне все равно.

— Мне очень жаль, — сказала Берри, не зная, что еще может ответить.

— Все уже в прошлом, — отозвался Парр.

Берри взяла свое пальто, шапку и перчатки. Пришло время предоставить капитана «Леди Барбары» самому грозному судье — собственной совести.

— Еще кое-что, мисс. — Парр открыл ящик стола и протянул ей фиолетовый бархатный мешочек. — Это ваше.

— Я не хочу его забирать.

— Я тоже. Но, думаю, Гулби хотел бы, чтобы это было у вас. А также все остальное, что лежит в его багаже в трюме. Из того, что вы мне рассказали, я понял, что вы, похоже, были его самым близким другом.

Берри поколебалась, но потом все же приняла мешочек из массивных рук капитана. Она вспомнила, как Гулби рассказывал, что большая часть его товаров находилась в багаже. Церковь Троицы была бы признательна за такое подношение.

Выходя из каюты капитана и прикрывая за собой дверь, Берри услышала прерывистый всхлип. Однако она не сомневалась, что после того, как Парр расскажет все сегодня вечером на камбузе, он выполнит свои обязанности и доставит корабль к месту назначения, как и подобает настоящему капитану.

Берри снова оделась потеплее и поднялась через кормовой люк на палубу, где встала у поручней правого борта недалеко от того места, где Роуди Реджи совершил свой последний прыжок. Она задумывалась о том, насколько на деле тонка грань между жизнью и смертью.

После раздумий Берри открыла мешочек и позволила драгоценным камням и серебряным браслетам упасть в море. Это было ее собственным обращением к Нептуну. Она просила о безопасности для Мэтью и для себя. Когда драгоценности исчезли под водой, она выпустила мешочек из рук и позволила ветру подхватить его.

До конца путешествия она будет просто еще одним пассажиром и уж точно не будет решать чужие проблемы. После того, как все уляжется, она будет настаивать на том, чтобы Генри Парра отдали под суд в Нью-Йорке. В остальном она собиралась коротать свои дни на судне, дожидаться завтраков, вечернего рома и времени на чтение. А также бесед со своими попутчиками, среди которых уже не будет Реджинальда Гулби.

Берри не сомневалась, что Мика Холлидей найдет в своем путешествии по колониям множество приключений, что Кой Чендлер построит солидное и важное здание, Диксоны найдут радость в своей нью-йоркской жизни, а Морган Стаут сохранит свою привязанность к эссенции орхидей. Она верила, что Хэмметты прекрасно проведут время с семьями своих детей, а Джессика Райнхарт найдет счастье в браке. И возможно, когда-нибудь напишет свой роман-загадку.

Берри задавалась вопросом, не появится ли в одном из ее романов когда-нибудь персонаж с ее именем. Потому что ей казалось, что под пером писателя человек может жить вечно. Но Берри не хотелось жить вечно… по крайней мере, без Мэтью.

Следующие несколько месяцев — возможно, год или целую вечность, — ей будет крайне сложно пережить, потому что она не будет знать, что происходит с Мэтью.

Тот сон, что ей приснился. Она все еще видела, как две фигуры — мужская и женская — с их причудливыми черно-рыжими головами приближаются к нему, будто для того, чтобы…

Чтобы что?

Погубить его?

Берри не верила в предчувствия, но если допустить, что они реальны, она бы решила, что эти две фигуры — некое предзнаменование будущего, и они таят в себе ужасную опасность, превосходящую любое злоключение, с которым Мэтью приходилось когда-либо сталкиваться.

Берри не хотела много думать об этом, ведь это изматывало ее, а сделать она ничего не могла. Она примет этот день таким, каков он есть, и будет верить, что судьба вернет ей Мэтью в целости и сохранности.

Берри посмотрела на небо.

В этот момент она испытала странную, непрошенную, почти неуместную радость. Она знала, что это будет длиться недолго, но хотела насладиться каждой секундой.

Солнце выходило из-за облаков.