– Господин Миякэ, вы хотите, чтобы пояс мы тоже почистили?

По какой-то причине в нашем районе работает сразу несколько прачечных, что вызывает между ними жесткую конкуренцию. Они настолько непримиримы друг к другу, что это можно назвать «Войнами за стирку». Хотя, полагаю, мы с женой единственные, кто так это называет. Все прачечные находятся поблизости друг от друга, и у каждой семьи есть какие-то причины, по которым они пользуются той или этой – кого-то интересует, есть ли у прачечной скидочная карта, кому-то важно хорошее отношение к клиентам, кого-то волнует скорость работы и тому подобное.

Мы начали ходить в «Нано-тян клининг» только по той причине, что на их вывеске изображены очень симпатичные цветы капусты, и наш сын всегда показывал на них, когда мы проходили мимо. Нас вполне устраивает и персонал, и качество прачечной, и цена за услуги.

– Пояс?

– Дело в том, что пояс на этом пальто отстегивается, поэтому мы расцениваем его как отдельный предмет одежды. За него взимается отдельная плата.

– А, понятно. – Я не придаю этому особенного значения. – Разумеется, пояс тоже нужно почистить.

– Конечно, – говорит мужчина за прилавком.

Не так давно я понял, что он собственник этой прачечной. На вид ему около пятидесяти или чуть за пятьдесят, он довольно дружелюбный и прямолинейный, так что с ним легко иметь дело.

Я расплачиваюсь и выхожу на улицу. Ни с того ни с сего начинаю думать об отце. В моей памяти всплывает эпизод из детства, когда я вместе с ним ходил в прачечную и возникла похожая ситуация.

Когда он отдавал в чистку мамино пальто, сотрудник задал такой же вопрос: «Поскольку пояс – отдельная деталь одежды, что бы вы хотели, чтобы мы сделали?» Так же, как и я, отец быстро ответил: «Да, конечно, давайте почистим и пояс». Но прежде, чем эти слова успели сорваться с его губ, он уже начал сомневаться. Он беспокоился, что, если это будет стоить дополнительных денег, мама может рассердиться на него и спросит: «Дорогой, зачем было платить лишние деньги за пояс?», поэтому, возможно, ему не стоило сдавать пояс в чистку. В то же время он боялся того, что скажет мама, если пояс останется нечищеным: «Ты оставил пояс грязным? Да кто же оставляет грязным пояс, если сдает в чистку пальто? Ты что, сделал это специально, потому что это было мое пальто?» Я тогда еще учился в начальной школе, но понимал, что он беспокоился о том, что подумает мама, гораздо больше, чем следовало бы. Кажется, я помню, как предложил ему позвонить ей и спросить. Но то ли он не позвонил, то ли она не ответила, то ли отец пробормотал что-то насчет того, что не хочет лишний раз беспокоить ее по такому пустяковому поводу… В любом случае он так и не получил от нее ответа. Вместо этого просто не стал тратить деньги, которые дала ему мама, и использовал свои личные деньги, чтобы расплатиться за пояс. «Вот видишь, Кацуми? Правда, это просто?» Я хорошо помню, что отец казался довольным собой. «Посмотрим, что скажет мама, и, если она сочтет, что пояс не нуждался в чистке, мы просто не будем говорить ей, что это стоило дополнительных денег».

Я и представить себе не мог, что маму на самом деле так сильно заботила дополнительная плата за чистку пояса, и мне показалось странным, что папа всегда был так осторожен с ней, даже когда дело касалось самых незначительных моментов.

– Готова поспорить, что твой отец не знал, как общаться с другими людьми, когда он был ребенком, – сказала однажды моя жена.

К тому времени как мы с ней встретились и у нас начались отношения, папы уже не было в живых, так что она знала его только по моим рассказам, в большинстве из которых я смеялся над тем, как он себя вел.

– У меня самой было не так много друзей, когда я была маленькой, так что я думаю, что понимаю, как он стал таким. Как только ты находишь кого-то, кто для тебя что-то значит, сразу начинаешь беспокоиться, что самая незначительная вещь может его оттолкнуть.

– Нет, я сомневаюсь, что с моим отцом происходило что-то настолько психологически сложное.

Он просто был обычным мужем-подкаблучником, полностью подавленным своей женой.

Когда был ребенком, я думал, что лучше пойму, почему он стал таким, когда сам вырасту и у меня будут собственные жена и ребенок. Но теперь, когда все это случилось, мне чаще всего кажется, что папа вел себя просто глупо.

* * *

Что, если его смерть вовсе не была самоубийством?

После долгих размышлений я решаю рассказать маме лишь часть того, что услышал от Рёдзи Танабэ. Мне кажется неправильным и жестоким бередить ее чувства, и в любом случае у меня нет никаких внятных ответов на возникшие вопросы. Тем не менее, когда она спрашивает, что мне рассказал Танабэ, я понимаю, что должен ей что-то ответить, иначе это только еще больше ее встревожит. Так что все, что я ей говорю, – это что папа спас Танабэ от шайки малолетних хулиганов.

– Он это сделал? – спрашивает мама, и ее глаза наполняются слезами.

Проходят дни, и мои сомнения по поводу смерти папы только усиливаются.

Он совсем не был похож на человека, который решился бы на самоубийство. Я всегда так думал, на протяжении последних десяти лет. С другой стороны, не мог же я отрицать реальность факта. Единственное, что мне оставалось, – это отбросить мои мысли.

Я никогда не был в таком плохом состоянии, как мама, но смерть отца, разумеется, сильно меня поразила. Я винил себя: я прожил с ним всю жизнь, но почему-то никогда не замечал его стремления к смерти – и ничего не смог сделать, чтобы предотвратить это. На некоторое время я впал в глубокую депрессию. Папа ведь всегда казался таким же, как обычно, вплоть до самой своей смерти, и в своих последующих размышлениях я истолковал это как свидетельство того, что он долгое время пребывал в депрессии – все то время, когда ему, казалось, было весело со мной, все наши повседневные разговоры, все наши споры… на протяжении всего этого времени он глубоко страдал. Как только это пришло мне в голову, я перестал понимать, чему верить, и замкнулся в себе. Возможно, единственной причиной, по которой мне не пришлось обращаться за медицинской помощью, как это сделала мама, стало то, что я встретил Маю. Если б этого не случилось, уверен, что мне пришлось бы пойти к врачу вместе с мамой.

Но, может быть, это все же не было самоубийством? А если так, то – как он умер? И почему?

У меня не так много зацепок. Только карточка с напоминанием о приеме у врача, возвращенная юным Танабэ десять лет спустя.

Я заглядываю в интернет и обнаруживаю, что частная клиника, где был назначен прием, все еще работает. У меня возникает такое чувство, что, если я позвоню ни с того ни с сего и спрошу: «Извините, помните ли вы пациента по фамилии Миякэ, который был записан к вам десять лет назад и не пришел?» – они подумают, что я какой-то сумасшедший.

Я день за днем прокручиваю это в голове снова и снова, не зная, как мне поступить, пока не обнаруживаю, что стою перед кабинетом врача. Этот день я решил посвятить разъездам по делам. Если быть точным, то я отправился по делам, спланировав свой маршрут таким образом, чтобы оказаться поблизости от частной клиники. Я нашел их табличку в списке арендаторов в офисном здании. Третий этаж, угловой офис. Название клиники на двери совпадает с названием на карточке с напоминанием о приеме. Имя врача тоже. «ВНУТРЕННИЕ БОЛЕЗНИ И КАРДИОЛОГИЯ». Зачем папе понадобилось обращаться к врачу?

Нет, на самом деле гораздо более важный вопрос заключается в том, зачем ему понадобилось обращаться именно к этому врачу?

Клиника нашего семейного доктора находилась неподалеку от нашего дома. Сначала я подумал, что, возможно, папе было легко добираться сюда с работы, но это место также находилось довольно далеко от офиса его канцелярской компании. Так, может быть, у него была какая-то специфическая болезнь, из-за которой ему нужно было приехать именно сюда? Но, насколько я могу судить, это самая обычная частная практика местного врача…

Так почему же папа оказался здесь?

Может быть, он был как-то связан с этой клиникой по работе? Он ведь занимался продажами в компании, специализирующейся на канцелярских товарах, и можно предположить, что они поставляли какие-то товары в эту частную клинику, а папа отвечал за счета. Возможно, ему нужно было что-то уточнить или проверить, и он спланировал свой визит, попросив выдать ему карточку с напоминанием…

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – раздается за моей спиной.

Я поворачиваюсь на голос и вижу перед собой женщину в белом халате – на самом деле он нежно-розовый; должно быть, это одна из медсестер клиники. На вид она примерно маминого возраста. Стоит прямо, осанка у нее хорошая. По-видимому, она выходила из клиники по каким-то делам и теперь возвращается на свое рабочее место.

– А, н-нет, – говорю я сначала, но тотчас понимаю, что ничего не добьюсь, если не скажу прямо, по какому вопросу пришел. – Эм-м… на самом деле я думаю, что мой отец, возможно, был пациентом в этой клинике десять лет назад…

Я ожидал, что подобное заявление покажется странным, но она выглядит совершенно невозмутимой.

– Вот как. И как же его звали?

Услышав такой спокойный ответ, я почему-то начинаю нервничать.

– Но, понимаете, это было десять лет назад…

– Я работала здесь десять лет назад. – Ее голос четкий и ясный, даже немного холодный. – У меня очень хорошая память.

Мне на ум приходят слова: «медсестра-андроид».

Должно быть, после этого я протянул ей карточку с напоминанием о записи на прием, потому что она произносит:

– А, господин Миякэ… Я хорошо его помню. – На ее лице нет никаких признаков узнавания, но она, вероятно, не лжет. Да и зачем бы ей это делать?

– Так вот, я хотел узнать о своем отце…

– Узнать? А вы не знали?

– Недавно я наткнулся на эту карточку-напоминание из вашей клиники. Дело в том, что дата на обороте…

– Да, там указана дата осмотра у доктора. Сейчас у нас более прочные карточки.

– Эта дата – следующий день после смерти моего отца.

Она пристально на меня смотрит. У меня такое ощущение, что ее немигающие глаза просвечивают меня насквозь рентгеновскими лучами.

– Он покончил с собой, – говорю ей я.

Неприятно, должно быть, услышать подобное, но у меня такое ощущение, что эту женщину мало что может встревожить.

– И мне очень хотелось бы выяснить, чем он мог быть болен.

– Он покончил с собой потому, что был болен?

– Я даже этого не знаю.

Медсестра смотрит на меня, потом на карточку, потом снова на меня.

– Не могли бы вы немного подождать здесь, пожалуйста?

Сказав это, она уходит в кабинет. Я остаюсь там и жду, как ребенок, которому велели сидеть смирно.

* * *

– Миякэ-сан? Это было десять лет назад, так что я не могу сказать, что хорошо его помню, но да, у меня есть кое-какие воспоминания.

Врачу, который сидит напротив меня, с одинаковым успехом может быть и пятьдесят, и семьдесят лет. Его коротко подстриженные волосы совершенно белые, на лице нет ни характерных для возраста припухлостей, ни складок, ни проступающих сеточек сосудов, а морщины выглядят так, словно они появились не от времени, а скорее были вырезаны на нем. У него острый пронизывающий взгляд и прямая, как шомпол, спина. Единственное, что кажется в нем расслабленным и спокойным, – это его голос. От него, как и от медсестры, возникает такое ощущение, будто он робот.

Сейчас середина рабочего дня, но мы сидим в смотровой и беседуем, и мне остается только гадать, не нарушаю ли я график осмотров и не мешаю ли пациентам, – или же, если клиентов в клинике в данный момент нет, не может ли это быть нарушением какого-нибудь закона или статута об оказании медицинских услуг. Я неуверенно пожимаю плечами, и врач говорит: «В клинике сейчас обеденный перерыв», как будто он прочитал мои мысли, увидев их сквозь черепную коробку, или еще каким-то образом уловил мои опасения.

Я чувствую, как его взгляд скользит по мне, словно давление ультразвукового аппарата.

– Действительно, сходство заметно. Глядя на вас, я вспоминаю вашего отца.

– Он был здесь пациентом? Или приходил сюда по работе?

Врач пристально смотрит на меня, как будто собирается сообщить, что у меня серьезное заболевание. Под его взглядом я начинаю нервничать.

– По работе?

– Он ведь занимался продажами в компании, производящей канцелярские товары.

– Ах да, я понимаю. По этой работе.

– «Эта работа»?.. Эм, да… менеджер по продажам. – Я смотрю на его стол, чтобы увидеть, нет ли на нем каких-нибудь канцелярских принадлежностей, которые производит папина компания.

– Ваш отец был здесь пациентом.

– Чем он болел?

– Я не имею права обсуждать подобные вещи, но могу сказать вам, что его заболевание было не очень серьезным. Из тех, при которых прописывают обычные препараты для лечения головной боли или расстройства желудка.

Я и раньше не был вполне уверен в том, что папа покончил с собой из-за серьезной болезни, с которой он больше не мог мириться, но теперь, кажется, могу с полной уверенностью исключить этот вариант.

– Мне просто стало интересно, потому что ваша клиника не располагается поблизости ни от того места, где он работал, ни от нашего дома… Поэтому мне не очень понятно, зачем ему понадобилось приходить именно сюда.

– И по какой причине вы решили заняться этим именно сейчас? – холодно спрашивает врач. Такое ощущение, что он ругает меня за то, что я слишком долго не обращал внимания на свои симптомы и позволил заболеванию усугубиться, прежде чем обратился за медицинской помощью.

– Я случайно наткнулся на эту карточку с напоминанием о встрече. Это просто показалось мне странным – у него была назначена встреча с врачом здесь на следующий день после его смерти, так что…

«Так что» – что? Что я пытаюсь сказать? Это ведь не похоже на то, что я здесь на экскурсии по памятным местам моего покойного отца.

Врач пристально на меня смотрит. Такое чувство, что он вот-вот спросит: «Есть ли еще что-нибудь, что вас беспокоит?» Но все, что он говорит, – это…

– Я должен поблагодарить вас. Ничего подобного в моей практике раньше не случалось. Это довольно примечательно. – Он говорит так, как мог бы сказать исследователь, но в его прохладном тоне нет ни любопытства, ни азарта, которые движут желанием проводить исследования.

Я встаю и направляюсь к выходу из смотровой, когда врач вдруг окликает меня:

– Подождите минутку, пожалуйста. – Он делает шаг в мою сторону. – Ваш отец когда-нибудь что-нибудь вам рассказывал?

– «Что-нибудь»?

Папа вырастил меня, так что да, разумеется, он много чего мне рассказывал. Хотя главным образом это были его жалобы на маму… даже не жалобы, а тихое ворчание. Однако я практически уверен, что это вовсе не то, о чем спрашивает врач.

– Десять лет назад, или около того, ваш отец сказал мне, что у него есть кое-что, что он хотел бы передать своему сыну.

– Он хотел мне что-то передать?

– Но если вы не имеете об этом представления, то, возможно, я ошибаюсь.

Я выхожу из смотровой. Приемный покой пуст и освещен каким-то тусклым мертвенным светом. Это заставляет меня задуматься, действительно ли эта частная клиника принимает пациентов.

На мгновение я задумываюсь, не должен ли что-то оплатить, но женщина за стойкой регистрации занята просматриванием каких-то документов, поэтому я просто киваю ей головой, бормочу «спасибо», а затем покидаю клинику.

Только когда я спускаюсь на лифте, меня вдруг осеняет, что врач не спросил, умер ли папа от болезни или в результате несчастного случая. Я вообще упоминал ему причину?