– Почему именно сейчас, так внезапно?

– Внезапно? Прошло уже десять лет, – отвечая, я понимаю, что мама на самом деле имеет в виду: я вдруг принялся перебирать вещи, к которым никто не прикасался в течение последних десяти лет.

Сейчас выходные, и я в родительском доме, обыскиваю папину комнату в поисках хоть какой-нибудь зацепки, хоть какого-нибудь намека на то, о чем он, возможно, думал тогда. Думал ли он о смерти? Или, может быть, найдется свидетельство того, что он не думал о смерти…

Я придумываю для мамы какое-то расплывчатое оправдание.

– После того, как я на днях поговорил с этим Танабэ, мне просто захотелось прибраться в папиной комнате.

Она отвечает мне, что за последние десять лет ни разу туда не заходила.

Мы называли ее «папиной комнатой», но, в сущности, это просто гардеробная, которую немного переделали во время ремонта.

Я вспоминаю, как это было, и меня охватывает ностальгия.

Кажется, я тогда учился в средней школе, и папа вдруг начал говорить о том, что ему нужно личное пространство. «Я просто мечтаю о собственной комнате». Он был очень взволнован этим. Он сказал, что наш дом довольно старый, так что пора бы подумать о ремонте. Но мольбы крестьян, как правило, не воздействуют на знатных феодалов, и в лучшем случае они могут рассчитывать на какое-нибудь компромиссное решение. Мама, не допуская возражений, сказала, что мы должны потратить деньги, которые бы потребовал ремонт, на мое образование, и, если он так хочет собственную комнату, мы могли бы просто немного расширить и переоборудовать гардеробную в глубине дома. Папа восторженно хлопнул в ладоши: «Блестящая идея! И почему я сам до этого не додумался?»

Тогда, видя его поведение, я, помню, думал, что он ведет себя оппортунистически, но это было не совсем так. Строго говоря, оппортунизм предполагает отсутствие собственных твердых убеждений, умение оставаться гибким и подстраиваться под обстоятельства, выбирая направление, которое кажется наиболее выгодным. Однако в случае папы он был просто согласен с любым из вариантов, которые предлагала мама, подчиняясь ее мнению даже тогда, когда это ставило его в максимально невыгодное положение.

Например, когда они вместе смотрели по телевизору бейсбольный матч и судья засчитывал болл, а мама придиралась к этому: «Нет, как можно было дать болл, он же его пропустил!», то папа сразу ее поддерживал: «Да, серьезно, это же был страйк, как ни посмотри, бэттер пропустил мяч, проверь зрение, судья!» А если мама с сомнением добавляла: «Ну, я не знаю, может быть, все-таки был болл…», то папа тут же плавно менял свое мнение и говорил совершенно естественным тоном: «Да, точно, было очень близко, но мяч все-таки не попал в страйк-зону; может быть, он был на волосок от страйк-зоны…» Я видел, как подобное происходило бесчисленное множество раз.

Увидев, как я сейчас осматриваю папину комнату, мама, должно быть, почувствовала, что пришло время наконец после стольких лет привести ее в порядок. Она принесла большой пакет для мусора и сказала: «Выброси сюда все, что уже не стоит хранить». При этом не выказала и тени той бурной эмоциональной реакции, которая была у нее несколько лет назад, когда я в последний раз предлагал прибраться в папиной комнате.

Все идет довольно быстро. Поскольку это скорее просто большая гардеробная, нежели настоящая комната, на то, чтобы разобрать ее, не должно потребоваться слишком много времени. Я внимательно осматриваю содержимое полок и разделяю на то, что нужно обязательно сохранить, и то, от чего нужно избавиться.

Каждая вещь, которую я беру в руки, напоминает мне о каком-нибудь эпизоде из жизни с папой, вызывая легкий всплеск ностальгических чувств; затем я принимаю решение, что делать с этой вещью, вытаскиваю следующую, и на меня накатывает новая волна воспоминаний, снова и снова, и мне кажется, что в какой-то момент я не смогу продолжать эту работу, просто утонув в воспоминаниях. К счастью, этого не происходит, и у меня хватает сил разобрать все это. Бо́льшая часть вещей, находящихся в комнате у папы, – это непримечательные канцелярские принадлежности, образцы, принесенные им с работы, магниты и скрепки, документы. Ничего такого, что могло бы глубоко затронуть сердечные струны. В основном это просто всякая всячина.

Мне уже начинает казаться, что я ничего не добьюсь и все закончится обычной уборкой в комнате, когда вдруг нахожу это: за тяжелой картонной коробкой лежит бумажный пакет, по-видимому, спрятанный там специально. Я отодвигаю коробку в сторону и роюсь в пакете.

Первое, что я достаю из него, – это лист бумаги для рисования с рисунком, сделанным цветными мелками. На рисунке написано: «Спасибо, что заботишься о нас, папочка». Должно быть, это что-то, что нарисовал я, когда был маленьким. Не помню, как рисовал это, но, наверное, я подарил рисунок папе. И он сохранил его…

Затем я вытаскиваю три линованные тетради. На обложке каждой из них старательно выведен порядковый номер.

Я пролистываю их и вижу, что они исписаны папиным почерком. Строчки аккуратные, словно это конспекты к экзамену. Сначала я подумал, что это его записи, оставшиеся со студенческих времен, но, когда вчитываюсь повнимательнее, то вижу, что это не так.

Когда спрашиваешь: «Почему ты сердишься?» и получаешь ответ: «Я не сержусь», в действительности это означает: «Я сержусь».

Записи читаются как сборник афоризмов, но все это скорее больше похоже на практические инструкции, руководство к тому, как правильно вести себя в различных жизненных ситуациях. Папа работал в компании, занимающейся канцелярскими товарами, – возможно, это его заметки о том, как улаживать претензии клиентов. Но затем я читаю что-то вроде: «Всегда с энтузиазмом реагируй на все, что она говорит, но не переигрывай, иначе она может рассердиться из-за преувеличенной реакции» или «Независимо от вкуса еды, которую она приготовила, всегда ешь с видимым удовольствием» – и понимаю, что это свод правил общения с одним конкретным человеком. Вне всяких сомнений, с мамой. Это всё советы и хитрости, как правильно вести себя с ней. Есть даже страницы с блок-схемами, на которых в мельчайших деталях показано, как она реагировала на то, что говорил и делал папа.

Я знал, что папа всегда беспокоился о мамином настроении, но никогда не мог бы себе представить, что он провел настоящее научное исследование, если это вообще можно назвать наукой.

Подумать только…

Я представляю, как папа наблюдает за выражением маминого лица, пока она моет посуду; или как он возвращается домой посреди ночи как раз в тот самый момент, когда я встал, чтобы пойти в туалет, и он тут же весь напрягся и принялся извиняться, потому что, очевидно, решил, что это мама, а не я; или как он набивал рот маминой стряпней и нелепо распинался о том, как это фантастически вкусно.

Помню, я все время думал, что ему не нужно было так сильно стараться. Я до сих пор так думаю. Затем снова разворачиваю рисунок цветными мелками. «Спасибо, что заботишься о нас, папочка…»

Проходит несколько мгновений, прежде чем я осознаю, что плачу. Это немного странно, потому что одновременно с этим я улыбаюсь. Я даже не чувствовал, что собираюсь заплакать, но слезы продолжают неудержимо течь по моим щекам.

Несмотря на то что мои глаза затуманены слезами, я продолжаю читать написанное в тетрадях, время от времени разражаясь искренним смехом. Меня не оставляют мысли о том, как сильно я хочу вновь увидеть его. Я даже ловлю себя на мысли, что прошло уже слишком много времени с тех пор, как мы виделись с ним в последний раз, и это служит для меня доказательством, что я действительно не до конца смирился с тем фактом, что его больше нет.

Возвращаюсь к бумажному пакету, смотрю, нет ли там еще чего-нибудь стоящего. На дне лежит рекламная листовка нового парка развлечений под названием «Кидз Парк». Должно быть, он планировал как-нибудь туда со мной пойти.

Последнее, что я достаю, – это маленький конверт, похожий на те конверты, в которых приходит свидетельство о браке или, может быть, о разводе. Когда я открываю его, из него выскальзывает ключ.

«В те времена папа арендовал какой-то склад?..»

Закончив разбирать его вещи, я отношу мешок с мусором вниз, на первый этаж, где меня ждет мама, и задаю ей этот вопрос.

– Склад? – Она морщит лоб, пытаясь вспомнить.

Конечно, я мог бы просто сказать ей, что нашел ключ, но мне не хотелось бы, чтобы у нее разыгралось воображение и она снова начала думать, что, возможно, папа все-таки изменял ей и это ключ от квартиры его любовницы.

– Ну, я просто подумал, что нашел там не так уж много существенного, а я однажды видел у папы какой-то приз, но его не было в комнате, так что мне стало интересно, где бы он мог быть. – Это довольно неуклюжая и нелепая ложь. Из всех ценностей, которые я мог бы упомянуть, почему мне пришел в голову именно приз? Я ни разу не видел в нашем доме ничего подобного.

– Приз? Приз за что?

– Хм… не могу вспомнить…

Вероятно, гран-при «Самый выдающийся муж-подкаблучник».

– Но, полагаю, у папы не было ни склада, ни отдельной квартиры, ничего такого, правильно?

– Отдельная квартира? Откуда бы у нас взялись такие деньги? – Но, как только мама это произносит, она, кажется, что-то вспоминает. – О, подожди-ка… – У нее такой вид, будто она завороженно смотрит на пылинки, плавающие в лучах света. – Вообще-то теперь, когда ты упомянул об этом…

– Да?

– Это было для тебя, Кацуми.

– Для меня? – Я никак не ожидал, что это будет иметь какое-то отношение ко мне.

– Когда ты сказал, что хочешь жить отдельно.

– А-а, да, припоминаю…

Это я хорошо помню. Проучившись некоторое время в университете, я начал уставать от долгой дороги на занятия и обычно возвращался домой поздно вечером, так что начал подумывать о том, чтобы обзавестись собственным жильем, и обсуждал это со своими родителями. Благодаря подработке я накопил денег и как раз собирался всерьез заняться поисками квартиры, когда умер папа. После этого мне показалось неправильным съезжать и оставлять маму одну.

– Твой отец действительно вложил в это много усилий.

– Во что именно?

– В то, чтобы найти тебе хорошее место для жилья.

– С каких это пор он начал что-то смыслить в недвижимости? – Когда я слышу свой голос, произносящий эти слова, у меня возникает смутное воспоминание о том, что я говорил папе что-то подобное незадолго до его смерти.

Жук-носорог

– Кацуми, в каком районе ты бы хотел поселиться? – спрашиваю я своего сына, когда тот спускается по лестнице на первый этаж. Он выглядит сонным.

– А?.. О чем ты?

– Вчера вечером ты снова поздно вернулся домой. Разве ты не говорил об этом сам буквально на днях? Что дорога домой занимает у тебя много времени. И это правда, мы живем довольно далеко от твоего университета. Ты действительно даже не можешь задержаться допоздна со своими друзьями.

– Ну, зато, когда мне не хочется тусоваться, у меня всегда есть оправдание, что нужно успеть на последнюю электричку.

– Я подумал, что мог бы помочь тебе подыскать подходящее место.

– Какое, например?

– Квартиру в отдельном доме или в кондоминиуме.

– Папа, с каких пор ты начал разбираться в недвижимости?

Кацуми, должно быть, думает, что я просто дурачусь. Он уже слушает меня вполуха.

Но я вполне серьезен. Конечно, мне было бы очень грустно видеть, как мой сын переезжает от нас, но, покуда он все еще живет с нами в одном городе, нам будет нетрудно встретиться. Было бы еще более огорчительно думать, что Кацуми мог бы остаться жить в этом доме со своими родителями навсегда. Когда-нибудь он должен от нас съехать, чтобы начать свою жизнь, и сейчас, похоже, для этого представилась хорошая возможность.

– Ему так необходимо съезжать от нас? Но почему? – Моя жена воспротивилась переезду Кацуми, когда я заговорил с ней об этом. – Разве он не может просто продолжать ездить в университет отсюда?

– Конечно, может, хотя это и занимает слишком много времени. Но когда-нибудь ему придется съехать. Лучше, чтобы это случилось, пока он учится в университете, чем когда получит свою первую постоянную работу. Сейчас у него будет больше времени, чтобы привыкнуть к самостоятельной жизни.

– Вот как…

Это правда – я не был до конца уверен в том, что это единственно верный поступок с его стороны. Но Кацуми должен сам решать, как он хочет прожить свою жизнь. Дело скорее в том, что сам я в его возрасте хотел во что бы то ни стало спрятаться в безопасном месте, где-нибудь подальше от родительского дома.

…Прошло два дня с тех пор, как я столкнулся лицом к лицу с Наномурой в универмаге на ночном дежурстве. Ночном дежурстве с кухонным ножом. После этого эпизода я связался по телефону с врачом.

– Я больше не выполняю операций, – сказал я ему.

– Почему так?

– Потому, что я так решил.

Я и прежде бесчисленное количество раз озвучивал ему это пожелание, но никогда не делал этого так решительно, как в этот раз.

Врач, как обычно, несколько мгновений молчал, а затем сказал не свойственным ему серьезным тоном:

– Вот как.

На этот раз он ничего не добавил о том, что мне нужно поработать еще немного, прежде чем я уйду на пенсию. Думаю, он вспомнил поговорку о том, что даже у Будды можно попросить прощения всего трижды, и действительно понял, что нет смысла вновь в своей обычной бесстрастной манере объяснять мне, почему я должен продолжать работать.

Раньше я всегда беспокоился о том, что может случиться с моей семьей, поэтому соглашался с тем, чего он хотел. Но на этот раз все было по-другому.

«Если вы хотите уйти на пенсию, вы должны накопить больше денег». Врач повторял мне это множество раз, но только сейчас я наконец понял, что мне не нужно было его слушать. У нас существовали деловые отношения, не более того. Мы были в них равноправны.

И имелись другие варианты действий, кроме тех, которые он предлагал.

Я видел в утреннем шоу сюжет о комике, который хотел порвать со своим продюсерским агентством, но им не удалось договориться, и все это вылилось в целое судебное разбирательство. С точки зрения продюсерского агентства это было, должно быть, весьма болезненно – они взяли безымянного исполнителя и потратили время и деньги, чтобы помочь ему прославиться, а теперь, когда комик добился успеха, он решил уйти и оставить их ни с чем. Но у нас с врачом-посредником ситуация совсем иная.

Я не пытаюсь начать сольную карьеру или наняться на работу к кому-то еще. Я просто хочу уйти. И, в отличие от нового молодого таланта или нового сотрудника, я зарабатывал для врача деньги начиная с моего самого первого задания. Он говорил мне, что в меня были сделаны крупные инвестиции, и я принимал это объяснение как должное. Но, когда размышлял об этом, я никак не мог понять, в чем могли заключаться эти инвестиции.

* * *

– Пожарный выход находится прямо там.

Агент по недвижимости, чье имя настолько непримечательно, что с таким же успехом его могли бы звать просто Риелтор-сан, возвращает меня к действительности.

Я поднимаю взгляд. Мы находимся в открытом коридоре многоквартирного дома. Он показывает мне здание, построенное лет тридцать назад, с довольно привлекательным внешним видом, правда, закрытое от солнечных лучей другими домами и потому не очень светлое. С другой стороны, арендная плата в этом районе невысокая.

Я прохожу в дверь, которую он придерживает для меня открытой, и оказываюсь в прихожей квартиры.

– Вы подумываете о переезде?

Риелтору-сану на вид слегка за тридцать. Задавая вопрос, он просматривает анкету с моими данными.

– Все зависит от того, удастся ли подыскать хорошее место. На самом деле это для моего сына. Он хочет попробовать жить самостоятельно. Сейчас учится в университете.

Я говорю ему, где находится университет, и он отвечает:

– Это немного далековато отсюда.

– Думаете, туда будет трудно добираться?

– Ну, не невозможно. В конце концов, планета круглая… – Риелтор-сан, похоже, думает, что он очень остроумно шутит, но планета может сколько угодно быть идеально круглой, и вы все равно можете двигаться в совершенно неправильном направлении и никогда не попасть туда, куда направляетесь.

Я не представляю, как ему ответить, чтобы это не выглядело невежливым.

Место не то чтобы отличное, но и не плохое, хотя минусов больше, чем плюсов, и, хотя я мог бы быть доволен тем, что низкая цена в значительной мере компенсирует эти минусы, трудно представить, что Кацуми будет искренне благодарить меня, когда впервые увидит это здание.

Я вспоминаю, что однажды сказала моя жена: «Знаешь, я не ищу особой похвалы за то, что делаю. За мою работу по дому или за старания для родительского комитета. Но если я буду делать все это и кто-то примет это как должное, то мне будет что сказать по этому поводу».

Я не думаю, что Кацуми легкомысленно предполагает, что все родители покупают квартиры для своих детей, которые хотят от них съехать, но, если он не выкажет благодарности и не будет выглядеть счастливым по этому поводу, мне будет немного грустно. Впрочем, мне также будет неловко, если он начнет притворяться, будто пришел в восторг от нового места для жилья.

– Есть что-нибудь немного ближе к месту его учебы?

– К сожалению, в таком случае арендная плата повысится. Если ваш сын собирается жить один, то я, наверное, предложил бы студию.

– Да, это так, но, возможно, время от времени я буду его навещать и оставаться на ночь.

Он быстро оглядывает меня с ног до головы и, кажется, собирается что-то сказать, но молчит. Я пожимаю плечами, как бы поощряя его продолжать наш разговор.

– Это не рассердило бы вашего сына? – Он смеется. – Молодежь такое не любит.

– Возможно. Но я не собираюсь часто его навещать. Только в случае чрезвычайной ситуации.

– Чрезвычайной ситуации? Часто ли подобное случается в сфере вашей деятельности? – Он бросает взгляд в заполненные документы с информацией обо мне.

– Я работаю в отделе продаж в компании, которая занимается канцелярскими товарами.

– Итак, в случае чрезвычайной ситуации, возникшей с механическим карандашом?..

– Или с ластиком.

Он хмурится.

– Это на случай, если вы поссоритесь с вашей женой и вам нужно будет где-то переждать?

– Именно, – говорю я, хотя обычно мы с женой по-крупному не ссоримся.

Для всех биологических видов характерна конкуренция внутри групп, но когда иерархия определена, никакой борьбы не происходит. Однажды я слышал это утверждение. Смысл борьбы в том, чтобы установить иерархию, соперничать за власть, застолбить за собой главенствующую позицию. Даже не принимая во внимание, что может чувствовать или думать по этому поводу моя жена, в моем сердце и разуме эта иерархия раз и навсегда установлена. Так что нам нет необходимости бороться. Когда я говорю «чрезвычайная ситуация», я думаю о том, что за мной придет кто-то, кто собирается вывести меня из игры. Мне нужно иметь возможность перевезти свою семью в безопасное место. Но я не могу сказать об этом Риелтору-сану.

– Есть еще кое-что, – говорит тот.

– И что же это? – спрашиваю я.

– Если не так страшно, что арендная плата будет немного выше, то устроит ли вас что-нибудь… как бы это сказать… нечто, за чем не очень внимательно присматривают?

– Не очень внимательно присматривают?

– Или, вернее сказать, у этого здания хороший управляющий, но надзор там… скажем так… гибкий.

Что ж, если какие-нибудь наемные бандиты приблизятся к моей жене и сыну, дело примет жестокий оборот. И если это будет здание, где управляющий сует свой нос во все дела жильцов, мне будет трудно сделать то, что нужно.

– Вы имеете в виду, например, пожилого управляющего, который плохо слышит и как бы немного не в себе? – Когда я говорю это, мне становится жаль, что в это дело может оказаться втянут какой-нибудь невинный пожилой человек, поэтому я быстро добавляю: – Но который при этом также довольно неприятный и даже жутковатый?..

– Не могу сказать, что у меня есть на примете что-то такое, чтобы показать вам прямо сейчас, но я могу посмотреть. И вы же говорили, что сегодня у вас не так много времени, чтобы осмотреть все варианты, верно?

У меня больше нет времени на осмотр квартир, потому что меня вызвал врач. Вчера я получил от него сообщение с требованием немедленно явиться на осмотр.

«Возможно, ты не торопишься, как он этого хотел бы, но все равно идешь, потому что он вызвал тебя. Если ты все равно собираешься выйти из игры и прекратить с ним работу, просто проигнорируй его!»

Если где-то есть зрители, наблюдающие за моей жизнью, то, без сомнения, именно это они мне сейчас кричат со своих мест на трибунах. Кричат: что бы ни делал, я никогда не смогу оставить эту работу в прошлом. Но так легко кричать со зрительских мест о том, что и как, по вашему мнению, нужно делать правильно… Для человека на поле это совсем не так просто. И после долгих размышлений я делаю то, что считаю правильным.

После того как нам не удастся договориться, я ожидаю, что врач попытается убрать меня и мою семью. Ему нужно будет продемонстрировать всем остальным профессионалам, с которыми он заключает контракты, что, если они попытаются уйти, это произойдет и с ними.

Мне нужно заставить его думать, что мы еще не достигли точки окончательного разрыва. Что мы всё еще ведем наши переговоры.

– Вы не изменили своего намерения прекратить лечение? – говорит врач, поворачиваясь ко мне и глядя мне прямо в глаза.

– Нет, я думаю, что нет. Я считаю, что если буду продолжать, это повредит нам обоим.

– Нам обоим?

– Компании, которые держат в своем штате сотрудников, не проявляющих энтузиазма, в конечном итоге приобретают плохую репутацию.

– Это меня не волнует.

Верно – даже если они и не проявляют особенного энтузиазма, все равно выполняют свою работу, когда это необходимо. Именно так и обстоит дело со мной. Врач это знает. Пока он будет продолжать давать мне задания, он будет получать прибыль, как рыбак, использующий бакланов для ловли рыбы.

– Хорошо, пусть так. Но я выхожу из игры.

– Но, чтобы сделать это, вы должны…

– Нет. Мне все равно. Я больше этим не занимаюсь.

Врач отвечает не сразу. Подобный обмен репликами происходил между нами так много раз – как у супругов, которые многие годы угрожают друг другу разводом.

«Должен ли я убрать его прямо сейчас?»

Часть меня именно так и думает. Зрители на своих зрительских трибунах – если предположить, что они там есть и наблюдают за происходящим, – вероятно, тоже считают, что я должен это сделать.

В смотровой нет никого, кроме нас двоих. Мы сидим лицами друг к другу, наши колени почти соприкасаются. Даже не имея в руках оружия, я могу придумать более десятка способов покончить с ним – и я нисколько не преувеличиваю. Я подумал именно это, когда пришел сюда в самый первый раз.

Но все не так просто.

– Если со мной что-нибудь случится… – сказал мне врач во время той нашей первой встречи (обычно он говорит медицинскими терминами, используя названия симптомов и методов лечения в качестве кода, но в тот раз его речь была предельно ясна). – Вы не сможете сбежать из этого кабинета. Дверь смотровой будет заблокирована, главный выход из клиники также будет заблокирован.

Затем он объяснил, что помещения клиники заполнятся ядовитым газом, который убьет всех, включая весь персонал и всех пациентов, которые на тот момент будут находиться в здании. Иными словами, если с ним что-нибудь случится, он заберет с собой всех остальных.

А это значит, что, если я хочу убрать его, мне нужно каким-то образом заставить его покинуть клинику. Но он почти никогда этого не делает. Как будто его ноги пустили корни, вросшие в пол кабинета. Возможно, его удастся как-нибудь выманить, но если он отсюда выйдет, то будет начеку.

– Тогда, если я правильно понимаю, Миякэ-сан, вы хотели бы прекратить свое лечение.

– Как я уже давно говорил.

– Вы же понимаете, что, если сделаете так, это приведет к серьезному повреждению организма, причем не только злокачественных элементов, но и доброкачественных клеточных структур.

Он говорит о том, что причинит вред моей семье.

– А вы не можете просто точно определить злокачественную ткань? Медицинская наука на сегодняшний день достаточно развита. Может быть, у вас в распоряжении имеется какая-нибудь новейшая прорывная хирургическая процедура?

– Такой процедуры не существует.

– Могу я попросить немного времени, чтобы все обдумать?

– Разумеется. Пожалуйста, обдумайте это очень тщательно.

И вот мы снова здесь, ведем все тот же разговор, что и в течение многих лет до этого. Он думает, что, угрожая моей семье, сможет держать меня на крючке вечно, не давая выйти из игры.

– Как только соберусь с мыслями, я свяжусь с вами.

– У меня есть много операций, которые я могу вам порекомендовать.

Я выхожу из смотровой. Вместо того чтобы воспользоваться лифтом, как я обычно делаю, спускаюсь по лестнице, хотя это менее удобно. У меня просто плохое предчувствие. У врача было такое же бесстрастное выражение лица, как и всегда, но он, казалось, избегал со мной зрительного контакта.

Выйдя из здания, я, как всегда, ловлю такси, чтобы вернуться в свой офис.

Водитель говорит мне, что впереди авария, поэтому он собирается поехать в объезд, и я не возражаю.

На перекрестке он поворачивает налево, затем на следующем – направо. В этот момент на мой телефон приходит текстовое сообщение.

Это от женщины с моей основной работы, офис-менеджера. Я читаю сообщение и вижу, что оно личного характера, что несколько меня обескураживает. Должно быть, она прислала его случайно. Это логичный вывод, потому что мы никогда не были особенно близки, а сама она производит впечатление человека, который совершает изрядное количество ошибок из-за своей невнимательности.

«Наверное, вы хотели отправить это кому-то другому», – пишу я в ответ, но как раз в тот самый момент, когда собираюсь нажать «Отправить», замечаю, что звук автомобильного двигателя изменился. Мы с пугающей скоростью едем все быстрее и быстрее – настолько, что я задаюсь вопросом, не потерял ли водитель сознание. Я смотрю в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться.

Он бодрствует и пристально смотрит на дорогу впереди. Намеренно увеличивая скорость.

Перед моими глазами короткой вспышкой появляется лицо врача.

Похоже, водитель собирается во что-то врезаться.

Я почти всегда ловлю такси прямо перед зданием, где располагается клиника. Этот водитель, должно быть, был заранее предупрежден об этом.

Салон машины разделен прозрачной перегородкой, отделяющей передние сиденья от задних. Я откидываюсь назад и изо всех сил упираюсь ногами, стараясь продавить этот прозрачный экран. Водитель резко выворачивает руль. Я протягиваю руку вперед и хватаю его за шею. Нет времени, и на самом деле нет причин сдерживаться – я сжимаю его шею так сильно, как только могу, пытаясь сломать позвонки.

Он убирает ногу с педали газа, но машина не сбавляет скорость. Через лобовое стекло я вижу здания, выстроившиеся вдоль улицы. По тротуару идет пешеход. Это молодая женщина. Я изо всех сил тянусь, чтобы дотянуться до руля с заднего сиденья, и ухитряюсь дернуть его один раз, заставляя машину свернуть и избежать столкновения с женщиной. Но у меня не получается избежать столкновения со столбом.

Я группируюсь, сворачиваясь калачиком на заднем сиденье, пытаясь свести возможные травмы к минимуму. Если моя шея будет сломана, то все кончено. Я поворачиваюсь спиной к водительскому сиденью.

Затем происходит столкновение. Меня отбрасывает в сторону водительского сиденья, которое в достаточной мере поглощает импульс удара. Я слышу, как срабатывает подушка безопасности. Такси врезается в столб под углом и, описав полукруг, врезается в стену ближайшего здания. От удара меня отбрасывает в сторону, к двери машины, как тряпичную куклу. Голову пронзает боль. Я слышу, как разбивается лобовое стекло.

Машина наконец останавливается. Мне повезло, что я могу двигаться и что могу открыть дверь. Вылезаю из разбитой, дымящейся машины и стараюсь отойти от нее подальше.

Такое ощущение, что вибрации от аварии все еще сотрясают меня изнутри. Но если это всё, то я довольно легко отделался.

Так, значит, врач решил избавиться от меня… Или, может быть, это было просто предупреждение? Возможно, он думает, что если подобное покушение прикончит меня, то я все равно не нужен ему как профессионал…

Что бы это ни было, ясно, что он не шутит.

Из здания выбегают люди – вероятно, чтобы посмотреть, что это были за шум и грохот. Толпа жужжит, как потревоженное гнездо шершней. Я проталкиваюсь через людей.

На соседней боковой улочке кто-то вдруг окликает меня:

– Извините, эй, с вами всё в порядке?

Я оборачиваюсь и вижу ту самую женщину, которую мы едва не сбили. Она выглядит взволнованной. Затем я замечаю в ее руке нож. Она бросается на меня, делая выпады. Моя голова раскалывается от боли после удара о дверь машины, но я все еще могу двигаться быстрее, чем она…

Кацуми

– Так, значит, вот этот ключ? Я думаю, мы сможем узнать, от чего он. Возможно. Я не уверен на сто процентов, но, вероятно, получится.

Он одет в деловой костюм, и у него веселое лицо, с которого как будто постоянно не сходит улыбка. Учитывая, что я – клиент, его манера общения и общее отношение представляют собой нечто среднее между формально вежливыми и чересчур фамильярными, но он кажется таким жизнерадостным, что его поведение меня не раздражает.

Я хотел выяснить, что за дверь открывает ключ, который я нашел в папиной комнате, поэтому решил расспросить об этом нескольких слесарей и агентов по недвижимости. Я каждый раз начинал с осторожного вопроса: «Ведь нет никакого способа узнать нечто подобное, не так ли?» И, как и следовало ожидать, все они отвечали, что нет, действительно подобную информацию получить невозможно. Как раз в тот момент, когда я уже был на грани того, чтобы сдаться, один слесарь сказал мне: «Послушайте, пусть только это останется между нами, но есть один парень, который собирает и хранит записи об изготовлении ключей. У него довольно подробная база данных».

– Это информация, которую вам разрешено собирать?

Он улыбнулся, увидев мое потрясенное лицо:

– Разумеется, нет.

Итак, похоже, этот улыбчивый парень хранит у себя нелегальную базу данных ключей.

Слесарь, который рассказал мне о нем, должно быть, сжалился надо мной, когда я поделился с ним, что пытаюсь выяснить, для чего нужен этот ключ, который я нашел в комнате моего отца, погибшего в результате самоубийства.

– Вы не производите впечатления человека, который замышляет что-то дурное, – сказал он.

Я удивился его доверчивости, но в то же время был искренне ему благодарен.

Вот как я познакомился с этим парнем, дружелюбным молодым человеком, который выглядит так, как если б кто-то взял фотомодель из глянцевого журнала и на пару баллов снизил привлекательность его внешности, чтобы он больше походил на обычного человека.

– Я полагаю, это ключ от какой-то квартиры?..

Вспоминая, как десять лет назад я говорил родителям о том, что хочу иметь собственное жилье, я думаю, что, возможно, этот ключ открывает дверь какого-нибудь дома или квартиры в кондоминиуме, которую папа решил снять для меня.

– Возможно, да, – вслух рассуждает парень. – Готов поспорить, что так оно и есть. Я возьму его и сверю со своей базой данных. Даже если не найдем конкретный замок, для которого он предназначен, мы, вероятно, сможем определить, где именно он был изготовлен, а вы могли бы использовать эту информацию в качестве отправной точки в своих поисках.

– Вы сможете сразу сказать?

Он пристально смотрит на меня.

– Как вы думаете, насколько быстро может работать компьютер?

Мне вдруг становится неловко. Не задел ли я каким-либо образом его чувства?

– Я не знаю. А насколько быстро?

– Вот и я не знаю. – Его взгляд спокоен, как стоячая вода. Похоже, он нисколько не сердится.

* * *

– Может быть, твоему отцу нужно было место, где он мог спрятаться от всех? Убежище?.. – говорит моя жена Маю за ужином.

– Убежище?

– Ну, говорят же, что мужчины иногда хотят побыть в одиночестве.

– Человек, который сказал это, вероятно, был мужчиной, которому хотелось побыть одному.

Честно говоря, я думаю, что женщины тоже иногда хотят побыть одни.

Рядом с Маю сидит наш сын, полностью поглощенный тем, что происходит на экране телевизора; его рот набит едой, которую он не жует.

– Эй, давай жуй, приятель, – говорю ему я.

Он делает одно, затем второе жевательное движение, после чего снова застывает.

– Но да, на самом деле папа всегда был так осторожен с мамой, что вполне логично предположить: время от времени он хотел передышки.

– И это несмотря на то, что твоя мама всегда такая милая?

– Ты же знаешь, как это иногда бывает между супругами.

На мой взгляд, папа явно был слишком робок и нерешителен в общении с мамой. Но не было похоже на то, чтобы она им командовала. На самом деле они довольно хорошо ладили.

– Что ты лучше всего помнишь о своем отце?

– С чего ты вдруг спрашиваешь?

– Просто любопытно. Ты же знаешь, я выросла без отца.

– Хм, дай-ка подумать…

– Чему ты улыбаешься?

Я понимаю, что улыбаюсь пришедшему на ум воспоминанию.

– Однажды утром я проснулся, а папа лежал во дворе без сознания, одетый во что-то такое, что выглядело так… так, будто он только что вернулся из космоса.

– У твоего отца что, был космический скафандр?

– В нашем саду появилось гигантское гнездо шершней…

Папа встал в четыре или в пять утра – в любом случае еще до восхода солнца – по какой-то причине весь взвинченный и полный решимости разобраться с гнездом до того, как проснемся мы с мамой. Он вступил в бой с шершнями, вооруженный купленным в магазине спреем. По крайней мере, именно такую историю я услышал позже. К тому времени как я встал, дело было сделано. Размокшее от жидкого инсектицида и развалившееся гнездо валялось на земле, и повсюду лежали кучки мертвых шершней. Папа сказал, что его из-за этого мучало чувство вины, и, похоже, он был совершенно серьезен. Должно быть, он был страшно измучен и сильно перегрелся под всеми этими слоями лыжной одежды и натянутым поверх них пуховиком, которые использовал для защиты, потому что весь последующий день провел лежа. И я почти уверен, что помню, как мама отругала его за то, что он так перестарался и подверг свое здоровье опасности.

Когда я думаю об этом сейчас, понимаю, что папа сделал все, чтобы защитить нас, а мы даже не подозревали, что он это делает.

Я замечаю, что Дайки слез со своего стула и теперь стоит рядом со мной. Я вопросительно смотрю на него, и Маю говорит: «Думаю, он испугался», указывая на телевизор. Там идет аниме, и на экране под тревожную музыку появляется призрак.

Я сажаю его к себе на колени и говорю: «Не бойся, папа с тобой». Я говорю это искренне, а не просто пытаюсь заставить его почувствовать себя лучше с помощью шаблонных фраз. Произнося эти слова, я чувствую, как они идут из глубины моей души.

Меня переполняет желание защитить его от всего пугающего, от всего странного и бессмысленного, с чем ему суждено столкнуться в жизни. В то же время я понимаю, что невозможно идти по жизни и избегать всего, что расстраивает или с чем трудно иметь дело.

«Постарайся сделать все, что в твоих силах, приятель», – мысленно подбадриваю я своего сына, и мне приходит в голову, что я тоже все еще пытаюсь делать все, что в моих силах. Чувствую, как на моем лице сама собой появляется меланхоличная улыбка. Папа тоже старался изо всех сил. Я помню, как рисовал для него цветными мелками. «Спасибо, что заботишься о нас, папочка».

– Ты помнишь, о чем вы с отцом говорили в последний раз?

– А, что?

– О чем был ваш последний разговор перед тем, как он скончался?

– А-а, ну… – В течение последних десяти лет я задавался одним и тем же вопросом. Папа просто спрыгнул с крыши здания, без предупреждения, без какого-либо намека на то, что собирался свести счеты с жизнью. Возможно ли было такое, что на самом деле он сказал или сделал нечто, что могло бы дать мне некоторое представление о том, что должно было произойти в скором времени?.. – Ты знаешь, это даже забавно. Я правда не помню. Чем больше пытаюсь вспомнить, тем больше мне кажется, будто я… что ли, пытаюсь выкопать что-то из песка, но чем больше я копаю, тем глубже оно погружается.

– Ты правда не помнишь?

– Думаю, что нет.

Но в тот самый момент, как я произношу эти слова, меня вдруг осеняет. Как будто из ямы в песке, которую я копаю и копаю вот уже больше десяти лет, от малейшего прикосновения вдруг начинает бить чистый бурлящий родник.

…Было утро. Я спустился со второго этажа, а папа в гостиной снимал крышку с пластикового стаканчика, в котором был пудинг, или мороженое, или какой-то другой десерт.

– Не возражаешь, если я возьму это? – спросил он. А потом неопределенно поинтересовался: – Как у тебя дела?

Я дал такой же неопределенный ответ:

– Прекрасно, как всегда. – И добавил: – Мне кажется, мама хотела это съесть.

Он уже начал есть этот пудинг или мороженое – и тут весь скривился:

– О-о, как же так…

– Да ладно, это не так уж важно.

– Нет, это очень важно, – возразил папа, явно не на шутку обеспокоенный. – Позже я куплю ей другой.

Так это и был наш последний разговор? «Спустя десять лет я наконец вспомнил…» Я рассказываю об этом Маю.

– На самом деле не было ничего особенного, самый обычный разговор. – Я стараюсь говорить с улыбкой, но на самом деле искренне рад, что это воспоминание ко мне вернулось.

– Если твой отец сказал, что собирается купить для нее еще один стаканчик с десертом, кажется очень странным, что он спрыгнул с крыши здания, так и не купив пудинг или что там было, – говорит моя жена.

Не всегда есть какая-то логическая цепочка действий, которая ведет к самоубийству. Иногда это просто случается, и всё. Я годами твердил себе, что именно так и было с папой, но после того, что услышал от юного Танабэ, я совсем в этом не уверен.

– Ты права. Это странно.

– И это было последнее, что вы сказали друг другу?

– Да, все случилось в тот же день. Мне кажется, возможно, после этого мы могли поговорить о чем-то еще, но я больше ничего не могу вспомнить.

Возможно, когда пройдет еще немного времени, всплывут и другие воспоминания, подобно тому, как это произошло сейчас. Может быть, я вспомню, о чем еще мы говорили…

Глядя сверху вниз на макушку Дайки, я представляю себя сидящим на коленях у собственного отца. Ничего удивительного в том, что я не могу четко этого вспомнить.

– Тебе звонят, – говорит Маю, и я опускаю взгляд на свой телефон. Незнакомый токийский номер. Я собираюсь просто проигнорировать его, но потом мне приходит в голову, что это может быть как-то связано с ключом.

Это не оно, но близко: звонит врач, к которому я ходил на днях. Я не в восторге от его звонка. У меня такое чувство, будто он звонит мне, чтобы сообщить какие-то плохие результаты анализов.

– Я звоню по поводу вашего отца.

– Да, здравствуйте. Извините, пожалуйста, что заявился тогда без предупреждения. – Я поворачиваюсь к Маю и пытаюсь жестом показать, что это врач, но единственный жест, который я могу придумать для слова «врач» – это сымитировать прослушивание сердцебиения с помощью стетоскопа. Она кивает с отсутствующим выражением лица, так что я не могу понять, насколько мне удалось передать то, что я пытался.

– Кажется, один человек из персонала клиники кое-что вспомнил о вашем отце.

– Одна из медсестер?

– У него была некоторая неудовлетворенность своей работой, которая побудила его искать врача, который мог бы ему помочь.

Это довольно странная формулировка, и он говорит уклончиво, что, я полагаю, больше связано с неприкосновенностью частной жизни пациента, чем с тем фактом, что это произошло десять лет назад.

– Это было что-то психосоматическое?

– Он сказал, что хотел бы также получить направление к специалисту по внутренним болезням.

– Могу ли я поговорить с этим сотрудником?

– Да, – голос врача холоден. – А вам удалось узнать что-нибудь еще о своем отце?

– Немного, – отвечаю я. Ключ. Врач больше ничего не говорит, и внезапно мне становится не по себе. – Совсем чуть-чуть, – добавляю я. – Я бы не сказал, что это такое уж значительное открытие…

– Но вы что-то нашли?

– Да, в папиной комнате. – Я не уверен насчет того, как много мне следует ему рассказать. Я даже не знаю, от чего этот ключ, поэтому оставляю свой ответ незаконченным. Кто знает, может быть, этот ключ все-таки окажется в конце концов ключом от квартиры его тайной возлюбленной. Шансы на это невелики, но едва ли они равняются нулю, и если б я просто взял и рассказал об этом всем окружающим, уверен, папа был бы этому не рад.

Врач сообщил мне, что клиника не принимает пациентов по средам во второй половине дня, так что это было бы самое подходящее время для моего визита.

Я проверяю свое расписание, говорю ему, что приду в назначенное время, и отключаюсь.

Когда я рассказываю Маю о звонке, она говорит с сомнением:

– Твой отец был недоволен своей работой? – Склоняет набок голову. – По правде сказать, он не произвел на меня впечатление такого человека.

– Ты же даже никогда с ним не встречалась, – говорю я со смехом.

– Да, что ж, это верно… – Она кивает, затем морщит лоб. – Слушай, а что это был за жест, который ты показал мне, когда разговаривал по телефону, как будто нажимал на все кнопки торгового автомата разом?

Жук-носорог

Управляющий произносит свои слова с пафосом, словно это его коронная фраза: «Если я умру, то ничего не смогу гарантировать».

Он, конечно, стар, но кажется крепко сложенным и сообразительным, и уж точно не похож на того, кто собирается умереть в ближайшее время. Лицо у него все в морщинах, но на щеках заметен румянец.

Риелтор-сан сделал все, как и обещал, – нашел квартиру, которая очень близка к тому, что я ищу.

– Я не вмешиваюсь ни в какие дела арендаторов, – говорит управляющий с улыбкой. – Я живу здесь же, в задней комнате на первом этаже, но, пока нет серьезных беспорядков, держусь в стороне.

– Что, если в одной из квартир кто-то будет заниматься профессиональной борьбой?

– Они могут хоть в футбол играть, мне все равно. Хотя на пятом этаже жил парень, который занимался какой-то экспериментальной готовкой, и что-то там взорвалось.

– О, я это помню, – говорит Риелтор-сан таким тоном, словно вспоминает об этом с ностальгией. Я начинаю думать, что он, как и управляющий, довольно странный персонаж. – Любопытно, действительно ли он готовил еду…

– Кто знает, может быть, он занимался химией… Что бы это ни было, взрыв был громким! Сработала пожарная сигнализация, она орала как сумасшедшая, потом приехали пожарные с их сиренами; в общем, был настоящий переполох.

– Значит, для вас самое главное, чтобы люди не шумели? – спрашиваю я.

– Мне бы не хотелось, чтобы люди были настолько шумными. Но в целом, как уже сказал, я держусь в стороне от чужих дел.

– Полагаю, если кто-то взорвет свою комнату, он не получит обратно свой страховой депозит.

– Изначально это здание было целиком кондоминиумом. Однако сейчас оно состарилось, и не так уж много первоначальных собственников квартир всё еще здесь живут. Многие из них сдают квартиры в аренду. У меня тоже есть несколько квартир для сдачи, хотя сейчас все они пустуют. Если у вас есть деньги, я с удовольствием продал бы вам одну из них.

– Есть ли особенный смысл в том, чтобы именно покупать, а не снимать квартиру?

– Если купите, вам не придется потом возвращать ее обратно.

– А в собственной квартире я смогу экспериментировать с готовкой?

– До тех пор, пока вы ничего не взорвете.

Он производит впечатление старого солдата, все еще продолжающего свою службу. Предложенная квартира находится в приличном состоянии. Она была отремонтирована несколько лет назад, и, учитывая, как давно было построено здание, оно также не кажется обветшалым или старомодным.

– Не думаю, что моему сыну было бы на что жаловаться, живя здесь.

– Хотите купить квартиру для своего сына? В наши дни родители действительно балуют своих детей…

– Эта квартира также станет безопасной тихой гаванью для меня самого. Я могу спрятаться здесь, если понадобится.

– Это может рассердить вашего сына, – замечает Риелтор-сан.

– Да ну, он просто должен сказать парню: «Послушай, как ты думаешь, кто купил для тебя это место?» – говорит управляющий. – Хорошо иметь место, где можно переждать бурю. Может начаться ядерная война или экологический коллапс, кто знает…

– Вы так думаете? – спрашивает агент по недвижимости.

– Время от времени Бог нажимает на кнопку перезагрузки. Это что-то вроде уборки, избавление от ненужных вещей. Со временем твоя комната заполняется хламом, ты все это разом выбрасываешь и начинаешь жизнь сначала. Затем все снова накапливается, и ситуация вновь выходит из-под контроля. Одна и та же история, повторяющаяся с незапамятных времен.

– Богу нужно научиться лучше организовывать свое личное пространство, – говорю я, но в моей голове сейчас крутится только одно слово: «ПЕРЕЗАГРУЗКА». Я смываю все свои преступления, стираю все, что сделал, начинаю новую жизнь с чистого листа. «ПЕРЕЗАГРУЗКА» кажется волшебным словом. В то же время другая часть меня твердит с суровым осуждением: «С чего ты взял, что это возможно? Почему у тебя должно получиться перезагрузить свою жизнь, если ни у кого другого это никогда не получалось? Чем ты заслужил такой шанс?»

– Ну, что скажете? Вы хотите ее купить? – Управляющий вопросительно смотрит на меня.

– А вы сами хотите ее продать? – уточняет Риелтор-сан.

– Я продам ее или сдам в аренду – в зависимости от того, что вы решите.

– Допустим, если я куплю ее сегодня, возможно ли, чтобы я переехал в нее уже завтра?

Риелтор говорит, что обычно оформление всех документов и переезд занимают около месяца. Именно это я и предполагал. Но, к счастью, управляющий более оптимистичен.

– Если мы говорим не о кредите, я могу подготовить для вас все очень быстро. Как я уже сказал вам, у меня несколько квартир на продажу, так что я могу сам разобраться со всеми необходимыми бумагами.

Очевидно, управляющий сам тоже занимается недвижимостью. Риелтор представил нас друг другу, но теперь, когда дело сделано, управляющий говорит, что он может сам позаботиться обо всех финансовых вопросах и о регистрации собственности.

– Я буду на связи, – говорю я ему.

Он ухмыляется и отвечает, что люди, которые так говорят, обычно в конечном итоге не выходят на связь.

* * *

– Носорог, миленький, твой менеджер слишком эмоциональный!

Я беседую с владелицей одного заведения, в которое заехал по дороге домой. Это магазин порножурналов под названием «Момо» [33]. Женщину, которая в нем заправляет, тоже все называют Момо. Ее тело напоминает мне резиновый мяч, и она всегда носит полупрозрачное нижнее белье, виднеющееся под откровенной одеждой. Я понятия не имею, как долго она занимается этим бизнесом, но, когда я только начинал, все говорили мне: «Если тебе нужна информация, обращайся к Момо». И это было чистой правдой – она, похоже, действительно в курсе всех слухов подпольного мира.

– Он не мой менеджер, он мой врач. И я не думаю, что он вообще может поддаваться эмоциям. Этот человек скорее похож на один из медицинских приборов в его кабинете.

– Может быть, так это выглядит снаружи, но внутри совсем другая история, ты уж мне поверь. Врачи, как правило, очень высокомерны и не выказывают своих эмоций.

– Это стереотип.

– Конечно, может быть и так. Но, знаешь, если вы инвестируете в игрока или в сотрудника, а потом он вдруг решает от вас уйти – что ж, пожалуй, вы будете этому не слишком рады.

– Значит, вот как он на это смотрит, да?

– Как бы ты себя почувствовал, если б вдруг ни с того ни с сего твоя жена сказала, что хочет с тобой расстаться?

– Мне бы это ни капельки не понравилось.

Момо от души смеется.

– Ну, верно же? Когда происходит подобное, люди теряют самообладание. Больше никаких логических переговоров. Все, о чем они могут думать, – это о том, как победить другую сторону, как отомстить, как заставить партнера страдать; и если они гибнут, то хотят, чтобы другой человек погиб вместе с ними.

– Но я действительно не вижу, чтобы этот врач так волновался.

– Да, может быть, и так, – соглашается Момо. – Но он же устроил тебе несчастный случай с этим такси, верно? Это точно не поступок человека, который трезво мыслит и ведет себя осмотрительно.

– Это точно. Дошло до того, что, когда мой агент по недвижимости передавал мне какие-то документы, я забеспокоился, что он может внезапно напасть на меня.

– Ты правда собираешься отойти от дел?

– Таков план.

– И ты думаешь, что сможешь это сделать?

Я внимательно смотрю на нее. Готов поспорить, что она знакома с бесчисленным множеством профессионалов – строго говоря, их можно, конечно, сосчитать, но в любом случае она должна знать почти всех в этом бизнесе – каковы их характеры и какие задания они выполняли, как они выигрывали и как проигрывали. И она, вероятно, видела или, по крайней мере, слышала о многих, кто, как и я, пытался уйти на покой.

– Ты хочешь сказать, что трудно разорвать связи с преступным миром?

– Нет, нет, кое-что более важное. Вспомни все задания, за которые ты брался, все, что ты делал. Все это были очень плохие поступки, я в этом уверена. Ты отбирал чужие вещи, ты забирал чужие жизни. И ты действительно думаешь, что человек может просто смыть свое прошлое, нажав кнопку «Перезагрузка» и начав жизнь сначала?

Ее слова поражают меня точно в самое больное место. Я едва не застонал вслух – я не преувеличиваю, но мне удается сдержаться.

Когда я думаю о том, скольких людей убил, сколько жизней разрушил, я не могу не понимать с убийственной ясностью, что все это невозможно просто стереть и забыть. Я не имею права делать подобное после всех страданий, которые причинил другим.

– Я понимаю – тот, кто сбился с пути и запутался, не может передумать и начать все сначала. – Каким-то образом мне удается сформулировать и произнести эти слова.

– Большинство сбившихся с пути людей могут это сделать, но не вы, ребята. Если, предположим, у кого-то было бы минус сто баллов в карме, он, пожалуй, смог бы исправить свое положение и добиться успеха, но у вас-то, ребята, у каждого где-то по минус пятьдесят тысяч!

– Минус пятьдесят тысяч…

Так много, что даже не имеет смысла считать, все равно собьешься со счета. «Так что никакой перезагрузки, верно?»

– Думаю, они на тебя сильно злятся.

Я даже не спрашиваю, кто именно.

– Подумай о том, что бы ты почувствовал, если б кто-то пришел убить твоего сына из-за денег.

– Тогда лучше б ему иметь еще больше минусовых баллов, чем какие-то пятьдесят тысяч, – рычу я. Но понимаю, что стоит мне представить подобное, как от одного этого я впаду в ярость, так что я останавливаю себя. – Как ты думаешь, Момо, что я должен делать?

– Откуда мне знать? – Момо снова смеется. – Поищи в интернете или задай вопрос на форуме. В любом случае твой менеджер, похоже, просто вне себя, так что я бы в первую очередь побеспокоилась о твоей семье.

– Он знает, что я сделаю, если он тронет мою семью.

– Но если он так сильно расстроен, неизвестно, как он поступит. – Она, должно быть, видит мое беспокойство и добавляет: – Осторожность не помешает, понимаешь? Это может оказаться гораздо хуже, чем было с водителем такси.

– Да. Стоило мне выйти из того такси, как на меня набросилась девушка с ножом… – У меня не было с ней особых проблем, но верно и то, что я этого не ожидал. – Есть вообще какие-нибудь хорошие идеи? Я не говорю о том, что хочу искупить свои преступления. Но я ищу способ не дать врачу добраться до моей семьи и причинить им вред.

Момо скрещивает на груди руки и делает такое лицо, какое сделала бы маленькая девочка, изображающая, что она напряженно думает. Она молчит, и я молчу, ожидая ее ответа. Затем мне на телефон приходит сообщение.

– Плохие новости? – интересуется Момо. – У тебя такое испуганное лицо…

– Это моя жена. Она хочет, чтобы я купил немного картофельного крахмала по дороге домой. Вспомнила, что забыла его взять. Когда она спешит, то иногда что-нибудь забывает.

Момо тяжело вздыхает, но трудно сказать, что это – насмешка или выражение искреннего восхищения.

– Итак… мы не знаем, что твой менеджер собирается делать дальше, но, возможно, все, что ты можешь сейчас сделать, – это приобрести себе какую-нибудь страховку.

– Что, например?

– Например, если ты скажешь ему, что, если с тобой что-нибудь случится, всем средствам массовой информации будет разослано письмо, разоблачающее его.

– Это могло бы сработать.

– Или, к примеру, ты мог бы сказать ему, что, если что-нибудь плохое случится с твоей семьей, ты распространишь о нем какие-нибудь грязные слухи, которые его погубят.

– Что ж, это тоже лучше, чем ничего.

– Правда ведь? Этот парень, твой менеджер, – ветеран бизнеса, но он не может продолжать в том же духе вечно.

– Хотя, нужно признать, он занимается этим уже долгое время.

С тех пор, как я впервые встретил его в своей юности, мне всегда казалось, что врач занимал значимое место в иерархии преступного мира.

– Ты ведь знаешь первые строки «Повести о доме Тайра» [34]?

– Месяцы и дни – путники вечности, и сменяющиеся годы – тоже странники?

– Да нет же, это «По тропинкам Севера» Басё [35]. Ладно, неважно. Суть в том, что никто не может быть на вершине вечно. Раньше главным боссом мафии был Тэрахара, но он ушел. То же самое случилось с Минэгиси. Звезды хит-парада постоянно сменяются. Самый могущественный босс в конце концов превращается в немощного старика и уходит, уступая место другим.

– Иными словами, ты хочешь сказать, что, если я хочу уйти на покой, я должен сначала дождаться, когда он уйдет на покой?

«И, кстати, волнуют ли кого-нибудь сегодня хит-парады?»

– Разве ты больше не хочешь работать?

– Хватит с меня насилия. Я не хочу больше никого убивать.

– Подобное можно ожидать услышать от какого-нибудь мальчишки, только-только вступившего в игру, но не от тебя…

– Наверное, у меня только сейчас наступил пубертатный период. – Говоря это, я пытаюсь привести в порядок свои мысли. – У тебя есть что-нибудь на этого врача? Что-нибудь такое, что он предпочел бы сохранить в тайне? Как ты и сказала, мне нужно что-нибудь, что я мог бы использовать, чтобы держать его на коротком поводке.

– Ничего такого на ум не приходит. Но ты уверен, что тебе действительно что-то нужно?

– А разве нет?

– Чем менее конкретна твоя угроза, тем больше она заставит работать его воображение и тем осторожнее он будет себя вести. Просто намекни ему, что у тебя есть на него что-то по-настоящему плохое. Кстати говоря, а что, если ты кого-нибудь себе наймешь? Кого-нибудь, кто мог бы его вывести из игры?

– Если мне будет так нужно, я просто могу сделать это сам.

Но, опять же, я не могу ничего с ним сделать, пока он сидит в своем кабинете, а он почти никогда не покидает клинику. Я объясняю это Момо.

– Тогда тебе просто придется выманить его на улицу. Ты сам мог бы стать приманкой.

– Как?

– Ну откуда мне знать… Тебе придется придумать самому. Но если тебе все-таки удастся его выманить, он, вероятно, будет особенно настороже, так что лучше всего попросить действовать другого профессионала, как только представится такая возможность.

– У меня такое чувство, будто ты настойчиво пытаешься мне кого-то прорекламировать, – замечаю я.

Это правда похоже на то, что она навязывает мне всевозможные товары, чтобы попытаться получить гонорар за подбор наилучшего варианта.

– Эй, я просто пытаюсь тебе помочь! Кроме того, если я сведу тебя с кем-нибудь, это вовсе не значит, что я с этого что-то получу.

– Итак, у тебя есть какие-нибудь рекомендации?

– К сожалению, большинство парней, которые мне нравились, мертвы. Цикада. Лимон и Мандарин.

– Надеюсь, что я тебе не нравлюсь. – Я говорю это в шутку, но в то же мгновение могу практически видеть мою смерть, которая делает мне шаг навстречу.

Моя собственная смерть. Вот один из путей, которым можно все это закончить. Отчего-то это кажется более реальным, чем когда-либо прежде.

– Я умру. – Я ловлю себя на том, что произношу это вслух.

– Ого, это еще что такое?

– Не только я, но все рано или поздно умирают.

– Ну да, конечно, с этим не поспоришь…

– Да. Я должен умереть.

– Нет, серьезно, почему ты так говоришь?.. Слушай, а как насчет Асагао? Он хорош. Кодовое имя – Толкатель.

– Он вообще существует?

– Не сомневайся, существует.

Это профессионал, который толкает людей под едущие машины и поезда. Метод на первый взгляд не слишком надежный и должен бы привести к тому, чтобы Толкателя быстро поймали, но тот предположительно занимается этим уже долгое время. Значит, он, должно быть, очень хорош.

– Это могло бы сработать.

Я полагаю, что было бы возможно выманить врача из клиники и обманом заставить его перейти улицу.

– Я не могу для тебя все это устроить. Тебе придется самому иметь с ним дело, – говорит мне Момо, а затем делится подробностями того, как я могу связаться с этим Асагао. Я никогда и представить себе не мог, что сам буду нанимать профессионала. – Если ты действительно собрался воевать и хочешь победить, нужно заранее все продумать и вложить в это все силы. Не перекладывай всю работу на другого профессионала. Возможно, ты тоже сможешь что-нибудь сделать.

– Я знаю.

В конце концов, единственный, на кого ты действительно можешь положиться, – это всегда только ты сам. И если ты сделал все, что было в твоих силах, но это не помогло, тебе остается лишь смириться с поражением.

– Но береги себя, миленький, – говорит Момо с улыбкой. – Знаешь же, что ты мне нравишься.

Именно в этот момент я понимаю, что ничто из моих планов не сработает. Я помню, как моя жена всегда говорила Кацуми: «Просто делай все, что в твоих силах. Люди могут делать только то, что они могут делать. Все остальное – за пределами их возможностей».

И она совершенно права.

Кацуми

– Я нашел ключ в комнате моего отца, – говорю я врачу, сидящему напротив меня в смотровой.

Мне немного неловко за то, что я рассказываю ему об этом, хотя я даже маме еще не рассказывал, – но когда он задал мне вопрос, я почувствовал, как на меня как будто навалилось огромное давление, вынуждающее меня отвечать ему честно.

Когда я попросил его рассказать подробнее о том, что за психологические проблемы обнаружились у папы десять лет назад, врач пригласил меня зайти в клинику. По его словам, клиника не принимает пациентов по средам во второй половине дня. Когда он сообщал об этом, его голос был довольно мягким, однако я также отметил про себя тот факт, что он не хотел встретиться в любое другое время. Мне, впрочем, было несложно уйти с работы пораньше и зайти к нему. Однако, когда я пришел, а медсестры, которая помнила папу, там не оказалось, я был несколько раздосадован.

На самом деле именно она была тем человеком, с которым я пришел поговорить, и если б врач предупредил меня заранее, что ее не будет на месте, он сэкономил бы мне время на поездку. Я максимально тактично, не выказывая своего раздражения, сообщил ему об этом, но, возможно, мне следовало все же вставить одну-две колкости, потому что врач, похоже, был вполне доволен тем, как все сложилось, и просто сказал мне:

– Она не могла сегодня прийти. – И затем, ничего не добавив к этому, перешел к делу: – Вы сказали, что нашли что-то касающееся вашего отца?

Верно, я уже упоминал об этом в нашем телефонном разговоре. И вот теперь рассказываю ему о ключе, который нашел в папиной комнате.

– От чего этот ключ?

– У меня есть кое-кто, кто занимается выяснением этого. Я предполагаю, что это какая-то квартира.

– Квартира?

– Да, вот такой ключ. – Я достаю свой телефон и показываю ему фотографию.

Сам ключ сейчас находится у парня, который ищет его для меня в базе, но на всякий случай я его сфотографировал, и вот теперь, кажется, мне это пригодилось. Хотя я не уверен, что мне следует показывать фотографию этому врачу. Он подается вперед, выказывая явное нетерпение.

– Не могли бы вы переслать мне эту фотографию? Может быть, я смогу помочь.

– Помочь?

– Найти дверь, которую открывает этот ключ.

«На самом деле его слова не лишены смысла – чем больше людей ищут эту квартиру или что бы там ни было, тем лучше», – собираюсь я сказать, но говорю только:

– Спасибо за беспокойство, но, думаю, это ни к чему.

Почему я остановил себя? Может быть, потому что мне показалось странным, что врач предположил, что может помочь мне найти информацию о ключе. Или, может быть, где-то в глубине души я чувствовал, что должен постараться не делиться этой информацией с людьми, за исключением очень ограниченного круга.

– Я понимаю. – Врач, похоже, не особенно разочарован моим отказом.

* * *

Когда я возвращаюсь в Сайтаму, на пути домой от нашей станции кто-то крадет мою сумку. Я иду по узкой улочке, моя большая сумка, в которой я носил документы и все необходимое, висит на плече, и в этот момент мимо меня с жужжанием проносится скутер. Я уклоняюсь в сторону, но затем все мое тело резко подается вперед. Парень на скутере сдергивает с меня сумку, и я падаю на землю. Солнце уже зашло, и, хотя на улице горит несколько фонарей, улица погружена в темноту и вокруг никого нет.

Поднявшись на ноги, я испытываю скорее смущение, чем боль, хотя не сделал ничего плохого. Бегу за скутером, перебирая в уме, что было у меня в сумке.

Мой телефон в кармане куртки. Мой проездной на поезд и мой бумажник в сумке. Это очень плохо? Или все-таки не очень? Я меньше расстраиваюсь из-за потери небольшой суммы наличных, чем из-за необходимости оформлять новые кредитные карты и удостоверения личности.

Пешком я вряд ли догоню скутер, но бегу изо всех сил – так, как не бегал уже много лет.

«Беги!»

Могу поклясться, что слышал его голос. Я бросаю взгляд в сторону и вижу папу, бегущего рядом со мной. Конечно, на самом деле это не он. Это выглядит так, как будто мое воспоминание двадцатилетней давности, когда мне было десять или одиннадцать, вдруг ожило и стало почти осязаемым. Мы были с ним в парке, он помогал мне с тренировкой по бегу. «Давай, Кацуми, работай руками, так ты сможешь бежать быстрее!» Неужели тогда я тоже так тяжело дышал? Было ли мне тяжелее тогда, когда я тренировался впервые, еще ни раз не участвовав в забегах, или сейчас, когда прошло столько времени с тех пор, как я бегал последний раз?

Папа бежит с легкостью, как настоящий спортсмен. Он делает прыжок вперед. «Подожди меня!» – я стараюсь не отставать. Потом он скрывается за углом. Мне за ним не угнаться.

Я должен поймать того парня на скутере…

Заворачиваю за угол, со всех ног бросаюсь вперед – и тут вижу скутер, опрокинутый на бок. Я резко останавливаюсь.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать увиденное. Скутер валяется на земле, двигатель все еще работает, а в паре метров от него лежит мужчина в шлеме, закрывающем его лицо. Должно быть, его сбросило со скутера, и теперь он с трудом поднимается на ноги. Я замечаю на земле свою сумку и бросаюсь к ней как раз в тот момент, когда незнакомец убегает. Он прихрамывает, но умудряется двигаться достаточно быстро. Я стою там в растерянности, когда вокруг начинают собираться люди.

* * *

– Прямо как в остросюжетном фильме… Так что же произошло в итоге? – спрашивает хозяин прачечной, разворачивая костюм, который я отдал ему в прачечную. – Полиция приехала?

– Да, приехала. Они задали мне кучу вопросов.

– И как так вышло, что этот скутер упал?

– Видимо, его занесло на повороте. – Я слышал это от нескольких свидетелей происшествия. Он слишком быстро вошел в поворот и слишком сильно накренился из-за того, что у скутера узкие шины. – Хорошо, по крайней мере, что он никого не сбил, когда его занесло.

Упав на землю, я повредил свой костюм. Ткань не порвалась, но на ней сильная потертость от асфальта, так что я решил отнести его в прачечную, чтобы спросить, не могут ли они что-нибудь с этим сделать, хотя, строго говоря, это немного не то, чем они занимаются. Разговорившись с хозяином, я рассказал ему о попытке ограбления.

– Ваша жена, должно быть, в шоке…

– Сначала она разволновалась, но сейчас это уже просто забавная тема для беседы, не более того, – говорю я со смехом.

Хозяин прачечной осматривает костюм, и его лицо кривится в гримасе.

– Не уверен, что мы что-то сможем для вас сделать. Ткань довольно сильно повреждена. Но этот пиджак… похоже, он может очень дорого стоить.

– О, правда?

– Он довольно старый, и здесь инициалы, они отличаются от ваших. – Он показывает мне монограмму на подкладке. – У этих иероглифов есть какое-нибудь особое значение?

– Ах да, пиджак принадлежал моему отцу. – Я впечатлен тем, что он заметил эту деталь.

– Получается, это вещь, переданная по наследству?

– Верно. Я бы с удовольствием продолжал носить его, но, думаю, невозможно носить какую-то вещь вечно.

– Давайте я попробую вернуть его к жизни…

Его слова немного поднимают мне настроение.

– Не обещаю, что это будет идеально, но, возможно, нам удастся немного привести его в порядок.

– Это было бы просто здорово!

На самом деле это был бы приятный бонус, поскольку, по правде говоря, я подумывал о том, чтобы на днях отказаться от этого костюма. Конечно, это не только память об отце, но и довольно модный дорогой бренд, и, хотя он отлично сидит и хорошо мне подходит, я все же чувствовал, что не могу носить его постоянно. Возможно, это падение в конечном итоге и есть тот знак, которого я ждал.

Жук-носорог

«Настоящий муж-подкаблучник каждое утро рассыпается перед женой в извинениях за все, что он сделает неправильно в течение дня». Однажды я слышал, как это сказал актер театра ракуго [36]. Не уверен насчет того, показалось ли мне это забавным или трагичным, но сегодня утром, когда я увидел свою жену и тотчас почувствовал исходившее от нее холодное недовольство, распространявшееся в воздухе подобно дыму от тлеющего костра, я чуть было не извинился вслух. Единственная причина, по которой я этого не сделал, заключалась в том, что, если я извинюсь, не зная, почему она расстроена, жена может рассердиться еще больше и обвинить меня в том, что я извиняюсь автоматически, не имея этого в виду на самом деле. И это правда – если б я извинился, то сделал бы это автоматически; но правда и то, что это было бы сказано искренне.

Пока я жую свой тост, мы обмениваемся банальными, ничего не значащими репликами. Я пытаюсь изобразить легкое раскаяние на случай, если я действительно в чем-то перед ней виноват.

Мне не требуется много времени, чтобы выяснить, что она думает, будто я ей изменяю. Когда напряженная атмосфера в гостиной становится невыносимой, я достаю свой телефон, чтобы посмотреть прогноз погоды – жаль, что там нет прогноза и для ее настроения, – и тут жена говорит:

– Этой ночью ты не выключил звук на своем телефоне.

Ее голос настолько холоден, что если б он подобно ветру пронесся по лесу, то заморозил бы все живое. И затем, слово за словом, она выкладывает все начистоту.

Ночью на мой телефон пришло сообщение и раздался звук рингтона. Жена рассердилась, потому что это нарушило ее сон, и решила отключить мой телефон. Когда она это делала, то случайно увидела текст пришедшего сообщения.

Я понятия не имею, что это за сообщение, поэтому внимательно просматриваю свои сообщения и читаю последнее из них. Честно сказать, до этого я даже не замечал, что у меня есть новое сообщение.

Оно от женщины с моей основной работы, офис-менеджера канцелярской компании. «Большое тебе спасибо за то, что выслушал меня» – вот что в нем говорится. И еще: «Спасибо за чудесную ночь». После текста идут смайлики-сердечки и милые стикеры. По моей спине начинает струиться холодный пот – мне сейчас намного страшнее, чем даже когда я попадал в темноте в засаду.

Это очень, очень плохо.

Конечно, я едва знаю эту женщину. Она всего лишь моя коллега и даже не входит в число тех, с кем я постоянно пересекаюсь по работе. Время от времени я сообщаю ей некоторые данные, вот и всё. У нее есть мой номер телефона, на случай если ей понадобится связаться со мной, пока я буду в командировке. Но я понятия не имею, о чем должен был слушать или какую замечательную ночь мы с ней якобы провели.

– Я думаю, может быть, она прислала мне это сообщение случайно… – Я не просто хватаюсь за соломинку и пытаюсь вывернуться – дело в том, что я знаю мою коллегу, и это действительно кажется мне наиболее вероятным объяснением.

Подумав об этом, я вспоминаю, что не так давно уже получал от нее сообщение. Я также видел, как однажды вечером, когда мы все работали допоздна, она мило болтала с другим коллегой, и оба они выглядели так, будто симпатизируют друг другу, – так, может быть, она хотела отправить свое нежное послание именно ему?

Моя жена в ответ вздыхает.

– Какая-то неубедительная отговорка, – бормочет она себе под нос и уходит развешивать белье.

* * *

– Я ничего не имею против людей, которые быстро двигаются. Если тебе хочется сделать движение – сделай его! Это как ход в игре! Ходы нужно делать!

Приближается зима, и с каждым днем становится все холоднее, но управляющий носит одежду с короткими рукавами. Руки у него не сказать чтобы особенно мускулистые, но они выглядят твердыми и жилистыми.

Несколько ранее я дал ему знать, что заинтересован в покупке квартиры, и он начал оформлять документы, но когда я сообщил ему по телефону, что хочу переехать как можно скорее, он ответил, что я должен приехать прямо сейчас.

Есть такое выражение: «Колокол звенит, стоит лишь в него ударить». Кажется, управляющий был рад отозваться тотчас, как тот колокол, и мне стало любопытно, есть у него вообще какие-то дела или же он постоянно свободен.

Я направился на адрес и встретился с ним в его комнате на первом этаже.

Эта комната оказалась на удивление хорошо обставлена. Кожаный диван, телевизор с большим жидкокристаллическим экраном, домашний кинотеатр. Все здесь выглядит дорого, солидно и явно подобрано со вкусом.

– Когда я смогу начать пользоваться моей собственностью?

– Если вы заплатите уже сегодня, то мы сможем устроить вас туда с завтрашнего дня.

– Так скоро?

– Ну, в другом месте, пожалуй, это произошло бы не так быстро… – Кажется, ему хотелось бы, чтобы я понимал, что скорость – это исключительно его заслуга. – Ваш сын хочет переехать сюда как можно скорее, да?

– Да, похоже на то, – отвечаю я несколько уклончиво.

– Ну да, конечно… – Он усмехается, бросая на меня понимающий взгляд. – Или все дело в том, что вам есть что скрывать?

– О чем вы?

– Некоторое время назад умер один политик, и полицейские нашли у него ключ от квартиры. Все предположили, что у него там любовница, и бросились выяснять это.

– И чем же все закончилось?

– Это его тайное место было полно экшен-фигурок «Гандам» [37]. Он просто хранил там свою коллекцию, которую собирал с детства.

– И это было как-то связано с политикой?

Я не пытаюсь специально пошутить, но, похоже, он в восторге от моего замечания и энергично кивает.

– У «Гандам» политик может многому научиться!

– Ну, в любом случае это не так уж сильно отличается от моей ситуации.

– Так, значит, у вас все-таки есть что припрятать, но вы не хотите, чтобы ваша семья это видела?

– Да, можно сказать и так.

– Это ведь не мертвое тело, верно?

Услышав его слова, я на мгновение пугаюсь, но затем вижу, что управляющий ничего такого не имеет в виду. Затем он добавляет:

– Не то чтобы это действительно было особенной проблемой…

– То есть вас устроило бы мертвое тело в квартире?

– До тех пор пока не поступят жалобы на вонь, или на какие-либо странные звуки, или на нашествие насекомых. В любом случае у меня были бы проблемы, но пока это никого больше не беспокоит, меня, как я и говорил, это не касается. Ваши личные дела – это ваши личные дела.

– Я бы все-таки сказал, что хранение трупов выходит за рамки личных дел.

– Может быть, и так, – говорит управляющий. По всей видимости, он считает, что хранение трупов в значительной степени относится к сфере личной жизни. – Все, чего я не замечаю, – это только ваше дело. А я не сую нос в ваши дела.

– Не уверен, что это так работает.

– Послушайте, это вам так не терпится начать пользоваться квартирой. Мое дело – позаботиться для вас обо всех бумагах и обо всем остальном.

– Я очень ценю это.

Я говорю совершенно искренне.

Буквально на днях мой план состоял в том, чтобы купить эту квартиру, позволить моему сыну жить там, чтобы ему было удобнее ездить в университет, и использовать ее как убежище, на случай если ситуация когда-нибудь станет опасной. Изменить этот план меня вынудил телефонный звонок, который я получил сегодня утром по дороге на работу.

Звонила Момо. Звонок раздался как раз в тот момент, когда я выходил из поезда по дороге на мою основную работу. Я был несколько удивлен тем, как точно она рассчитала время, но не так сильно, как удивило меня то, что она мне рассказала.

– У меня для тебя не очень хорошая новость, – сказала Момо. – Я думаю, что, возможно, неправильно истолковала ситуацию.

– Неправильно истолковала? Что ты имеешь в виду?

– Этот твой врач, он гораздо больше склонен к активным действиям, чем я ожидала. Наверное, он еще больший параноик и психопат, чем я могла предположить. Конечно, он врач, и логично представить, что он будет заниматься профилактикой. Вероятно, он из тех, кто принимает антибиотики еще до того, как вирус распространится по телу.

– Антибиотики не действуют на вирусы, Момо, они предназначены для лечения бактериальных инфекций.

– Я распространила информацию, как и обещала. Сообщила людям, что у Жука-носорога есть компромат на врача и, если что-нибудь случится с семьей Жука-носорога, все выплывет наружу.

– Это оказалась слишком очевидная ложь, да?

– Как раз наоборот. Врач, судя по всему, перепугался. Я только что все это выдумала, но, похоже, попала в самое яблочко. Все это показалось ему слишком реалистичным, или, может быть, он просто слишком чувствителен к самой возможности очернения его доброго имени. Что бы это ни было, сейчас врач этим плотно занимается. Он хочет знать то, что знаешь ты. Повсюду наводит справки, нанял кучу профессионалов для расследования…

– Как насчет того, что никто не остается на вершине вечно?

– Конечно, тот, кто поднялся на вершину, должен рано или поздно с нее спуститься. Но это не всегда происходит сразу. Врач на сегодняшний день все еще имеет влияние. Так что я облажалась.

– Так, значит, ты звонишь, чтобы посоветовать мне быть начеку?

– Вчера один профессионал был убит вместе со всей своей семьей.

Я ответил не сразу. Слово «семья» как гвоздь вонзилось в мое сознание.

– Кто?

– Кто-то вроде тебя, Носорог.

– Но почему?

– Он получал работу через врача, но потом начал говорить, что хочет уйти.

– Что случилось с его семьей?

– Они все вместе направлялись в ресторан, когда в них врезалась машина. Все погибли.

– Ты думаешь, это было сделано по заказу врача?

– Похоже на то. Хорошие вещи приходят к тем, кто ждет, но иногда случаются и плохие. Я каждый день узнаю о чем-нибудь подобном.

– Ну, что ж… – Я слишком ясно чувствовал, что у меня осталось не так уж много вариантов. – Похоже, старая поговорка, распространенная в нашем бизнесе, верна и по сей день.

– Которая из них?

– «Доберись до них, пока они не добрались до тебя».

Похоже, именно так все и должно произойти.

Завершив разговор с Момо, я позвонил на работу и взял выходной, затем позвонил домой и сообщил жене, что вернусь домой немного позже обычного. Она спросила, что я хотел бы на ужин, но у меня не было ни времени, ни душевных сил, чтобы беспокоиться об этом. Ее голос был чуть мрачнее, чем обычно. Уверен, что она все еще подозревала меня в измене.

Я знал, что мне нужно подготовить все как можно быстрее. Меня не оставляло чувство, что я должен был позаботиться обо всем этом гораздо раньше, но я также не был уверен, что это стало бы правильным шагом. Иногда предварительные хлопоты оказываются только во вред.

– Так, значит, вы не будете брать квартиру в кредит?

– Все верно, – говорю я и открываю сумку, полную наличных, чтобы сейчас же купить квартиру.

Управляющий кажется немного удивленным.

– Только не говорите мне, что только что ограбили банк.

– Я просто усердно работал многие годы и копил деньги.

Он смотрит на меня с сомнением, но затем произносит:

– В любом случае мне неинтересно копаться в ваших личных делах.

Мы заканчиваем с оформлением документов, и управляющий пересчитывает деньги.

– Я зарегистрирую сделку завтра и после этого смогу передать вам ключ, – говорит он. – С этого момента все это ваше. Быстро я со всем разбираюсь, правда? А знаете, почему?

«Потому что тебе больше нечем заняться», – думаю я, но не говорю ему этого.

– Потому что вы в этом действительно профи?

Он смеется:

– Потому что мне больше нечем заняться!

* * *

Я даже не уверен, что могу назвать то, что я делаю, планом. Это больше похоже на первое, что пришло мне в голову. И мне кажется, что это правда единственный вариант.

Я должен добраться до него прежде, чем он доберется до меня.

Я вспоминаю то время, когда сражался с шершнями в нашем саду. Это была угроза для моей семьи, и я воспользовался знаниями, которые почерпнул из интернета, а также лыжным костюмом и шлемом, которые лежали у меня дома. Вооруженный таким образом, я нейтрализовал угрозу. Но на этот раз в интернете едва ли найдется что-то, к чему бы я мог обратиться. Лыжный костюм и шлем не помогут против врача.

С другой стороны, две эти ситуации достаточно похожи в том смысле, что я буду использовать все возможные средства, чтобы защитить свою семью. Я победил шершней; может быть, смогу победить и врача. Я цепляюсь за эту надежду.

Связаться с Асагао оказалось не так сложно, как я думал. На самом деле это вообще оказалось просто. Я последовал всем инструкциям Момо – и довольно скоро уже разговариваю с ним по телефону. Он ничего не спрашивает ни обо мне, ни о цели – не запрашивает даже минимальной информации. Все, что ему нужно, – это основные детали, которые понадобятся ему для выполнения работы. Затем он говорит мне, каким образом я могу ему заплатить, добавляет, что повторно свяжется со мной завтра, и завершает разговор.

Это правда, что большинство людей, занимающихся этой работой, не слишком задумываются о человеке, которого они должны убить, или о том, кто дал им задание. Раньше я тоже никогда особенно не задумывался об этом. Все, что мне было нужно, – это время, место и некоторое представление о факторах риска. Все равно что узнать прогноз погоды.

Но с Асагао-Толкателем все по-другому. Он кажется совершенно отстраненным, оторванным от реальности. Многие люди даже не верят, что на самом деле существует человек, известный как Толкатель, который убивает людей, толкая их под колеса мчащихся мимо автомобилей или поездов. Они говорят, что это просто способ объяснить, когда кому-то не повезло и он погиб в результате несчастного случая. Говорят, что Толкатель похож на кама-итати [38], существо из народных преданий, нападающее на людей во время сильного ветра. Вымысел, подобный призракам, которые уносят людей из мира живых. Когда кто-то погибает загадочной смертью, про него говорят просто – «Беднягу убил Толкатель».

Было немного разочаровывающе вести телефонный разговор с легендарным Толкателем, как будто он был самым обычным человеком, с которым можно связаться по телефону. Но в то же время, просто разговаривая с ним, я чувствовал, что в нем есть что-то отличающее его от обычного человека, хотя и не мог точно сказать, что именно.

После звонка я направляюсь в магазин в районе Фудзисава-Конготё. С виду это просто небольшой магазин рыболовных снастей, но там подпольно продают оружие и взрывчатку. Кажется, он работает уже долгое время. Я слышал, когда его первый владелец стал слишком стар и больше не мог им управлять, его сменил вышедший на пенсию профессионал.

Мне нужно забрать кое-какое оружие и боеприпасы.

– Где ты планируешь все это хранить? Если твоя семья увидит это, тебе придется как-то это объяснить, – говорит бородатый владелец магазина, составляя счет.

Я внимательно смотрю на него. Ничего не говорю, просто внимательно смотрю.

Он выглядит спортивным и подтянутым. Ходят слухи, что раньше он был профессиональным мастером боевых искусств, что, вероятно, является правдой. Владелец магазина укладывает пистолеты и бронежилет, которые я выбрал, в маленький чемодан.

– С чего ты взял, что у меня есть семья? – Я не свожу с него глаз. Не хочу пропустить ни малейшей его реакции. Я уже несколько раз покупал у него оружие, но не помню, чтобы когда-либо делился с ним какими-либо личными данными.

– А что, нет?.. Не знаю; наверное, ты просто выглядишь как семьянин. Я имею в виду, что у каждого есть какая-то семья.

– Да, думаю, тут ты прав. – Я ему не доверяю. Врач, должно быть, добрался до него первым, сказал ему, что я, возможно, заеду сюда в поисках какого-нибудь снаряжения. – Извини, я передумал. В конце концов, все это мне больше не понадобится.

Владелец магазина удивленно поднимает голову. В его движении есть что-то нервное.

– Но все уже собрано, тебе остается только это забрать. – Он поднимает чемодан и ставит его передо мной.

– Я еще ничего не забирал. Так что верни мне мои деньги. Мне это барахло не нужно.

– Эй, мужик, какого хрена?

Владелец магазина кажется рассерженным, но я смотрю на него с вызовом. Если он скажет еще что-нибудь, проявит хоть малейший намек на агрессию, я готов наброситься на него и схватить его руками за шею.

Продавец оружия не тупой и прекрасно видит по моим глазам, что я не блефую. Он сглатывает. Затем берет купюры, которые я только что ему передал, неохотно пересчитывает их и отдает мне обратно.

– Ты все расскажешь врачу. – Я готов поспорить, что он свяжется с ним, чтобы сообщить о моем приезде. – Скажи ему, что я хочу встретиться. Завтра. Если он не придет, я разошлю все, что у меня на него есть, всем, кому это будет очень интересно. А ему совсем не хотелось бы, чтобы это произошло. Так что скажи ему.

Все это кажется мне почти глупым – я ведь понятия не имею, что такого у меня должно быть на врача или кому я должен это разослать, чтобы напугать его. Все, что я могу сделать, – это туманно намекнуть, – но продавец в ответ серьезно кивает. Может быть, слухов от Момо, распространившихся по округе, было вполне достаточно, чтобы подготовить почву, или, возможно, я был убедителен в своих угрозах.

Я забираю свои деньги и кладу их обратно в бумажник. Уже собираясь выйти из магазина, оборачиваюсь, чтобы посмотреть на владельца. Он выпрямляется, как будто застигнутый врасплох. Я не заметил, чтобы он вытащил пистолет или какое-то другое оружие, – должно быть, просто сильно нервничает.

– Полагаю, ты уже сообщил, да?

– Ч-что? О чем это ты?

Я не сомневаюсь, что у него есть какая-нибудь тревожная кнопка на случай, если кто-то войдет в магазин и устроит неприятности. Может быть, дверная ручка, которую нужно повернуть, или педаль в полу, спрятанная где-нибудь, где клиент этого не увидит. Сигнал вызывает полицию или, может быть, какого-нибудь крутого парня-телохранителя, чтобы избавиться от нежелательных посетителей. Хотя маловероятно, что у него есть кто-нибудь, кто мог бы справиться со мной, – вряд ли профессионал такого уровня стал бы просто сидеть и ждать, когда его вызовут тревожной кнопкой. Это наводит меня на мысль, что речь идет, вероятнее всего, как раз о полиции. Возможно, идея состояла в том, чтобы я столкнулся с полицией на выходе, неся с собой весь купленный арсенал оружия.

– Врач действительно думает, что это хорошая идея – сдать меня полицейским? Что, если я им все расскажу?

Хотя стоит мне это произнести, как я представляю, что это прекрасно сработало бы: можно было бы держать меня взаперти и угрожать моей семье. Вдобавок к этому, врач мог бы легко послать профессионала, чтобы тот выкрал или просто убрал меня, где бы меня ни держали. Так что это кажется действительно хорошим способом меня нейтрализовать.

Когда я выхожу из магазина, с противоположной стороны улицы ко мне приближаются два офицера в форме.

– Прошу прощения, – вежливо начинает один из них, затем задает несколько стандартных вопросов, один из которых касается того, чем я только что занимался.

– Я выбирал рыболовные снасти, но не присмотрел для себя ничего подходящего, – вру я.

Полицейские оглядывают меня с ног до головы, и я на мгновение задумываюсь, похож ли я на рыболова.

– Не возражаете, если мы посмотрим, что у вас с собой?

– Да, разумеется, нет проблем.

Я достаю содержимое своей сумки и показываю им, что у меня в бумажнике. Затем спрашиваю их, могу ли я идти по своим делам, и, к моему удивлению, они отпускают меня.

Если они пришли по вызову из этого «рыболовного магазина», то могли с восьмидесятипроцентной или девяностопроцентной уверенностью предположить, что я не являюсь обычным горожанином. Обыск, без сомнения, был направлен на то, чтобы уличить меня в хранении оружия, но, возможно, у них были инструкции не предпринимать никаких действий, если ничего не обнаружится. Если б они попытались доставить мне хлопоты, я был готов применить силу, но, к счастью, этого не произошло, и я смог благополучно вернуться домой.

Но все же сеть затягивается вокруг меня все туже.

Кацуми

Дайки бродит по широкой травянистой лужайке в парке, глядя себе под ноги. Он еще не научился идеально удерживать равновесие и, похоже, в любой момент может опрокинуться вперед. Боясь, что так и случится, я уже собираюсь потянуться к нему, но Маю, кажется, читает мои мысли и говорит:

– Я думаю, нам не следует поддерживать его, пока действительно не появится опасность, что он упадет.

Прислушавшись к ее словам, я останавливаю себя.

– Я не хочу, чтобы он пострадал. Но мы не можем всегда быть рядом, чтобы присматривать за ним.

Жена права: если падение – это часть жизни, то ему нужно научиться подниматься снова и снова.

– Я знаю это, но все же мое сердце говорит мне, что я всегда хочу быть рядом, чтобы защитить его.

При каждом движении Дайки мне кажется, что он вот-вот опрокинется.

– Однажды ему придется идти по жизни самостоятельно, – говорит Маю таким тоном, словно пытается убедить саму себя. – Но, конечно, до этого еще далеко.

Я согласно киваю, но также я хорошо знаю, что до этого на самом деле не так уж далеко. Я уверен, что папа чувствовал то же самое, когда я был маленьким.

– Знаешь, ты очень похож на своего отца, Кацуми.

– Ты только что это заметила?

– В последнее время ты много говорил о нем, и мне захотелось узнать о нем побольше, поэтому я попросила твою маму прислать мне несколько его фотографий. Она прислала мне целую кучу писем по электронной почте. И я подумала: «Ну надо же, Кацуми действительно на него похож…»

– Ты имеешь в виду, что сразу понятно, что мы – отец и сын? На самом деле никто никогда не говорил мне этого раньше. Большинство людей думали, что я похож на маму.

Раздается телефонный звонок. Я испытываю вспышку раздражения из-за того, что кто-то звонит мне в выходные, когда я отдыхаю в парке со своей семьей. Это снова тот врач. Я отвечаю. Вместо приветствия он просто спрашивает:

– Вы нашли то помещение, которое открывает ключ?

Это уже становится странным. Я невольно настораживаюсь. Почему этот врач так интересуется моим отцом? Понимаю, что это я первым пришел к нему на прием, но тогда он повел себя так, будто едва помнил своего пациента многолетней давности. И все же теперь он звонит мне в выходной… Неужели ему так интересен этот ключ?

– Нет, еще не выяснил, – говорю я. – Вижу, что заставил вас беспокоиться об этом… – Под этим я подразумеваю, что это совсем не то, о чем ему следует беспокоиться.

Но подобно компьютеру, который воспринимает все буквально и не способен интерпретировать намеки и подтекст, все, что он отвечает, – это…

– Я не против.

Маю вопросительно смотрит на меня. Как раз в этот момент я вижу, как Дайки падает на траву. Маю бросается к нему.

– Извините, если я узнаю что-нибудь о ключе, то обязательно свяжусь с вами, – говорю я и завершаю разговор, не обращая внимания на то, хотел ли врач сказать что-нибудь еще.

Я тоже подбегаю к Дайки. Хотя он несколько удивлен тем, что оказался на земле, ему, кажется, это нравится, и он с веселым смехом катается по траве. Очевидно, мой сын гораздо выносливее, чем я предполагал. Острая необходимость защитить его, возможно, существует лишь в головах его родителей и нигде больше.

Поднимается ветер, шурша травой, как шерстью на спине огромного животного. У меня возникает мимолетное ощущение, будто мы стоим на загривке у гигантского зверя. Я почти чувствую, как он медленно распрямляет лапы и встает. Это огромное существо, которого я никогда раньше не видел, заботится о нас. Когда эта мысль приходит мне в голову, я представляю, что у этого огромного зверя папино лицо.

– Что тут смешного? – спрашивает Маю, и я вдруг понимаю, что улыбаюсь.

Я говорю ей, что мне привиделось удивительное животное, и она вопросительно склоняет набок голову.

Позже тем же вечером, когда я иду в прачечную, чтобы забрать свой костюм, мне снова звонят. Доставая телефон, я задаюсь вопросом, не врач ли это снова, но когда отвечаю, то слышу радостный голос, который произносит:

– Я нашел! Это заняло некоторое время, но мне удалось вычислить здание, к которому имеет отношение этот ключ!

Слава богу, это специалист по ключам. Кажется, он взволнован своим достижением, и я тоже немного волнуюсь. Несмотря на то что все еще нахожусь в прачечной, я громко восклицаю:

– Надо же, вам это удалось!

Он соглашается прислать мне подробную информацию по электронной почте.

– Хорошие новости? – спрашивает владелец прачечной, выходя из задней комнаты. Он складывает мой свежевыстиранный костюм и кладет его в сумку.

– Ну, на самом деле я не уверен, насколько они хорошие…

«Теперь я на шаг ближе к раскрытию секрета моего отца», – едва не говорю я, но держу это при себе. Если он сам держал это в секрете, то, возможно, мне тоже не стоит об этом распространяться. Я даже чувствую себя виноватым из-за своих поисков. Но, зайдя так далеко, не могу удержаться от того, чтобы не довести дело до конца.

– Знаешь, одна из моих подруг разбирала вещи своего отца после его смерти и нашла несколько комплектов школьной формы для девочек. Как выяснилось, в этом не было ничего подозрительного или незаконного – он просто зачем-то коллекционировал их. – Маю рассказывает мне об этом после того, как мы уложили Дайки спать и я сказал ей, что мы нашли квартиру, которую открывает папин ключ.

– Он был ценителем моды?

– Ну, судя по всему, он сам их надевал. Так или иначе, это стало некоторым шоком для моей подруги. Как бы то ни было, именно я была тем человеком, который подталкивал тебя разузнать больше о твоем отце, так что, возможно, с моей стороны не очень-то красиво рассказывать тебе о чем-то подобном…

– Я понимаю, что ты хочешь сказать.

Действительно, кто знает, что я могу найти за той дверью?..

– Тебе нужно быть готовым. Возможно, ты столкнешься с другой версией своего отца, отличной от той, которую ты знал. Твоя мама тоже ничего об этом не знала. И, возможно, есть некоторые вещи, о которых вам обоим лучше не знать.

Я заранее позвонил маме и упомянул в разговоре название района, где находится квартира, пытаясь понять, вызовет ли это у нее какие-нибудь воспоминания и есть ли здесь какая-то связь с папой. Но она, похоже, ничего не знала.

– Да, я тебя услышал, – говорю я Маю.

Хотя почему-то это меня не очень беспокоит. Если я обнаружу какой-нибудь странный сексуальный фетиш, то буду удивлен, но это не станет для меня концом света. А если найду кучу исписанных тетрадей, полных критики в адрес мамы, то, возможно, даже немного обрадуюсь. Было бы приятно узнать, что он иногда выпускал пар.

«Кацуми, мужчина, который ругает свою жену за ее спиной, не может считаться настоящим подкаблучником». Я почти слышу, как он это произносит.

– Я готов ко всему – ну, если только он не убивал людей и не хранил там тела, – беспечно говорю я, надеясь показать Маю, что, если я могу шутить по этому поводу, значит, не так уж сильно обеспокоен.

– Может быть, твой отец просто где-то нашел этот ключ? – предполагает Маю. – А потом просто спрятал его в своей комнате?

– Просто чтобы сохранить его… ну… – Да, конечно, такое тоже возможно. – Но я уже зашел так далеко, что хочу довести это дело до конца.

Я пытаюсь найти адрес кондоминиума в интернете и вижу, что там есть квартиры на продажу, поэтому звоню агенту по недвижимости и рассказываю ему выдуманную историю, которая даже мне кажется довольно подозрительной. Но это работает, и он дает мне контактную информацию управляющего зданием.

Я мог бы просто пойти прямо в квартиру и открыть ее этим ключом, если он правда подойдет, – и действительно планирую пойти. Но сначала я хотел бы собрать любую возможную информацию. Так что звоню управляющему, и он сразу же без всякого стеснения довольно грубо спрашивает меня: «Что вам нужно?» Трудно сказать, чем вызван его резкий тон, – тем, что он сам по себе неприятный человек, или же он просто деревенский житель, переехавший когда-то в большой город.

Мне кажется, что наилучшим вариантом будет сказать ему правду, а не выдумывать какую-нибудь чушь, как я сделал в случае с агентом по недвижимости, поэтому я терпеливо объясняю, что у меня есть ключ от квартиры, который я нашел в вещах моего отца, умершего десять лет назад. Скорее всего, как я предполагаю, управляющий и понятия не имеет, о чем я говорю, но, к моему удивлению, он отвечает:

– О, вот как, он умер, значит? Так вот почему я не видел его все это время…

– Вы знали моего отца? – спрашиваю я, кажется, даже слишком нетерпеливо.

– Конечно, я же продал ему одну из своих квартир, – отвечает он. – А потом больше никогда его не видел.

– И это вас нисколько не беспокоило?

– С чего бы это?

– А как насчет его рассрочки?

– Он сразу заплатил всю сумму наличными.

– Папа купил квартиру единовременно?!

У него были такие деньги? И он скрывал это от мамы?!

Где он мог взять такие деньги? Может быть, это было частью его секрета? Я чувствую, как мое сердцебиение учащается. Все это может зайти дальше, чем я себе представлял. Его тайное убежище могло оказаться огромной пещерой, темной как ночь, полной ловушек, мистической пещерой из мифов, откуда не возвращаются живыми. Такая возможность впервые приходит мне в голову.

– Могу я взглянуть на квартиру?

– У вас есть ключ, так что, если хотите войти, я не собираюсь вас останавливать. Это квартира вашего отца, а не моего.

– Хорошо, спасибо.

Если у тебя есть возможность сделать ход, сделай его, верно? Я мог бы пойти даже сегодня. Я могу взять отгул на вторую половину дня.

– Ой, подождите, – говорит управляющий спустя мгновение. – Нет, вообще-то вы не можете войти в квартиру.

– Не могу?

– Нет, я не могу позволить вам это сделать. Вот что он мне сказал. Я не должен никого впускать, и особенно – членов его семьи.

– Папа так сказал?

– Я дал ему обещание.

– Но это обещание десятилетней давности. Вы не думаете, что срок его действия истек?

– Когда дело доходит до подобных вещей, я – человек принципов.

Я не собираюсь просто так оставлять это дело, так что говорю ему – довольно-таки настойчиво, – что зайду позже этим вечером.

– Он сказал, что ни при каких обстоятельствах не хотел бы, чтобы его семья узнала об этой квартире. Я не собираюсь идти против его распоряжения. Он купил ее.

– Но я уже узнал о ней.

Теперь, когда я знаю о квартире, не могу же я перестать о ней знать.

Весь остаток дня на работе я нервничаю. Когда представляю себе разнообразные вещи, которые папа мог там спрятать, у меня возникает ощущение, будто я жду результатов важного медицинского обследования. Волны оптимизма и пессимизма по очереди накатывают на меня, и это здорово изматывает.

Закончив обедать – на самом деле обед представляет собой всего лишь несколько кусочков хлеба, которые я через силу в себя заталкиваю, – я направляюсь в квартиру.

Чтобы добраться туда, нужно ехать на поезде с несколькими пересадками. Когда я иду по незнакомым улицам района, где никогда раньше не бывал, мне кажется, что кто-то наблюдает за мной. Я оглядываюсь вокруг, но среди прохожих нет ни одного знакомого мне лица, и мне начинает казаться, что я чувствую, будто папа смотрит на меня сверху. «Не делай этого». Я представляю его встревоженное лицо. «Я умоляю тебя, просто оставь это в покое, пусть прошлое принадлежит прошлому».

«Не волнуйся, папа, даже если я найду что-то ужасное, я не скажу маме».

Найти кондоминиум оказывается нетрудно. Он находится в старом на вид здании, небольшом, но с простым и опрятным внешним видом. Здесь также достаточно солнечного света.

«Неплохое место, чтобы встречаться с любовницей, а?» Мне кажется, что я снова слышу папин голос. Но если б это было так, разве эта любовница жила бы здесь до сих пор?

Все это не кажется особенно реалистичным. Даже если это была не любовница, что, если это был кто-то другой, близкий отцу?

Его родители давным-давно умерли – по крайней мере, так он сказал, – и ни мама, ни я никогда с ними не встречались. Но что, если его родители все еще живы и кульминацией моего расследования стала бы встреча с ними – здесь? Едва эта мысль пришла мне в голову, как мне тотчас стало стыдно за то, что я назвал эту встречу «кульминацией», как будто речь шла о какой-то пьесе.

Однако, если б это было так, думаю, управляющий в какой-то момент столкнулся бы с ними.

И я сомневаюсь, что в этой квартире кто-то может содержаться как узник. Но все же при мысли об этом меня бросает в дрожь, и у меня возникает мрачное предчувствие. В это мгновение я слышу голос у себя за спиной:

– Это тот самый многоквартирный дом?

Я оборачиваюсь.

Я не сразу узнаю его, потому что на нем уличная куртка и он здесь, в городе, тогда как раньше я видел его только в смотровом кабинете, одетого в белый медицинский халат. Но это он, вне всяких сомнений. Врач.

Жук-носорог

«Сегодня все закончится», – думаю я за завтраком. Хочется чего-нибудь сладкого – почему-то кажется, что это поможет мне успокоиться. Я заглядываю в холодильник и нахожу в глубине пластиковый стаканчик с пудингом. Раньше я не любил сладости, но моя жена постоянно заставляла меня их пробовать, и со временем у меня появился к ним вкус. Существенная перемена привычки для взрослого человека.

Она занята стиркой, и я не хочу беспокоить ее вопросом, можно ли мне съесть этот пудинг, поэтому просто открываю его и начинаю есть. В этот момент со второго этажа спускается Кацуми. Он сонно желает мне доброго утра, затем его взгляд падает на мои руки.

– Мне кажется, – он указывает пальцем на стаканчик в моей руке, – мама хотела это съесть.

Я замираю с полуоткрытым ртом. Но, увы, слишком поздно – я уже выбросил крышечку и не могу вернуть обратно то, что съел.

– Это плохо. Я имею в виду не пудинг. Пудинг вкусный.

– Да ладно, это не так уж важно. – Кацуми смотрит на меня с жалостью.

– Нет, это очень важно. Позже я куплю ей другой. Все же будет в порядке, если я просто куплю ей еще один, верно?

Лучше сделать вид, что этого никогда не было, чем придумывать какое-нибудь невразумительное оправдание. Я проглатываю остаток пудинга и начинаю мыть пластиковый стаканчик, пытаясь уничтожить улики.

– Ладно, пап, дай мне. Я выброшу это в своей комнате.

– Зачем?

– Чтобы мама ничего не узнала. Я запихаю его на самое дно моего мусорного ведра.

Это отличная идея, и я благодарен ему. На самом деле мое сердце просто переполнено благодарностью. Я с большой торжественностью вручаю ему вымытый пластиковый стаканчик.

– Я рассчитываю на тебя, сын.

– Пап, почему ты так боишься мамы?

– Что? С чего ты это взял? – «Когда я кого-нибудь боялся?» – едва не добавляю я, но это будет выглядеть настолько явной ложью, что я это опускаю.

– Я давно хотел тебя спросить, – говорит Кацуми, слегка улыбаясь. – Например, если б ты мог прожить свою жизнь заново, готов поспорить, что ты не женился бы на маме.

– Это чертовски трудно сказать… – Внезапно я начинаю сильно нервничать по поводу того, что она может услышать нас через шум стиральной машины.

– Ну, не знаю; мне просто кажется, что, возможно, ты сожалеешь о своем решении…

На мгновение я настолько сбит с толку, что на самом деле не понимаю, о чем говорит Кацуми. Затем мне все-таки удается сформулировать:

– Если б я мог сделать это снова, то ничего не стал бы менять.

– Ты все равно женился бы на маме?

Я даже не считаю, что мне нужно утвердительно кивать.

– И ты все равно бы у нас родился, Кацуми. Честно говоря, если б этого не произошло, мне было бы очень грустно.

– Ну ничего себе! То есть ты и вторую жизнь готов прожить в страхе перед мамой?

Я громко смеюсь естественным, нисколько не принужденным смехом.

– Это только тебе так кажется.

– Но это единственно возможное, на что это похоже.

– Может быть. – Я не ожидаю от него, что он поймет. – Но хорошего в нашей жизни было гораздо больше, чем плохого.

Вздрогнув, я осознаю, что сказал «было» в прошедшем времени. В то же время я думаю обо всех заданиях, которые выполнял в качестве профессионала, и чувствую, что не заслужил ничего из того хорошего, что у меня было.

Так что же мне остается?

* * *

Прежде чем я выхожу из дома, мне приходит в голову, что нужно что-то сделать с ключом от квартиры. Квартиры, которую я только что купил.

Вчера управляющий сказал мне, что, поскольку я хотел попасть в квартиру прямо сейчас, он сразу передаст мне ключи. Очевидно, у него были наготове новые ключи, на случай если появится арендатор или покупатель. Поразмыслив над этим некоторое время, я решаю оставить копию ключа у себя дома. Однако мне нужно место, куда я мог бы его спрятать, иначе моя жена найдет его. На самом деле есть только один вариант: моя комната, которая в действительности представляет собой просто гардеробную, которую я называю «своей комнатой». Я кладу ключ в большой бумажный пакет и ставлю его в глубине этой маленькой комнаты. В пакете также лежат тетради с записями всех уроков, которые я усвоил на протяжении своей супружеской жизни – уроков о том, как общаться с моей женой, максимально избегая конфликтов, – я, конечно же, тоже не хочу, чтобы она их нашла. Я регулярно дополнял эти записи. Думаю, было бы неправильно просто выбросить их. По сути, это дело всей моей жизни. Поэтому я оставляю их там, в бумажном пакете в глубине моей гардеробной. Затем пододвигаю к сумке большую картонную коробку, достаточно тяжелую, чтобы жене было трудно ее сдвинуть.

– Что ты там делаешь, дорогой? С утра пораньше слоняешься без дела?

Ее голос доносится из любой точки дома, где бы она ни находилась, и теперь он раздается как раз в тот момент, когда я убираю ключ в свой тайник. Естественно, я тотчас приношу извинения и убираю все вещи, которые вытащил из шкафа, чтобы поставить туда пакет и коробку, чтобы все было на своих местах и не вызывало подозрений.

После этого я в спешке выбегаю из дома, как будто, как обычно, направляюсь на работу. Для начала захожу в несколько магазинов, чтобы купить вещи, которые понадобятся мне для квартиры. Ничто из этого не должно быть особенно дорогим или вычурным, оно просто должно быть функциональным. Занавеска, дешевый стул. У меня нет времени ждать доставки, поэтому я покупаю все сам и беру это с собой в такси. Остальные необходимые вещи забираю из арендованной мною камеры хранения. К тому времени как я заканчиваю с подготовкой квартиры, уже перевалило за полдень.

Я запираю за собой дверь квартиры и спускаюсь на лифте вниз. На первом этаже сталкиваюсь с управляющим. Он похож на крепкое старое дерево, все еще покрытое пышной зеленой листвой, на которой нет никаких признаков увядания.

– Ну, как у вас дела?

– Только что перевез кое-какие вещи.

– Вещи, которые вы не хотели бы показывать своей семье?

Я киваю. Я уже договорился о том, чтобы ежемесячная плата за квартиру снималась с моего банковского счета, – это еще одна вещь, о которой моя семья не знает.

– Я буду признателен, если вы не станете обращать слишком много внимания на мою квартиру. – Это лишь наполовину является шуткой, и наполовину более чем серьезно.

– Это ваш дом. Какой мне прок в том, чтобы обращать внимание на то, чем вы там занимаетесь? В здании живет много людей, которых я не видел по много лет. Иногда я задаюсь вопросом, не умерли ли они там в своих квартирах!

– Может быть, в таком случае вам все же стоит быть немного внимательнее?

– О, вы так считаете? – Его лицо кривится от недовольства. – А сами вы когда-нибудь работали управляющим здания?

– Нет.

– На этой работе ты можешь сделать не так уж много. Ты не можешь проверять каждую мелочь, иначе этим сведешь себя с ума. Поверьте мне, достаточно мороки и с тем, что я замечаю. Если же я начну беспокоиться о том, чего не вижу… нет, лучше и не начинать.

Это выглядит так, будто он меня инструктирует. Я не могу в точности сказать, о каких таких «невидимых» вещах он говорит, но это, похоже, правда не лишено смысла.

– Так что, если у вас есть что-то, что вы пытаетесь скрыть, делайте это так, чтобы я этого не видел, вот и всё.

– Спасибо за ваше понимание, – говорю я ему и уже собираюсь уходить, когда мне вдруг еще кое-что приходит в голову: – Если кто-нибудь из членов моей семьи когда-нибудь придет сюда…

– Если они раскроют ваш секрет?

– Я очень надеюсь, что этого не произойдет, – говорю я, пожимая плечами. – Но я ни при каких обстоятельствах не хотел бы, чтобы они входили в эту квартиру.

– А что случится, если они это сделают?

Я подыскиваю нужные слова.

– Это уничтожит мою семью.

Затем я ухожу.

* * *

Место, где я условился встретиться с врачом, расположено в одной остановке на поезде от кондоминиума. По соседству есть парк, а рядом с его входом стоит башня с часами. Я слышал, что ночью она красиво освещена и вокруг гуляет много людей, но днем этот район тих и пустынен. Я сказал врачу прийти к подножию часовой башни.

Я предположил, что он не захочет покидать клинику, и врач действительно прямо сказал мне, что не делает визитов на дом. Но я стоял на своем.

– Я не настолько глуп, чтобы прийти к вам в кабинет в такой момент, – сказал я. – Это слишком опасно. По-вашему, я ошибаюсь? Единственное место, где я могу встретиться с вами, – это где-нибудь на улице.

Я напомнил ему о том факте, что он пытался убить меня, подстроив аварию с такси, когда я в последний раз от него уезжал. Чтобы еще сильнее надавить на него, я добавил, что, если он не придет к часовой башне, я выложу все, что у меня на него есть. В конце концов я назвал ему точное время и место.

– Будьте там. Иначе… – После этого я отключился.

– Он придет? – холодным голосом спросил Асагао вчера по телефону.

– Вероятно.

– Ты нанимаешь меня на работу, основываясь на вероятности?

– Я заплачу тебе вперед. Если врач не придет, тебе не нужно будет возвращать деньги.

– Вот как… – Его голос звучал совершенно безразлично. У меня снова возникло ощущение, что Толкателя на самом деле не существует. Я начал задаваться вопросом, не разговариваю ли я с призраком. Действительно, очень странный профессионал. Могу ли я на него положиться? Возможно, да, а возможно, и нет.

По пути к часовой башне я натыкаюсь на троих детей – судя по их виду, учеников средней школы. Они окружили ребенка помладше. У меня слишком много дел, чтобы отвлекаться на что-то подобное. Я понимаю, что должен просто пройти мимо. Но вместо этого кричу им:

– Эй, как вы думаете, чем это вы занимаетесь?!

Потому что их несколько, а он один, и каждый из них сильнее его. Это совершенно несправедливо.

Трое школьников бросают на меня раздраженные взгляды.

– Это несправедливо. Вас трое, а он только один.

Они бормочут в ответ, мол, какая разница, если это нечестно, что мне следует заткнуться и убраться восвояси, но при этом все равно выглядят всего лишь детьми.

– Не вмешивайся в наши дела, старик, – говорит один из них.

– А если я вступлю в команду этого младшеклассника?

– Чего?

– Так будет по-честному. Вообще-то у нашей стороны, вероятно, будет серьезное преимущество. Так что вам, дети, хорошо бы раздобыть какое-нибудь оружие. У вас что-нибудь с собой есть?

Школьники переглядываются. Один из них сует руку в карман.

– У тебя есть нож? Если нет, я могу одолжить тебе. И если ты все-таки решишься, лучше бы тебе показать все, на что ты способен. Если у вас, дети, есть при себе оружие, у меня не будет причин сдерживаться.

У меня нет времени, которое я могу впустую потратить на разборку с какими-то учениками средней школы, но я терпеть не могу, когда люди думают, будто они крутые, просто потому что могут помыкать другими людьми, которые их слабее.

В конце концов, взвесив все «за» и «против», они уходят. Младший удивленно смотрит на меня. Это неловко, и мне нужно идти, но я чувствую, что не могу уйти, ничего ему не сказав. Роюсь в карманах и нахожу леденец, который на днях купил во время визита к одному из наших клиентов в супермаркете. Протягиваю этот леденец мальчику.

– Вот, возьми. Это поможет тебе почувствовать себя немного лучше, – говорю я. – Быть ребенком тяжело. Держись и делай все, что в твоих силах.

Я думаю о Кацуми – о том времени, когда он был маленьким мальчиком.

– Я… у меня нет друзей, – жалобным тоном говорит мальчик.

– У меня тоже, – говорю я ему. – Но я счастлив. Каждый день моя жизнь для меня – подарок.

Малыш выглядит испуганным. Наверное, я сказал слишком много. Мне пора уходить.

И вот я стою у подножия часовой башни.

Неважно, каким видом транспорта воспользуется врач, чтобы приехать сюда, – ему в любом случае придется перейти широкую улицу, чтобы добраться до этого места, а там постоянный поток машин. Идеальное место для Толкателя, чтобы он мог выполнить свою работу. Так что, если врач действительно сюда придет, это будет означать, что Толкатель не справился с задачей. С другой стороны, если я получу сообщение от Асагао, что дело сделано, или если на улице внезапно поднимется шум и люди начнут кричать о том, что кого-то сбили, я пойму, что победил.

Я жду, чтобы увидеть, каким будет результат. Удача или невезение, чет или нечет. Но оказывается, что это третий вариант. Результат, которого я никак не ожидал. Похоже, в этом кроссворде были не только вертикали и горизонтали.

В мою сторону направляется мужчина. Я сразу могу сказать, что это не врач, поэтому сначала не обращаю на него особенного внимания. Но потом вижу, что он идет прямо к тому месту, где стою я. Когда он приближается достаточно, мне кажется, что, возможно, я узнаю` его. Начинаю рыться в своей памяти.

Теперь он стоит прямо передо мной, его брови нахмурены, лицо серьезно. Да, я знаю, кто это. В последний раз мы виделись буквально на днях, ночью в универмаге.

– Мне искренне жаль, что все так вышло, – говорит Наномура.

Вот тогда-то я и понимаю, что мой план не сработал.

Кацуми и Жук-носорог

Врач никак не объясняет, почему он здесь или как он узнал, где буду находиться я.

– Я просто очень хотел побольше узнать о вашем отце, – вот и все, что он говорит.

Он следил за мной? Это кажется безумием, но не может быть, чтобы он просто случайно здесь оказался.

– Разве вам сегодня не нужно принимать пациентов?

Пожалуй, спрашивать об этом бессмысленно.

Вместо ответа врач подходит ближе и протягивает ко мне правую руку. Мне приходит в голову абсурдная мысль, что он собирается попытаться прослушать мое сердцебиение прямо на улице – вот насколько я сбит с толку всем происходящим, – но, когда я приглядываюсь, оказывается, что та вещь, которую я принял за стетоскоп, – это пистолет. Теперь я начинаю сомневаться в своем зрении.

Это игрушечный пистолет? Не может быть, чтобы это было по-настоящему. Он прижимает дуло к моим ребрам.

– Давайте сейчас же отправимся в эту квартиру.

Внезапно меня пробирает озноб, и мои волосы встают дыбом.

Это все реально?

Я не понимаю, что происходит.

Почему врач здесь? Почему у него в руке пистолет?

Все вокруг меня, кажется, меркнет, и мое сознание словно плывет.

Это все не по-настоящему.

Я молюсь про себя о том, чтобы это было ненастоящим. Все мои чувства как будто отключаются. Я даже не чувствую, что мои ноги стоят на земле.

События разворачиваются без какого-либо участия с моей стороны. Я как будто шахматная фигура в игре, которую взяли и передвинули на несколько полей вперед.

Следующее, что я помню, – это что мы уже в здании. Я узнал номер квартиры у управляющего, когда мы разговаривали по телефону. Мы поднимаемся на лифте, и я все еще не ощущаю реальности происходящего. Наконец мы на верхнем этаже.

– Какой номер квартиры? – Голос врача звучит совершенно бесстрастно, и он стоит у меня за спиной, тыча в нее пистолетом, так что я понятия не имею, какое у него выражение лица. Я хочу обернуться и посмотреть.

– Пройдите вперед, пожалуйста. – Его голос подталкивает меня, как холодный стальной прут.

Мы выходим из лифта в открытый коридор на этаже, который тянется от нас в обе стороны. Мне требуется мгновение, чтобы посмотреть на нумерацию квартир и понять, что нужно идти направо.

– Мы можем наткнуться на кого-нибудь из жильцов. Что, если кто-нибудь из них увидит ваш пистолет?

Врач ничего не отвечает.

– И вообще, почему вы так интересуетесь моим отцом?

Снова никакого ответа.

«Папа». Я испытующе смотрю на небо. Что, черт возьми, здесь происходит?

* * *

Стоя напротив меня, Наномура медленно моргает несколько раз. Мне кажется, он извиняется. И молится про себя.

Мы находимся на крыше восьмиэтажного офисного здания рядом с парком. Наномура привел меня сюда. Мы поднялись на лифте на верхний этаж, затем по пожарной лестнице на крышу. Помещение, в котором мы находимся, должно быть заперто, но дверь была открыта.

Небо ослепительно-голубое.

Мое сердце наполняется угрызениями совести. Люди, чьи жизни я забирал на протяжении многих лет… они умирали в тесных комнатах, умирали под дождем. У многих из них не было даже шанса осознать, что их жизнь закончилась. И ни у одного из них не было такой красивой обстановки, как у меня сейчас. Кто-то может обоснованно обвинить меня в том, что я по какой-то причине пользуюсь особым расположением судьбы.

– Не думал, что когда-нибудь увижу тебя снова, – говорю я. Я на самом деле рад этому. Но для него это может прозвучать так, будто мне горько.

– Мне жаль.

Он по-прежнему стоит передо мной безоружный. Хотя я предполагаю, что у него где-то что-то при себе есть.

– Это не твоя вина, Наномура-сан.

– Спасибо тебе за то, что ты сделал для меня той ночью.

– О чем ты говоришь?

– О том, что ты положил в торговый автомат.

– А, об этом…

– Это спасло мне жизнь.

Когда Наномура появился перед часовой башней, он все сказал прямо. «У меня нет выбора, – так он сказал. – Если я не сделаю этого, мой сын…»

Я мог с легкостью додумать все остальное. Врач «нанял» Наномуру, чтобы тот меня убрал. Наномура тоже хотел уйти из бизнеса, и вряд ли он с радостью согласился бы на эту работу, не задавая вопросов, поэтому врач, должно быть, угрожал сыну Наномуры, используя того как инструмент для шантажа. Очевидно, он похитил ребенка и держит его где-то в заложниках.

Я замечаю, что на воротнике Наномуры прикреплен маленький микрофон. Врач, должно быть, подслушивает, чтобы убедиться, что мы с Наномурой не строим никаких планов нанести ему ответный удар.

Теперь у Наномуры появляется в руке пистолет, и он целится в меня. Подходит на шаг ближе и обыскивает меня. Вынимает все из моих карманов, каждый раз искренне извиняясь. Включая ключ от квартиры в кондоминиуме.

– Это… – Прежде чем я успеваю сказать что-либо еще, он швыряет его с крыши. С его точки зрения, это, возможно, было оружием, сделанным так, чтобы выглядеть как ключ. Я сам однажды видел маленькую бомбу, замаскированную под ключ, так что не могу винить его в том, что он был осторожен.

Наблюдая за траекторией падающего ключа, я чувствую, как мои варианты исчезают один за другим.

– Миякэ-сан, что ты планировал? – спрашивает Наномура.

Этот разговор похож на разбор уже состоявшегося матча по сёги или го.

– Я хотел выманить врача наружу. Собирался толкнуть его под машину.

Я не знаю, слышал ли Наномура о Толкателе или нет. Но он пожимает плечами, и на его лице появляется выражение, похожее на сочувствие.

– Даже если б он вышел, то не отправился бы на встречу в одиночку.

Он прав; врач чрезвычайно осторожен, и у него было бы несколько телохранителей. Но я готов поспорить, что Толкатель все равно бы выполнил свою работу. Однако на данный момент это уже не имеет значения.

– Никто не может оставаться на вершине вечно. Он не всегда сможет нанять себе телохранителей. – Я надеюсь, что доктор слышит меня через микрофон. – Однажды он останется совсем один, и ему придется самому решать свои проблемы.

Наномура смотрит на меня с жалостью.

– Это произойдет не раньше, чем лет через пять или больше.

– Может быть, я мог бы попробовать еще раз через пять лет, – говорю я со смехом. – Как насчет этого?

– Мне жаль, Миякэ-сан.

Пистолет направлен в мою сторону.

Ему не о чем сожалеть. Я думаю обо всех ужасных вещах, которые совершил.

Слова, которые я сказал школьникам, проносятся у меня в голове. «Это несправедливо». Мысль о том, что я должен прожить долгую, счастливую жизнь в мире и комфорте после того, как оборвал жизни стольких людей, очевидно несправедлива. Все, что я делал, наконец вернулось ко мне.

* * *

Врач следует за мной, но сейчас в нем, кажется, меньше той механической холодности, которую я заметил при нашей первой встрече. Сейчас он почему-то выглядит старше. Может быть, потому что в своем кабинете он был одет в белый медицинский халат.

Врач что-то тихо говорит, как будто сам себе. Я пытаюсь разобрать его слова.

– Совсем один, я совсем один, – печально бормочет он о том, что ему пришлось выйти на улицу одному.

– О чем вы говорите? – спрашиваю я.

– Просто смотрите прямо перед собой и продолжайте двигаться, – отвечает он.

Что с ним происходит? Как будто его кто-то преследует… Может быть, у него паранойя? Или что-то еще?

В конце коридора находится папина квартира. Дверь, перед которой мы стоим, внезапно кажется мне очень большой.

Я представляю себе огромный щит древнего воина, преграждающий путь.

Внутри скрыта тайна моего отца?

– Откройте ее, пожалуйста, – настаивает доктор.

Я достаю ключ из кармана, но мои пальцы не слушаются меня, и я роняю его на пол. Не нарочно. Я думал, что достаточно спокоен, но мои руки и ноги дрожат. Я поспешно наклоняюсь, чтобы поднять его, но он снова выскальзывает.

– М-м-м, прошу прощения… – Кое-что приходит мне в голову. – Вы знаете что-нибудь о том, как умер мой отец?

– Нет. – Лицо врача лишено какого-либо выражения.

– Я не верю в то, что он покончил с собой.

Он пристально смотрит на меня. Как будто заглядывает в самую душу.

– Почему нет?

– Это на него не похоже.

По лицу врача пробегает какая-то тень. Я не могу сказать, намек это на улыбку или презрительная гримаса. Но ясно одно – этот человек ненавидит моего отца.

– Как много вы надеетесь узнать о своем отце?

– Что вы под этим подразумеваете?

Он не отвечает.

– Итак, вы знаете, как он умер? – Я собираюсь спросить, было ли у папы какое-нибудь сообщение для нас с мамой, и понимаю, что это то, что я на самом деле очень хочу знать. За десять лет, прошедших с тех пор, как папа ушел из жизни, я искал все, что он мог бы оставить для нас.

– Ваш отец, – говорит врач; его лицо бесстрастно, как маска театра но, – боялся.

– Боялся?

– Он боялся смерти. – Он коротко выдыхает через нос, и теперь я точно могу сказать, что это жест презрения.

– А-а, вот как, – говорю я. Теперь я понимаю, что не могу верить ни единому его слову. – Пожалуйста, не лгите мне.

– Смерть пугает. Со смертью все исчезает. Ваш отец не был исключением.

– Нет, вы ошибаетесь. – Это я знаю наверняка. – Была одна вещь, которой папа боялся больше всего на свете.

– Чего именно?

– Моей мамы.

Я натянуто улыбаюсь, но в то же время чувствую, как на глаза у меня наворачиваются слезы.

* * *

Я поднимаю руки вверх и говорю Наномуре:

– Тебе не нужно в меня стрелять. Я сам выйду из игры. Я спрыгну. Тогда все будет кончено.

По краю крыши идет ограждение из сетки, но в одном месте она порвана. Там я могу перелезть через небольшой бордюр.

– Если я умру, с этим будет покончено. Тебе необязательно убивать меня, Наномура-сан, – говоря это, я уже направляюсь к краю. – Сказать по правде, я чувствую себя виноватым. То, что я натворил, не может быть прощено. Я забрал жизни слишком многих людей. Моя смерть даже близко не восполнит этого.

– Тогда и со мной то же самое, я ничем от тебя не отличаюсь.

– Нет, ты должен жить своей жизнью. – Это нелогично, но мне почему-то кажется, что это правильно. – Когда ты появился передо мной, я сразу понял, что должен сделать. Эй! На этом все закончится, ладно? Дело сделано. – Последние несколько слов я говорю врачу, слушающему наш разговор. – Черт возьми, – вздыхаю я. – Весь мой план превратился в бесполезный кусок теста моти, нарисованный на картинке [39].

– А твой запасной план?

– Тоже.

Я тяну за край сетки, чтобы увеличить разрыв, и выхожу через него на карниз крыши. Больше нет никакой преграды между мной и городом, раскинувшимся внизу. А передо мной – только небо. Бескрайний синий океан, ожидающий меня. Я восхищаюсь этим цветом.

– Ты… – начинает Наномура у меня за спиной. У него больше нет оружия, направленного на меня. Какой же он доверчивый… Я почти улыбаюсь. Хочу спросить: «А что бы ты сделал, если б я попытался что-то предпринять?» Его доверчивость заставляет меня чувствовать, что он лучше меня.

– У тебя есть что-нибудь, что ты хотел бы передать своей семье?

– Моей семье?

– Да. Если ты хочешь что-то сказать, я им передам. – Его лицо серьезно.

Хорошая идея. Несколько мгновений я размышляю.

– Я всегда буду присматривать за тобой, ты не сможешь меня видеть и, возможно, не услышишь мой голос, но я всегда буду рядом с тобой, болея за тебя.

– Я скажу это твоему сыну.

– Нет… Впрочем, знаешь что, не бери это в голову. – Я качаю головой. У людей, которых я убил, не было возможности оставить сообщение своим семьям. Мне не нравилось чувствовать, что у меня есть какие-то особые привилегии. – Тебе не нужно ничего им говорить.

Итак, здесь все и заканчивается. Что ж, это была неплохая пробежка. Я правда так думаю. Мне грустно, что я не смогу увидеть, как сложится жизнь Кацуми, но я всегда знал, что мы не будем вместе вечно.

Если я чем-то и разочарован, так это лишь тем, что мне не удалось убрать врача. Это единственное, что меня не отпускает. Но это была честная схватка, и я проиграл.

Я не боюсь смерти. Но что, если она рассердится на меня за то, что я умер? Это меня немного пугает.

Я прыгаю с края, выбрасывая свое тело в пространство. Вижу ее лицо, лицо моего сына Кацуми, их образы заполняют мое сознание, я плыву, и время, кажется, останавливается – а затем я начинаю падать, пока не ударяюсь о землю, и мое тело и моя душа разбиваются на части. Но во время моего падения сцены из моей семейной жизни предстают у меня перед глазами, и тепло разливается по моей груди.

* * *

Когда я поднимаю с пола упавший ключ, в дальнем конце коридора появляется старик.

– Вы, должно быть, и есть тот молодой парень, который мне звонил… – Он направляется к нам.

– Вы – управляющий?

Похоже, он совершает свой обход. Стоящий рядом со мной врач отходит от двери и плавным движением прячет пистолет за спину. Он, вероятно, хочет избежать каких-либо осложнений, но держит пистолет под рукой, на случай если ситуация пойдет не так, как он рассчитывал.

– Мы хотели осмотреть эту квартиру, – говорит врач.

– Конечно, конечно. Моя политика заключается в том, чтобы не вмешиваться в частные дела жильцов. Занимайтесь своими делами.

– Что ж, мы так и поступим. – Врач подает мне знак глазами.

Я подношу ключ к замочной скважине. Но тут вмешивается управляющий:

– О, постойте-ка, я ведь не могу вас туда впустить.

– Простите?..

– Как уже сказал по телефону, я не могу позволить никому из его семьи войти в квартиру. – Управляющий энергично машет рукой взад-вперед, как судья, объявляющий перерыв в игре. – Я дал ему обещание. И чуть было не нарушил его! Эх, с возрастом я действительно стал забывчивым…

Врач бесстрастно смотрит на управляющего.

– Обещание? Но этот человек мертв.

– Мертв или не мертв, а обещание есть обещание. Вот что он сказал мне: «Если кто-нибудь из моей семьи туда войдет, это уничтожит ее».

Эти слова служат лишним подтверждением того, что внутри этой квартиры находится тайна отца, которой мы не знали. «Не открывай ее». Я как будто слышу папин голос, и он предельно серьезен. Что ж, если он так болезненно к этому относился… Я отступаю от двери.

Однако врач не намерен останавливаться.

– Я не его семья. Так что я-то могу осмотреть квартиру. – Еще до того как эти слова слетают с его губ, он выхватывает ключ из моих пальцев и вставляет его в замочную скважину.

В течение десяти лет она была заперта и, похоже, не хочет сейчас открываться. Врачу приходится некоторое время повозиться и подергать ключ, прежде чем раздается щелчок замка. Однако я не пытаюсь остановить его.

Наконец врач берется за ручку и поворачивает ее, медленно открывая дверь. Я чувствую прилив ненависти к нему за то, что он так бесцеремонно попрал волю моего отца. Было что-то такое, что папа хотел во что бы то ни стало сохранить в секрете, а этот человек вытаскивает это на свет божий…

«Остановитесь!» – почти кричу ему я.

В следующее мгновение раздается внезапный шум, похожий на порыв ветра.

Это длится всего долю мгновения.

У меня такое ощущение, что вдруг из ниоткуда появилась гигантская рука и ударила ладонью по стене здания – настолько сильной была вибрация, – и вот врач сбит с ног и отброшен назад. Его тело врезается в перила коридора.

Я несколько раз моргаю, пытаясь осознать произошедшее.

Глаза врача открыты, в углах рта у него пузырится слюна. Губы слабо шевелятся, но ясно, что это не более чем последние признаки уходящей жизни. Что-то торчит у него из груди. Я вижу, что это стрела, и знаю, что она вылетела из квартиры, – но ничего не понимаю.

Кацуми

Управляющий тоже выглядит потрясенным, но он явно более уравновешенный человек, чем я.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – удивленно спрашивает он, пригибаясь, как будто опасается, что из глубины квартиры может вылететь еще одна стрела. Затем осторожно заходит в открытую дверь. – Кто стрелял?

Я пытаюсь предупредить его, что это опасно и что он не должен туда заходить, но ему, похоже, все равно. Не зная, что еще делать, я следую за ним. По дороге украдкой бросаю взгляд на врача, боясь смотреть слишком прямо. Совершенно очевидно, что он мертв.

Квартира почти пуста. Там нет никакой мебели, только несколько занавесок на окнах. В дальнем конце коридора, прямо напротив входной двери, стоит единственный стул, а на стуле лежит нечто среднее между луком и ружьем.

– Ого, это что, арбалет? – Управляющий подходит к оружию и проводит по нему пальцем, как бы желая убедиться, что оно настоящее.

Арбалет? Я, конечно, слышал о них, но никогда раньше не видел ни одного в реальной жизни. Он похож на одного из игрушечных роботов-трансформеров моего сына.

Я оглядываюсь на входную дверь. Конечно же, арбалет установлен так, что он нацелен прямо на нее. Между дверной ручкой и спусковым механизмом протянут длинный шнур.

– Думаю, это для того, чтобы, когда дверь откроется, сразу сработал спусковой механизм, – говорит управляющий. Похоже, он впечатлен. – Это какая-то ловушка. И это сделал ваш отец?

Я понятия не имею. Неужели он? С чего бы ему это делать? И в любом случае мог ли папа вообще знать, как сделать что-нибудь подобное?

Мой и без того сбитый с толку разум теперь еще больше запутался. Такое ощущение, что у меня в голове начался шторм. И это становится еще более сюрреалистичным, когда я слышу, что кто-то еще входит в квартиру.

– Ну, наконец-то я нашел тебя…

Это человек, который заведует прачечной, куда я регулярно отношу нашу одежду.

Кусочки мозаики не складываются. Все это похоже на абсурдный сон. Почему он здесь? Это какая-то специальная услуга доставки одежды из прачечной?

– Я… – Но больше никаких других слов мне произнести не удается.

– Программа геолокации показала мне, где находится здание, но не показала этаж. Так что я обыскал каждый этаж с самого низа. Это заняло некоторое время, – говорит мужчина.

– Программе геолокации?

Все это кажется лишенным смысла.

Он чешет в затылке.

– Это долгая история.

– Честно говоря, я не уверен, что сейчас подходящее время для долгой истории. – Произнося это, я перевожу взгляд с арбалета на врача, сидящего на полу в коридоре, и снова смотрю на арбалет. Я чувствую себя оторванным от реальности, словно просто смотрю на облака, плывущие по небу.

Хозяин прачечной на мгновение выходит наружу, чтобы поднять тело врача и затащить его внутрь помещения.

– Все существенно усложнится, если кто-нибудь увидит его, так что пока мы оставим его здесь.

Управляющий делает недоверчивое лицо, но потом говорит мне:

– Малыш, это квартира твоего отца. Так что делай здесь все, что хочешь.

Хозяин прачечной указывает на мою куртку:

– В твоем костюме есть передатчик.

Я не понимаю, о чем он говорит.

– В моем костюме?

– Да. В него вшит передатчик, который позволяет мне определить твое местоположение.

– Нет, этого не может быть. – Я не бы стал покупать костюм с трекером, даже если б он был в продаже.

– Он там есть. Я сам вшил его туда на днях, когда чистил твой костюм. Я и раньше использовал такой же для других твоих костюмов.

Я не очень понимаю, как на это ответить.

Разрешено ли ему это делать? Это что, особая услуга, которую предлагает его прачечная? Эти и другие вопросы один за другим приходят мне в голову, но ни один из них не кажется мне правильным задать. Так что я просто храню молчание. Затем начинаю задаваться вопросом, где может быть это устройство, и принимаюсь шарить по карманам и прощупывать подкладку, но ничего не нахожу.

– Приношу извинения за то, что сделал это, не сказав тебе, – говорит он.

Ладно, по крайней мере, я не сумасшедший – в конце концов, я об этом его не просил. Он сам это сделал.

– Но почему? Зачем вам было это делать?

Он смущенно улыбается.

– Я многим обязан твоему отцу. Как и мой сын.

– Что?..

Он должен папе? И какое это имеет отношение к установке маячка в мой костюм?

– Твой отец умер, чтобы защитить меня и моего сына.

– Он умер, чтобы… Подождите секунду. Я ничего из этого не понимаю.

Я в полном замешательстве. Такое ощущение, что мне только что как бы между прочим сказали нечто чрезвычайно важное. Я знаю, что должен поймать этот брошенный мне мяч, но понятия не имею, каким образом.

– Я подумал, что самое меньшее, что я мог для него сделать, – это защитить его сына.

– Защитить меня? Стоп, стоп, подождите!.. – Я отчаянно машу руками. Почему у меня нет пульта управления, с помощью которого события можно промотать немного назад. Лучше всего начать с самого начала. – Итак, вы засунули маячок в мой пиджак. И следили за всем, что я делаю?

– Нет, нет, ничего подобного. – На щеках мужчины появляется легкий румянец смущения. – Я просто знал, что ничего хорошего не произойдет, если этот врач доберется до тебя, поэтому был начеку. Я предпочел бы предпринять более прямые действия, но врач был настороже, ожидая от меня удара, так что я не смог бы ничего сделать.

– Вы не могли ничего сделать? Доберется до меня? Что именно вы имеете в виду?

– Мне сообщили, что врач сегодня покинул свой кабинет, чего почти никогда не случается, поэтому я решил, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Вот почему я проверил твое местоположение и последовал за тобой сюда. Только, как уже упоминал ранее, я не знал, на каком ты этаже, поэтому мне пришлось проверить каждый.

– И… и что это такое? – Я указываю на арбалет. Эта смертельная ловушка укладывается у меня в голове еще хуже, чем устройство слежения. И еще мне интересно, почему хозяин прачечной, похоже, не очень обеспокоен тем, что врач мертв. Может быть, мне лучше стоит спросить его об этом?

– Это… – начинает он, уставившись на оружие. – Об этом я не знал.

– И все же что это?

– Полагаю, что-то, что установил твой отец. – Он понижает голос до едва слышного шепота. – Это его запасной план. И никакое это не нарисованное, а самое настоящее моти.

По крайней мере, мне кажется, что я слышу от него именно это. Моти? При чем здесь рисовое тесто?

– И что же мой папа…

Что он надеялся с помощью этого сделать? Он установил ловушку с арбалетом – это то, что пришло бы в голову нормальному человеку? Сотруднику отдела продаж в канцелярской компании?

– Последний ход оказался за ним, – говорит хозяин прачечной.

В этот момент ко мне возвращается одно воспоминание о том, что было много лет назад. Наш с папой разговор. Топор торо. Когда богомол сталкивается лицом к лицу с гораздо более крупным существом и поднимает свои похожие на маленькие клинки передние лапки, готовый к смертельному бою. Разве это идиоматическое высказывание не означало «вступить в заведомо проигранную битву»? «Однако иногда богомол может нанести своему противнику один хороший удар». – Это я так сказал? Или папа?

В наш разговор встревает управляющий:

– Так, получается, эта ловушка стояла здесь и ждала десять лет?

– Похоже на то.

– Ну, ничего себе! Это действительно нечто! – восклицает управляющий, снова проводя пальцами по арбалету. – Все это время он стоял здесь неподвижно, со взведенным механизмом… Что, если б случилась протечка и нам пришлось бы прийти в квартиру, чтобы сделать ремонт? Подумал ли он об этом?

– Я не могу себе представить, что он ожидал, что арбалет простоит здесь десять лет или даже дольше, – говорит хозяин прачечной.

– Но что… что все это значит… – Я без сил опускаюсь на пол. Такое чувство, что, если я попытаюсь продержаться на ногах еще хотя бы немного, то просто упаду.

Спустя несколько мгновений хозяин прачечной подходит ко мне с озабоченным видом.

– Пожалуйста, позволь мне позаботиться об этом.

– Позаботиться об этом? – тупо повторяю я.

Вновь вмешивается управляющий, его брови строго нахмурены:

– Да, что именно вы имеете в виду, говоря, что «позаботитесь об этом»?

– Я имею в виду все это.

– Все? Все вот это?

– Я сделаю так, будто этого тела здесь никогда не было. Я сделаю это так чисто, что можно будет сказать, что ничего из этого никогда не случалось. Итак, что мне нужно от вас обоих…

– …мы ничего не видели, верно? – Управляющий явно гораздо быстрее справляется с этим, чем я.

– Именно так.

Управляющий складывает руки на груди и несколько мгновений стоит молча. Затем пожимает плечами.

– Меня это вполне устраивает. Что бы ни происходило внутри квартиры, это личное дело собственника, и я стараюсь не совать в это свой нос.

Он что, не против этого? Это совершенно явно выходит за рамки «личных дел». Как он может просто закрывать глаза на подобное? Да кто бы смог?

Не обращая никакого внимания на мой испуг, хозяин прачечной говорит просто:

– Спасибо.

Я понятия не имею, за что он благодарит нас, но киваю ему в ответ.

– Не нужно беспокоиться ни о чем из этого, просто предоставьте это мне, – уверяет он нас.

Управляющий, кажется, вполне удовлетворен таким поворотом.

– Жизнь, конечно, интересная штука… Я думаю, что мне еще рано на покой. – И с этими словами он уходит, выглядя почти оптимистично, как будто все проблемы уже решены и беспокоиться правда не о чем.

«Послушайте, здесь, в вашем здании, кто-то умер! Как вы можете быть таким беспечным?»

Затем мне приходит в голову мысль – может быть, это полное безумие, но все же: если б управляющий сказал, что собирается вызвать полицию, не похоже, что хозяин прачечной просто безропотно согласился бы с этим. Вероятно, тогда он действовал бы более жестко. Когда он сказал: «Пожалуйста, предоставьте это мне», – за этими словами скрывалась едва уловимая угроза. Он вовсе не обращался к нам с просьбой. Да, это была угроза. Готов поспорить, что управляющий обратил на это внимание. И если так оно и было, то у меня нет иного выбора, кроме как тоже принять его план.

Теперь, когда мы остались вдвоем, он говорит, едва ли не запинаясь:

– Я так долго выполнял грязную работу…

– Простите?

– Я хотел заниматься чем-то, чтобы делать вещи чистыми и красивыми.

– Я вас не понимаю.

– Вот почему я открыл прачечную. И поскольку я беспокоился о тебе, то открыл ее неподалеку от того места, где ты живешь.

– Извините, я правда ничего из этого не понимаю. Можете ли вы… да что все это, в конце концов, значит?

Взгляд хозяина прачечной смягчается. На его лице обозначаются морщинки от улыбки.

– Ты и твой отец.

– Я и папа?

Я пытаюсь понять, что он имеет в виду, испытующе глядя на него, и его лицо расплывается в еще более широкой улыбке, как будто его щеки – это фрукты, из которых он хочет выжать весь сок; и из его глаз, словно в подтверждение этого, действительно начинают течь слезы, что только еще больше сбивает меня с толку.

– Ты и твой отец, вместе, вы победили его.

– Победили кого? Врача? Но зачем мы вообще с ним сражались?

Теперь хозяин прачечной по-настоящему плачет. Услышав мои вопросы, он торжественно кивает.

– Ты и твой отец объединились, чтобы победить его.

– Да что же это…

Мне жаль, что я не могу разделить его эмоций, но я чувствую себя зажатым между вопросительными знаками, связанным настолько крепко, что не могу сдвинуться ни на дюйм.

– Кем был мой отец?

Вот он, наконец, ключевой вопрос.

В его глазах блестят слезы.

– Твой отец?

– Кем он был?

– Он был твоим отцом. Вот и всё.

– Я не…

– Просто обычным, хорошим отцом. Разве нет?