— И все-таки я не верю, — сказал Тиббе. — В то, что вы разговариваете с кошками. Наверное, это получается как-то иначе: чтение мыслей или еще какая хитрость.

— Может быть, — сонно пропела Мурли и зевнула. — Я пошла в коробку, — сообщила она. — Можно мне взять эту старую газетку?

— Вы уверены, что обойдетесь без одеяла и подушки?

— Конечно, большое спасибо. Насколько я знаю, Флюф любит спать у вас в ногах. У каждого свой вкус. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, юффрау Мурли.

Она обернулась от двери.

— Кстати, по пути к вам я услышала парочку новостей, — сказала она. — На здешних крышах.

— Новостей? Каких же?

— У Помоечницы скоро будут котята.

— Ох, — вздохнул Тиббе, — к сожалению, мне больше нельзя писать про кошек. Главному редактору это не нравится.

— Жаль, — пожала плечами юффрау Мурли.

— А еще какие новости?

— Только одна: почему господин Смит такой грустный.

— Господин Смит? Вы имеете в виду учителя? Я видел его сегодня. И мы вместе помогали вам слезать с дерева. И он вовсе не выглядел грустным.

— И тем не менее это так.

— По-моему, это неплохая новость, — потер руки Тиббе. — У него что, плохое настроение?

— Через неделю исполнится двадцать пять лет, как он работает старшим учителем в школе, — пояснила юффрау Мурли. — Он надеялся, что в его честь устроят праздник. Как-никак юбилей. Но нет.

— Почему же праздника не будет?

— Потому что никто этого не помнит. Все забыли. Он думал, что о празднике позаботятся ученики и коллеги… но никто и в ус не дует.

— Почему же он сам никому об этом не напомнит?

— Этого он ни за что не сделает. Он слишком гордый и упрямый. Так говорит Косой Симон.

— Косой Симон? Это же его сиамский кот!

— Точно. С ним-то я и разговаривала. И он рассказал, почему его хозяин такой грустный. Извините, я пошла в свою коробку.

Она сказала Флюфу на прощанье «мроу». «Мриу», — ответил ей Флюф. Наверное, это означало «спокойной ночи».

Тиббе бросился к телефонному справочнику. Был уже поздний вечер, но он все-таки набрал номер господина Смита.

— Извините меня за столь поздний звонок, — зачастил Тиббе. — Но я прослышал, что скоро вы отмечаете юбилей. Вы двадцать пять лет работаете старшим учителем. Не так ли?

На другом конце провода долго молчали. Наконец послышался взволнованный голос господина Смита:

— Я верил, что есть люди, которые помнят об этом.

«Не люди, кошки», — хотел было возразить Тиббе, но вовремя осекся.

— Разумеется! — воскликнул он с воодушевлением. — Как же не помнить? Вы не будете против, если я напишу про вас заметочку?

— Мне будет чрезвычайно приятно, — сказал господин Смит.

— Нельзя ли в таком случае зайти к вам? Я понимаю, сейчас уже поздний вечер… но мне бы так хотелось сдать эту заметку завтра. Рассказать о вашей жизни и о школе…

— Приходите, — согласился господин Смит.

В три часа ночи Тиббе вернулся домой. Его записная книжка была до последнего листочка заполнена сведениями о жизни и трудовых подвигах господина Смита. Он на цыпочках прокрался по своему чердаку, но прежде чем усесться за пишущую машинку, заглянул в кладовку.

Свернувшись калачиком, Мурли мирно спала в коробке.

Она спасла меня, подумал Тиббе. Теперь у меня есть заметка. Осталось ее только написать.

Укладываясь на рассвете в кровать, он шепнул сонному Флюфу:

— Слышишь ты, соня. У меня получилась отличная заметка. И в ней настоящая новость!

Флюф потянулся и захрапел у него в ногах.

Я обязательно поблагодарю ее утром, эту странную юффрау Мурли, подумал Тиббе и тоже заснул.

Но когда на следующее утро он проснулся, она уже ушла.

Коробка была пуста. В ней лежала газета, все было тщательно прибрано. Ее одежда и чемоданчик тоже исчезли.

— Флюф, уходя, она что-нибудь просила передать?

— Мр-р, — ответил Флюф, но Тиббе ничего не понял.

— Ну и ладно, — вздохнул он. — Нашим легче. Весь чердак опять в моем полном распоряжении.

Потом он увидел на письменном столе свою собственную заметку.

— Вот здорово! — воскликнул он. — Я иду на работу. И меня не уволят. По крайней мере сегодня…

Его радость угасла. Он пошел на кухню, где обнаружил сваренный для него кофе. Посуда была вымыта. Очень мило с ее стороны.

Слуховое окошко было распахнуто настежь. Значит, бездомная дама убралась тем же путем, каким и появилась.

Хоть погода наладилась, подумал Тиббе. Ей не нужно будет бродить под дождем. Неужели она опять отправилась разговаривать с кошками? Если бы она осталась здесь… Если бы я взял ее в дом… Тогда, может быть, она приносила бы мне каждый день какую-нибудь свежую новость. Он чуть было не крикнул в окно: «Мурли, кис-кис-кис!»

Но сдержался.

Гнусный эгоист, строго сказал он сам себе. Ты хочешь взять в дом женщину-кошку исключительно в своих же собственных интересах. Как низко с твоей стороны! Забудь ее и сам добывай себе новости. Нужно избавиться от застенчивости. К тому же она, вероятно, ушла насовсем.

А юффрау Мурли была тем временем неподалеку. Она сидела на крыше Страхового банка — самого высокого здания в округе — и вела разговор с Помоечницей.

Помоечницей ее прозвали потому, что кошкой она была, прямо скажем, драной. И лапы у нее были вечно грязные. Хвост облез, рваное ухо по-бандитски съехало набок, серо-бурая шерсть торчала клочьями.

— У тебя скоро будут котята, — сказала Мурли.

— Чтоб им провалиться! — буркнула Помоечница. — Сколько раз я себе говорила: пора с этим завязывать. Вся моя жизнь — это сплошные котята.

— Сколько же у тебя детей? — спросила Мурли.

Помоечница поскребла за ухом.

— Пропади они пропадом, чтоб я знала!

Помоечница была грубовата. Но бродячей кошке, сами понимаете, не до светских манер.

— Ладно, не обо мне речь, — проворчала она. — Твои дела куда хуже моих. Как же это тебя угораздило?

С брезгливым любопытством она оглядела Мурли со всех сторон.

— Понятия не имею, — погрустнела Мурли. — И знаешь, что самое ужасное? Полбеды, если бы я стала человеком совсем. Так ведь нет: я какая-то серединка наполовинку.

— Никакой серединки наполовинку я в тебе не вижу. Вылитый человек.

— Я имею в виду внутренне, — пояснила Мур-ли. — У меня остались все кошачьи повадки. Я мурлыкаю, шиплю, трусь головой как кошка. Вот только моюсь я мочалкой. А что до мышей… надо попробовать.

— А помнишь ли ты Великую Мартовскую Мяу-Мяу Песнь? — спросила Помоечница.

— Кажется, помню.

— А ну-ка, затягивай!

Мурли открыла рот и издала мерзейший кошачий вопль, которым все уважающие себя кошки встречают весну.

Помоечница немедленно присоединилась к ней, и их душераздирающий истошный вой огласил округу. Концерт продолжался до тех пор, пока на крыше не распахнулось слуховое окно и кто-то не запустил в них бутылкой. Бутылка приземлилась как раз между ними, и они брызнули врассыпную.

— Получается! — радостно крикнула Помоечница. — Знаешь, что я тебе скажу: у тебя все наладится. Тот, кто так хорошо поет, никогда не перестанет быть кошкой. Ты случаем ничего не чувствуешь на верхней губе? Усики не пробиваются?

Мурли проверила.

— Нет, — вздохнула она.

— А хвост? Что у тебя с хвостом?

— Совсем исчез…

— А ты не чуешь, что снова становишься кошкой?

— Нет, ни малейшего намека.

— А дом у тебя есть? — поинтересовалась Помоечница.

— Мне показалось, что есть… Но там, наверное, ничего не выйдет.

— У этого парнишки из газеты?

— У него, — кивнула Мурли. — Я еще немножко надеюсь, что он меня позовет. Я оставила свой чемоданчик там неподалеку, за печной трубой.

— Уж лучше бродяжничать, — посоветовала Помоечница. — Самое милое дело. Присоединяйся ко мне. Я тебя познакомлю с кучей своих отпрысков. Всех их разбросало по белу свету. Один мой сын пристроился при фабричной столовой. А одна моя дочь живет в городской ратуше, ее зовут Муниципалка. Другой сын…

— Тс-с-с, подожди, — перебила ее Мурли.

Они замолчали. По крышам прокатился крик:

— Мурли, кис-кис-кис!

— Ну вот, — прошептала Мурли. — Он зовет меня.

— Не ходи, — фыркнула Помоечница. — Давай бродяжничать. Свобода дороже! Вот увидишь, он отнесет тебя в корзинке к ветеринару. Тебе сделают укол!

Мурли заколебалась.

— Все-таки я пойду, — решилась она.

— Ты совсем рехнулась, — сказала Помоечница. — Пойдем со мной. Я знаю один фургон, на пустыре… там тебе будет и крыша над головой, и там ты опять запросто превратишься в кошку.

— Кис-кис-кис, Мурли!

— Я иду!

— Не ходи, дуреха! Подумай, если у тебя будут котята, их всех утопят!

— Кис-кис… юффрау Мурли!

— Я обязательно с тобой встречусь, — быстро сказала Мурли. — Здесь, на крыше. Пока!

Она спрыгнула на соседнюю черепичную крышу, ловко вскарабкалась на гребень, перемахнула на другую сторону, спустилась к трубе, подхватила чемоданчик, и вот уже она стояла перед знакомым окошком на кухню.

— Вы меня звали? — спросила она.

— Заходите, юффрау, — пригласил Тиббе.