— Пожалуйста, отойдите с моего пути, — сказала Берри, когда к ней вернулось самообладание. Она увидела, что Гулби держит в руках кукурузный пирог, который он явно взял со стола на камбузе и уже успел откусить кусок.

— Любовь всей моей жизни, — повторил Гулби, как будто не услышал требования Берри. — Моя жизнь начинается каждое утро, как только я взгляну на тебя, красавица. И вот ты здесь.

— Я попросила вас… — Она покачала головой и вздернула подбородок с вызовом. — Я сказала вам отойти с дороги.

— Я слышал, — ответил он, но с места не сдвинулся.

Берри посмотрела на него, как на противное насекомое, попавшееся на пути. Хотя назвать его обладателем отталкивающей внешности было не так уж и просто — многим женщинам Роуди Реджи мог показаться очень привлекательным. Берри предполагала, что ему около сорока лет. Он был подтянут и хорошо ухожен. У него были гладко расчесанные каштановые волосы, собранные в низкий хвост, схваченный черной лентой, подстриженные усы и козлиная бородка. Голубые глаза на остроносом лисьем лице глядели пронзительно и живо. Очевидно, его ювелирное дело процветало, потому что даже во время морского путешествия он носил стильные костюмы пастельных тонов с чистыми белыми рубашками с оборками, обычно более темным галстуком, расшитыми жилетами и коричневыми или черными ботинками из экзотической кожи. Проходя мимо него — к сожалению, на близком расстоянии, — Берри не раз улавливала приятный аромат мужского мыла или тоника для волос. Все эти джентльменские штрихи были вполне способны привлечь внимание дам. Но вместе с тем у него были шаловливые руки, стремящиеся ощупать то ладони, то шею, то грудь, то бёдра. Роуди Реджи использовал любую возможность, чтобы ненароком прикоснуться к женщине. Берри испытывала к нему отвращение и в течение последних двух недель стремилась избегать его изо всех сил, но на корабле длиной менее ста футов, это было проблематично.

И вот он здесь. Отказывается сдвинуться с места и с пошлым блеском в глазах откусывает очередной кусок кукурузного пирога.

— Вы мешаете мне позавтракать, — сказала Берри.

— В самом деле? Каким же образом?

— Таким, что меня от вас тошнит, и я теряю аппетит.

— Так ты, должно быть, еще не привыкла к корабельной качке, моя дорогая. Боже, у тебя такой чудесный румянец на щеках! Твой жених, наверное, полный идиот, раз позволил тебе путешествовать одной!

— Вы уже несколько раз делились со мной этим неверным наблюдением, — буркнула Берри.

— Верно. И каждый раз я говорю это все серьезнее. Я не спрашивал, соблюдая приличия… и все же чем этот молодой человек зарабатывает себе на жизнь?

Фраза «соблюдая приличия» чуть было не заставила Берри громко рассмеяться, но она сжала губы и подавила этот порыв. Она не видела необходимости обсуждать с этим кретином какие-либо свои дела или дела Мэтью, однако пренебрежительный тон заставил ее с вызовом сказать:

— Он — очень ответственный и умелый специалист по решению проблем. Он работает в агентстве, которое… решает проблемы людей. А теперь вы не могли бы удалиться?

— Решает проблемы? — протянул Роуди Реджи. — Хм! Как интересно! Хочешь сказать, он частенько сует нос в чужие тайны, скажем так, по долгу службы? Например, ищет потерянные предметы и все в таком духе?

— Он делает гораздо больше! — взвилась Берри, но заставила себя успокоиться. — Послушайте, мистер Гулби, я хочу успеть позавтракать этим утром. Если вы не отойдете, я…

— Я отойду, — ответил он, и Берри отметила, что его тон стал чуть менее игривым и более серьезным. — Я займу еще всего минуту. Хотел бы я, чтобы твой жених оказался сейчас с нами, чтобы решить проблему. По-моему, у нас на борту есть воришка.

— Воришка? — раздраженно нахмурилась Берри. — О чем вы говорите?

— Я говорю о том… — Он вдруг посмотрел мимо Берри в глубину коридора, обернулся, посмотрел себе за спину, и обвел взглядом все окружающее пространство. Он продолжил заговорщицким, приглушенным голосом: — Я говорю о том, что кто-то шнырял по моим покоям. Это было две ночи назад. Я вернулся с ужина и обнаружил, что мои ботинки кто-то трогал.

— Ваши… ботинки?

— Я ставлю свои четыре пары ботинок рядом со своей койкой. У меня привычка расставлять их ровно по прямой линии, я делаю так уже много лет. Так вот, вернувшись с ужина, я обнаружил свои ботинки в беспорядке. Они были сдвинуты достаточно, чтобы я это заметил. Я полагаю, кто-то на борту хочет украсть мои драгоценности.

У Берри сложилось ощущение, что Гулби ведет рассказ к кульминации, и до возможности распрощаться с ним осталось совсем немного. Однако удержаться от колкости она не смогла:

— О, так ваши ботинки, должно быть, еще не привыкли к корабельной качке.

— Это не повод для насмешек, — возразил Гулби. — Я думаю, кто-то мог решить, что я спрятал часть своих товаров в ботинках, и покопался в них своими неуклюжими руками. Кто бы это ни был, он не знает, что большая часть ценностей находится в моем багаже в трюме, а маленький мешочек я всегда ношу с собой в… ну… — Он сделал движение бедрами, обозначив главный предмет своей мужской гордости.

Ну конечно, где бы еще ты стал прятать ценности, — поморщившись, подумала Берри. Она догадывалась, как он собирается закончить свою хвастливую тираду, и ее щеки были готовы вспыхнуть докрасна, а язык — извергнуть огонь.

Но вместо продолжения Реджи заговорил с таким спокойствием и такой серьезностью, что Берри была ошеломлена. Таким она его никогда не видела.

— Я коротаю время в отсеке с занавешенными каютами, потому что потерял свою уединенную каюту на корабле, на котором должен был плыть в Нью-Йорк. Курьер из компании сообщил мне, что судно «Бриана Хэлси», к сожалению, переполнено, и я места себе не находил, потому что какая-то слабоумная богатая парочка перекупила мою каюту, заплатив за нее вдвое больше! И тогда в последнюю минуту появился мистер Морган Стаут, который, очевидно, произвел оплату после того, как мне забронировали место на этом судне. Интересно, не был ли он на борту «Хэлси» и не решил ли сбежать оттуда, когда узнал из списка пассажиров, что я поплыву на «Леди Барбаре»? Я действительно заметил, что мистер Стаут и мисс Райнхарт покинули камбуз в тот вечер раньше всех. Возможно, они даже работали вместе, чтобы ограбить меня. — Гулби приподнял брови. — Что бы на это сказал твой специалист по решению проблем?

— Он бы посоветовал вам воздержаться от вечерней порции рома, потому что он распаляет ваше воображение, — ответила Берри.

— Клянусь, воображение тут ни при чем! Мои ботинки кто-то трогал!

— Хорошо, — сказала Берри, решив ему подыграть. — Два дня назад? — Она задумалась. — Возможно, вы помните, что миссис Хэмметт в тот вечер неважно себя чувствовала, и ни ее, ни ее мужа не было на камбузе. А также мистер Чендлер вошел позже остальных. И, наконец, я припозднилась прийти на камбуз, потому что мне страшно сидеть за столом, когда на меня все время смотрит ваша похотливая физиономия. Я была последней, кто туда пришел. Но я могу поклясться на тысячах Библий, что мне даже в кошмарном сне не пришло бы в голову трогать ваши ботинки!

— Это очень, очень большие ботинки, — сказал он, и его губы вновь растянулись в сальной улыбке. Похоже, это выражение лица было такой же частью его гардероба, как сегодняшняя жилетка в серую клетку. Но в следующий момент, когда Берри уставилась на него леденящим взглядом, он вдруг потупился и опустил глаза. — Простите, — пробормотал он, резко переходя на более вежливое общение. — Просто это обрушилось на меня, и я ничего не могу поделать…

— С чем? С вашим непрекращающимся неподобающим поведением?

— Я таков, каков есть, мисс Григсби. — Он вздернул подбородок. — Я всегда был таким. Почему? Да кто же знает! Все, что знаю я, это то, что у меня есть власть придать женщине любую форму, какая мне заблагорассудится. У меня есть власть заманивать представительниц прекрасного пола в любое заведение, которое я выберу, и это вызывает у меня такое же привыкание, как тот дьявольский джин, который бушует в Англии[55]. Кажется, он называется «Белый бархат». Да, у меня есть эта власть. Но это также и власть надо мной самим. — В его глазах вдруг промелькнули искорки зарождающегося гнева. Он снова забыл о манерах и похотливо улыбнулся: — Ты думаешь, я высокого о себе мнения, не так ли, милая?

— Да. Слишком высокого для человека со столь ужасными манерами.

Гулби признал поражение.

— Виноват. Можно сказать, наказан и выпорот. — Он продемонстрировал очередную игривую улыбку. — А теперь… окажешь ли ты мне услугу, дорогая?

— Нет, — отрезала Берри.

— Небольшую услугу, — настаивал Гулби. — Твой Мэтью занимается решением проблем. Может, что-то из его умений передалось и тебе? Я припоминаю, что вы с ним провели какое-то время в твоей каюте перед тем, как мы покинули гавань. Так что у него были все шансы передать тебе… Что ж, я снова начинаю забываться. Держи со мной глаза широко открытыми, дорогая.

— Они открыты достаточно широко, чтобы наблюдать за каждой вашей попыткой к кому-нибудь притереться.

— Ух ты! — На его губах появилась улыбка, на этот раз немного натянутая. — Мы, как попутчики, должны признать, что понимаем друг друга, и отставить обиды в сторону. Я прошу тебя прикрыть мне спину.

Берри ожидала, что за этим последует очередная неуместная шутка, однако Гулби не пошел по грязному пути. Он сказал:

— Ты должна внимательно запоминать все, что услышишь и увидишь. Все, что может показаться тебе подозрительным. Вот и все, что от тебя требуется.

— Можете оставить свои требования при себе. Если вы предполагаете, что кто-то решил вас ограбить, вам следует сообщить капитану. А еще подумать над тем, чтобы перестать хвастаться стоимостью вашего товара.

— Мисс Григсби! — громко позвал кто-то, идущий по коридору за спиной Берри. — Этот так называемый джентльмен докучает вам?

Берри обернулась в тот момент, когда Дрейк Диксон подошел к ним.

— Ни в малейшей степени, сэр! — запротестовал Гулби. — У нас просто-напросто дружеская беседа.

— Вроде той, что у вас была с моей женой по поводу, как вы тогда выразились, очаровательного оттенка ее глаз? — Диксон был примерно на пять-шесть лет моложе Гулби, темноволосый и темнобородый. Во время путешествия он перестал бриться, так что борода успела отрасти до внушительных размеров. Его темно-карие, почти черные глаза стрелами пронзали Гулби, брови сходились к переносице над неоднократно сломанным носом.

Берри знала, что он не раз получал удары в лицо: Кара Диксон рассказала ей, что в молодости Дрейк участвовал в боксерских поединках, чтобы оплатить учебу в Королевской школе в Рочестере. К несчастью, эта деятельность была связана с азартными играми, и Дрейка уволили, но он поступил на работу в известную бухгалтерскую фирму в Ланкастере, стал ее главным служащим и теперь готовился открыть офис в Нью-Йорке. Кара сказала Берри, что они хотели снять домик в Англии (ведь Дрейк, безусловно, мог позволить себе такие расходы), однако в колониях сейчас много возможностей, и туда направляется множество деловых людей, посему они с мужем решили эти возможности не упускать. Им придется довольствоваться тем, что Кара называла «закрытыми поместьями». Каждое «поместье» представляло собой двухярусную кровать, небольшой письменный стол и стул, маленький столик для умывания — и все это примерно размером с наперсток.

Выражение лица Диксона было свирепым, но Роуди Реджи не дрогнул и не отшатнулся от него.

— Сэр, — елейно произнес он, — что оскорбительного в том, чтобы делать комплименты красивой женщине по поводу ее прекрасного цвета глаз? Редко можно увидеть такие ярко-голубые…

— Я могу сделать так, что вы долго будете наблюдать более глубокий синий оттенок, — прорычал Диксон, поднимая свой массивный кулак и демонстрируя его Гулби.

Берри решила вмешаться, прежде чем бывший боец отправит хулигана на тот свет.

— Мистер Гулби меня не беспокоил, — сказала она. — На самом деле, он просто шел своей дорогой. Не так ли? — Она одарила Гулби взглядом, который означал: «Если у вас есть хоть капля здравого смысла, уходите прямо сейчас».

Здравый смысл у этого человека действительно был.

— Прошу меня извинить, — кивнул он и с большой осторожностью протиснулся мимо. Впрочем, возможно, его здравый смысл затуманивала большая склонность к риску, потому что, сделав несколько шагов, он вдруг обернулся и сказал: — Мистер Диксон, что я могу поделать, если, когда я смотрю в глаза вашей дорогой жены, я переношусь в самые теплые и радостные дни лета? И там голубое утреннее небо и нежнейший ветерок, который на время уносит меня с этого холодного унылого корабля. Можно ли винить меня за то, что я оценил чудо Божьего творения: Он дал вашей Каре силу распространять тепло одним лишь взглядом! Боже мой, мистер Диксон! Как вы не понимаете, какой дар вы держите в кулаке… то есть, в руке!

Диксон повернулся к Берри.

— Скажите этому ослу, чтобы он убирался, прежде чем я решу, какую из своих рук сжать в кулак.

— Ухожу, ухожу! — воскликнул Гулби и направился вперед по коридору.

Диксон и Берри смотрели ему вслед, пока он не вошел в зону завешенных кают по левому борту корабля. После этого Диксон вздохнул и тихо пробормотал:

— У него дрянной язык и жуткие манеры, но насчет Кары он прав. И все же… я против того, чтобы он «случайно» касался ее бедер в узких коридорах. Это случалось слишком часто. Уверен, вы тоже страдаете от его навязчивого внимания.

— Так и есть. С другой стороны, здесь действительно узкие проходы.

— Что? Вы оправдываете это существо? — возмутился Диксон.

— Нет, просто констатирую факт. А сейчас… я умираю с голоду и хочу позавтракать, так что простите меня, но я предпочту любую еду обсуждению мистера Гулби.

— Абсолютно верное решение. И поскольку я ничего не люблю так, как плотный завтрак, я составлю вам компанию.

Диксон придержал для нее дверь камбуза, когда она вошла.

В помещении было благословенно тепло благодаря печи из красного кирпича, которой пользовался довольно раздражительный судовой повар-шотландец по фамилии МакКиг. Если его не отвлекали от работы, он был способен приготовить все, что угодно, дюжиной способов, включая его фирменное блюдо — овсяную кашу.

Камбуз казался мешаниной из сложенных друг на друга бочонков, кастрюль и сковородок, висящих на крючках, а также тарелок и чашек на полках. Все это умещалось в небольшом пространстве над столом и стульями, рассчитанными на шестерых. МакКиг передвигался по своему царству с грацией королевы. Он кивнул Берри и Диксону, когда они вошли, хотя его выпяченный подбородок и зловещий взгляд говорили: «Добро пожаловать, но не дай вам Бог встать у меня на пути».

За столом, завтракая жареным картофелем, красной фасолью и кукурузным пирогом с чашками кофе и дополнительными кружками подслащенного лаймового сока, сидели Мика Холлидей и Кой Чендлер. Первый — молодой рыжеволосый искатель приключений, а второй — коренастый широкоплечий мужчина лет пятидесяти с квадратной челюстью и светло-каштановыми волосами с сединой на висках.

Все пожелали друг другу доброго утра. Как только двое новоприбывших заняли свои места, МакКиг, как обычно, принес им еду и напитки.

— Может быть, нам подождать, пока к нам присоединится Кара? — спросила Берри у Диксона.

— Это займет некоторое время. Вы уже должны знать, что я встаю рано, а моя жена проводит полночи за чтением, а после не хочет вылезать из-под теплого одеяла чуть ли не до полудня.

Берри кивнула. Одним из приятных сюрпризов на борту «Леди Барбары» был обильный запас книг, и пассажиры развлекали себя, как могли, проводя время за чтением, играя в карты или в различные разновидности шашек.

— Такие уж они, женщины, — заметил Чендлер, чей голос был похож на скрежет пилы по камню. — Их трудно затащить в постель и трудно вытащить оттуда.

— Поосторожнее, сэр! — предупредил Холлидей, бросив быстрый взгляд на Берри. — У нас на борту уже есть один несносный хам!

— О, прошу прощения, мисс Григсби. — Глаза Чендлера под тяжелыми веками напомнили Берри глаза большой ящерицы, греющейся на камне. — Иногда мои лошади освобождаются до того, как я успеваю запереть дверь конюшни. Он был здесь всего несколько минут назад. Рассказывал о своем товаре и тому подобном. Показал нам с Микой несколько голубых сапфиров из того мешочка, который всегда носит с собой. Сказал, что они стоят по сто фунтов за штуку и ни пенсом меньше.

— Я рада, что пропустила эту демонстрацию, — сказала Берри, подумав, что Гулби был круглым дураком, раз продолжал хвастаться, подозревая при этом, что кто-то хочет его ограбить. Его павлинья манера буквально напрашивалась на ограбление.

Диксон покачал головой.

— Вероятно, это просто синие стекляшки. — Он отхлебнул немного горячего кофе. — Я не уверен, что такому человеку можно доверить продавать даже детские мячики, не говоря уже о драгоценных камнях. А вот и наша мисс Райнхарт! Доброе утро, мадам!

Дверь открылась, и на камбуз вошла Джессика Райнхарт. Она была стройной молодой женщиной, которой исполнилось двадцать четыре года через две недели после отплытия. Она рассказала об этом Берри во время одного из разговоров. Джессика всегда была элегантно одета, даже во время самых штормовых дней на море. У нее была персиковая кожа, пепельно-русые волосы, заколотые черепаховыми заколками, и прелестное лицо со слегка вздернутым носиком и серыми глазами, которые сегодня совпадали по цвету с океаном и сияли молодой энергией — ведь сегодня она была еще на день ближе к своему жениху в Нью-Йорке. Как Джессика поведала Берри, ее жениха звали Тимоти Бэтсон, и он был молодым адвокатом в офисе Дэвида Ларримора.

— Всем доброе утро, — ответила она и, приветственно кивнув МакКигу, заняла свое место за столом рядом с Берри. — Все хорошо спали?

— К счастью, мы с Карой выспались, — сказал Диксон. — В отличие от некоторых прошлых ночей.

Берри согласилась с этим, хоть и не произнесла ничего вслух. Иногда дни и ночи в Атлантическом океане были врагами для «Леди Барбары». Океан поднимал судно на волнах, пока ветер стонал и бился в снастях, а затем снова швырял корабль вниз с силой, которая заставляла пассажиров цепляться изо всех сил за все, что попадалось им под руки. Однако на прошлой неделе путешествие шло относительно гладко, только солнце казалось каким-то… незнакомым. Каждое утро, если кто-нибудь осмеливался выйти на палубу для опасной прогулки, этот бесстрашный исследователь обнаруживал, что корабль блестит от льда на перилах, креплениях и канатах, а члены экипажа усердно работали над тем, чтобы его сколоть.

МакКиг принес Джессике завтрак. Она поблагодарила его, а он, как обычно, только хмыкнул в ответ и вернулся к своей работе. Джессика сделала глоток кофе и съела ложку каши, после чего поинтересовалась:

— Он уже встал?

— Мы встретились с ним утром, — ответил Диксон, сразу понимая, о ком идет речь. — Он приставал к мисс Григсби и не давал ей пройти на камбуз.

— Не то чтобы приставал, — пожала плечами Берри. — На самом деле, он остановил меня, чтобы перемолвиться парой слов.

— Парой слов? — Джессика недоверчиво нахмурилась. — И что интересного он может сказать?

— Он был… — Берри замолчала, потому что поняла, что вот-вот раскроет чужую тайну. И неважно, насколько отвратительным ей казался Роуди Реджи, это было не в ее принципах. Она покачала головой. — Просто пожаловался на неудобство своего временного пристанища. Я посоветовала ему обсудить это с капитаном.

— Странно, что он заговорил об этом с вами, — послышался грубоватый голос Чендлера. — Не похоже на него.

— Вероятно, у него было намерение утянуть мисс Григсби в свою каюту, чтобы лично показать ей, что его беспокоит, — сказал Холлидей и сопроводил это заявление своей привычкой дергать себя за мочку правого уха, как будто это помогало ему яснее мыслить. — Этот джентльмен — лис, но он и близко не так умен, как о себе думает.

— Точно, — согласилась Берри, но предпочла не развивать эту тему.

Разговор, к счастью, перешел к постоянной проблеме, волнующей каждого моряка и пассажира на борту: погоде и тому, насколько холодно будет в конце февраля. Пока они обсуждали воспоминания Чендлера о бурном снегопаде на второй неделе марта, дверь камбуза снова открылась, и вошел самопровозглашенный импресарио ботанических лекарств Морган Стаут.

За последние недели Берри могла с уверенностью сказать кое-что о мистере Стауте: он не просто приходил куда-то — он прибывал. В фиолетовом костюме и винно-красном плаще, накинутом на огромные плечи, со своим огромным бочкообразным животом, на фоне остальных пассажиров он был подобен галеону на фоне шхун. Его голова была лысой, глаза — ярко-голубыми (холодными, в отличие от глаз Кары Диксон), подбородок напоминал деревянный таран, а щеки были, мягко говоря, упитанными. Берри подумала, что такая толстая шея, как у него, могла бы запросто выдержать две головы. В целом он был впечатляющим человеком. Особенно выделялся его голос. Когда он к кому-то обращался, это всегда звучало так, будто Морган Стаут считает всех вокруг тупицами, недостойными его присутствия.

Если бы Роуди Реджи был не столь вопиющим в своих выходках, остальные пассажиры дружно недолюбливали бы именно Моргана Стаута. Однако этого большого человека терпели молча. При этом Берри успела выяснить, что Стаут действительно обладает выдающимся умом и, очевидно, прочел сотни книг, ведь он рассказывал о цивилизации древних египтян так же легко, как о последних убийствах лондонских банд. Берри показалось, что у него ярко выраженный интерес к преступлениям… и чем они причудливее, тем лучше.

Мог ли у него быть интерес к краже драгоценностей? Это еще предстояло выяснить.

— Доброе утро, мистер Стаут, — поздоровался Холлидей, но здоровяк не соизволил ответить. Он сел на стул, который издал протестующий звук, похожий на мяуканье кошки, чей хвост угодил кому-то под ноги.

— Кофе! — прогремел заказ, который делался каждое утро примерно в одно и то же время. И каждое утро МакКиг бросал на Стаута взгляд с остротой шотландского клейморского меча[56], вонзаемого в живот, и не торопился исполнять заказ.

Холлидей сохранил дружелюбное выражение лица.

— Хорошо провели ночь, сэр?

Стаут перевел на молодого человека холодный взгляд и несколько неловких секунд сидел, уставившись на него, прежде чем сказать:

— Я нахожусь на борту корабля, который стонет и охает, как старик, которого мучает сам дьявол, а я втиснут в койку, которая придает мне форму, неизвестную жителям этой земли. Как, по-вашему, я мог хорошо провести ночь? — Из кармана пиджака он достал маленький голубой флакончик, откупорил его и поднес к носу. Его ноздри раздулись. — Ах! — воскликнул он. — Эссенция орхидей! Лекарство от нервов, паралича, несварения желудка, испорченного настроения и головных болей!

— Но, похоже, от раздражительности не помогает, — вынуждена была сказать Берри.

Стаут холодно взглянул на нее и выдавил из себя улыбку — такую тонкую, что ею можно было разрезать несколько сосисок МакКига.

— Помогает почти от всего, — буркнул он, — хотя против невежества, маскирующегося под дружеское общение, оно бесполезно.

Какой могла бы быть реакция на это веское замечание, так и осталось загадкой, потому что на камбуз вошел капитан Стоунмен, одетый в шерстяную шапку и теплое пальто. На его бороду налипли крупинки льда. Он сухо пожелал всем доброго утра, взял чашку кофе, отхлебнул немного и только после этого обратился к пассажирам:

— Я советую никому не выходить на палубу. Сегодня довольно сильный ветер. Я бы предостерег вас от подъема, хотя я и знаю, что некоторым из вас хочется подышать свежим воздухом. Если вы все-таки подниметесь, наденьте перчатки и держитесь за страховые канаты. Вы меня поняли? — Он дождался кивков и звуков согласия, а затем пристально посмотрел на Берри. — Мое слово — моя гарантия, — сказал он. — Я установил закон, как вы просили. Надеюсь, это принесет хоть какую-то пользу. — Он допил кофе, взял два куска кукурузного пирога и вышел.

— Установил закон? — переспросил Диксон, когда дверь закрылась. — Что это было?

— Я попросила капитана Стоунмена еще раз поговорить с мистером Гулби о его отвратительных манерах и пренебрежении к дамам на борту, — пояснила Берри. — Я не хочу прожить еще месяц, избегая мужских рук, распускаемых на каждом шагу.

— Это тянет на тост! — Диксон поднял кружку. — Кара будет рада это услышать! Но, будь моя воля, я бы отказался от любезностей и выбросил этот мешок с мусором за борт.

— Что ж, — вздохнула Берри, — поскольку «Леди Барбара» — корабль капитана Стоунмена, он должен обеспечивать соблюдение правил цивилизованного поведения. Будем надеяться, что с Гулби ему это удастся.

— Сомнительно, — проворчал Стаут. — Этот человек — отъявленный хам, и то, что заложено в его крови, изгнать невозможно.

На этой кислой ноте Берри закончила свой завтрак и покинула камбуз. В своей каюте она надела тяжелую меховую шубу, купленную в Лондоне на кровавые деньги Профессора Фэлла, кожаные перчатки и плотно прилегающую шерстяную шапочку. Она была полна решимости подняться на палубу и несколько минут подышать свежим воздухом. Не нужно было говорить, что сочетание запахов от людей, находящихся поблизости, поголовья коров, кур и свиней на борту, а также стойких ароматов ночных горшков — это не прогулка по Кенсингтонским садам. Оттого и возникла необходимость в нескольких чистых, пусть и морозных, вдохах. Стоило быть осторожной — палуба была ненадежной. Пусть вдоль перил тянулись страховочные канаты, за которые можно было ухватиться, на покрытых льдом досках все равно нужно было ходить осмотрительно, а держаться за канаты без перчаток было чревато обморожением.

На высоте переднего трапа она толкнула люк, и ветер почти тут же затолкал ее обратно. «Колкий» — было слишком мягким словом для его жестокой атаки. Тем не менее, никто не осмеливался проклинать ветер на парусном судне, потому что над ними были величественно расправленные полные паруса на высоких мачтах на фоне тусклого серого неба. Судно рассекало море, пронизанное зелеными нитями и белой пеной. «Леди Барбару» качало, волны бились о нос и поднимали туман, который превращался в блестящий лед, покрывающий все поверхности, но в действиях корабля не было ничего необычного, и они были гораздо менее грубыми, чем в другие штормовые дни.

Когда Берри вылезла из люка, она ухватилась за окрашенный в красный цвет канат по правому борту, который был прикреплен к поручням и тянулся по всей длине корабля. Гордясь своим с трудом обретенным равновесием в условиях неустойчивости моря, она прошла мимо дымохода камбуза, выступавшего над палубой до поручня правого борта в средней части судна.

Море и расстояние… Казалось, эта серость будет простираться вечно. Посмотрев направо, Берри смогла различить едва заметную тень фигуры рулевого за штурвалом корабля. Было бы разумно укутать его и надеть маску для лица, чтобы защитить от лютого холода.

Слева брызги, поднимающиеся над носовой частью корабля, были колкими, как иглы. Берри не смогла бы оставаться здесь слишком долго, но она была полна решимости наслаждаться чистым воздухом, пока может.

Роуди Реджи. Реджинальд Гулби.

Кто-то собирался украсть его драгоценности. По крайней мере, он так считал. Могло ли это быть правдой? Он действительно выглядел обеспокоенным тем, как его потревоженные ботинки стояли на полу. Но, опять же… что с того? Мужчина слишком много хвастался своими драгоценностями. Если здесь и есть кто-то, чьи руки алчут до чужих ценностей, он обязательно обратил бы свое внимание именно на Роуди Реджи.

В каком-то смысле Берри было даже жаль его. Он казался человеком, чья слабая натура просто не позволяла ему вести себя нормально. Он был…

Он худший из недугов, — подумала Берри.

И все же, он был человеком, которому очень сложно найти друзей.

Но ведь это было на его совести, разве не так?

Она вспомнила, как Гулби говорил: «Твой Мэтью занимается решением проблем. Может, что-то из его умений передалось и тебе?».

Это было просто смешно.

Однако она вдруг осознала, что с тех пор, как встретилась с Гулби возле камбуза, ее не одолевало беспокойство за Мэтью.

Ты должна внимательно запоминать все, что услышишь и увидишь. Все, что может показаться тебе подозрительным. Вот и все, что от тебя требуется.

Чтобы она — сделала хоть что-то для помощи Роуди Реджи? Это было просто немыслимо!

Или нет?

В конце концов, ее беспокойство о Мэтью не могло никому помочь. Оно лишь терзало ее саму, ее сердце и дух. А здесь… здесь перед ней стояла проблема, которая, возможно, заинтересовала бы даже Мэтью.

Да нет у него никаких проблем! Гулби все это выдумал!

Но… что, если это не так?

Берри стояла, подставив лицо ветру, пока море билось о корпус корабля, а весь мир состоял только из неба и воды.

До гавани еще долго, — подумала она. — Возможно, немного внимания к проблеме Роуди Реджи помогло бы ускорить путешествие, вне зависимости от того, воображает он своего грабителя или нет.

Время покажет.

Берри еще немного подышала холодным воздухом, а затем с прояснившейся головой вернулась к люку, подняла его и спустилась по трапу в мрачную глубину корабля.