– А чего это поганые?
– Та не, я в переносном смысле.
– Это ты зря, грибницы наши не трожь даже в переносном смысле!
– Ах, ты морда.
Иду по лесу, а вокруг целое море маслят! И подосиновики завидущие. Но руки у меня хоть и маленькие, но загребущие! Нарвала два пакета. А черные полиэтиленовые пакеты имеют одно очень нехорошее свойство: они утрясывают, утрамбовывают и спрессовывают грибы. Поэтому сколько ни положи в них лесного сырья – всё проглотят и добавки попросят. Но самое коварное не в этом: вот нагребли вы от жадности в каждый пакет килограммов по пять и радостно прёте добычу домой, но тут ручки у коварных полиэтиленовых монстров начинают яростно врезаться в ваши руки. А представьте себе счастливо пакетированного ребёнка лет двенадцати, который уже через пару шагов начинает понимать весь ужас своего положения… Нет, нет, нет, ребёнок, конечно, сильный, он плакать не привык, он своё на пень бросит, он допрет до хаты непосильную ношу, покажет мамке свежие шрамы на ладонях и многозначительно изрекает:
– Теперь только с пластмассовым ведром ходить стану!
Мать поднимет на дитя свои красные от слез глаза:
– Да пожалей ты нас, Инна Ивановна! Грибы девать уж некуда, вон весь погреб банками заставлен. Нам с тётей Ниной под твои дикоросы столько и не выпить.
Я насупилась:
– А вы папкиными груздями закусывайте. При чём здесь мои маслята?
Мать обиделась:
– Вот вырастешь большая, поймёшь что такое «маслята под горячительное».
Я взрываюсь, как бомбажная пресерва, и чуть ли не кричу на родительницу:
– Так нужны тебе грибы или нет?
– Нет. Пить вредно.
– Ну и фиг с ними! Пусть, пусть они в лесу скиснут или, наоборот, засохнут. Не жалко!
Мать очень внимательно на меня посмотрела:
– Ах ты, русский жадный девочка! Белкам да ежам белковой пищи пожалела. Им зимой что жрать прикажешь?
– Лес без человека не усохнет! – встрял, подслушивающий за углом, отец. – А человеку без леса – кирдык! Так что, вставай-ка завтра, дочь, пораньше, я тебе шампиньонные места покажу.
Я многозначительно посмотрела на мать и пошла собираться к завтрашнему походу. Ведь два пустых пластмассовых ведра найти ещё надо! В них вон тоже белые элитные солятся.
Родители, пока были молоды, часто ходили в походы-двухдневки с палатками, шампурами и так далее. Ходили недалеко: до реки Сартунай, до реки Ямы, до берега моря, просто в лес и на сопку рядом с домом. А с собой брали Каргаполовых, Бургановых и их детей: Толика и Ирку. Ну и конечно же меня. А чего ходили? Да повеселиться, покупаться, мелкую рыбку половить, ухи похлебать, шашлыки пожарить. Но детям не до того! Толик берёт нас, двух девиц, в охапку и давай по лесу таскать. Бесцельно тягает, долго, а потом и говорит:
– Я сейщас вас тисом накормлю.
Ну тисом, так тисом, идём искать тис – всё не кислая клоповка! Тис – это кустарниковая сосна с мохнатыми иголками и красными сладкими желеобразными ягодками. А косточки у этих ягодок ядовиты. Если их наестся, то можно умереть. Толик предупреждает:
– Одна девочка ела ягоды вместе с косточками и через час умерла, так её прямо в тисовых зарослях и нашли.
Я и Ирка равнодушно жуём тисовые ягоды, выплевывая кости. Охота родительской ухи из кунджи да красноперки.
– Толик, пойдём к нашим, порыбачим.
Куда там! Этот пацан, как пёс, он пока своим носом весь остров не перероет, не успокоится. Тянет невест куда-то вглубь… А как он потом дорогу к родительской палатке находили? Да шут его знает, видимо по запаху. Как припремся вечером к костру, нажрёмся ушицы и скулим, что хотим домой и спать. А до дома то час-другой ходьбы всего лишь. Родичи махнут рукой и отдадут отпрыскам ключи:
– Валите, малышня, по хатам, отдохнуть спокойно не даёте!
А выспавшись на мягких кроватях, утром мы прибегали к своим дорогим походникам и всё начиналось сначала. Толик:
– Бабы, айда костянику искать!
– А почему не чернику? – вздыхаю я.
– А ещё волчья ягода есть, – вспоминает Ирка.
– Пробовали, фу, невкусная!
– А одна девочка наелась волчьей ягоды и умерла.
– Прямо под кустом.
– Говорят, костянику медведи любят.
– Медведи и детей любят.
– Вон в том году косолапый пацана задрал, а нас даже на похороны не пустили.
– Почему?
– Да вы что, не знаете? Там же только череп разжеванный был и ничего более.
– Фу!
Мы премся до медвежьей ягоды костяники, равнодушно жуем ее, хрустя на весь лес косточками и вспоминаем родительские шашлыки да зовущий треск костра. Ай люли, ай люли, Сахалин, чёрт побери!
Во Мгачах три библиотеки: 1) центральная в Доме Культуры, 2) школьная и 3) близкая к моему дому – Восточная. Вот в неё то я и ходила. Там детский отдел, взрослый, научный и блатной «из-под полы». Моя мать была как раз блатная, то есть хорошая читательница, сдающая книги в срок. Поэтому она читала элитные журналы чуть ли ни самой первой: «Новь, Дружба народов, Новый мир, Иностранная литература, Роман-газета, Смена, Юность» и другие. Но ещё и кучу книг успевала перечитывать, чаще детективы. Сядет у печки, курит «Беломор» и читает…
Не, я детективы не любила. Я в школу пошла почти в восемь лет. А через год записалась в библиотеку и взяла свою первую книжку (в 4 листа) написанную аршинными буквами «Цыпленок» Корнея Чуковского. Библиотекарь так странно на меня посмотрела! Но я сделала вид, что всё в порядке и гордо отправилась читать. Зря она так странно на меня смотрела, я раньше срока перечитала весь детский отдел и попросилась во взрослый.
– Взрослый раздел можно читать только с четырнадцати лет, – холодно ответила тетенька библиотекарша.
Я насупилась:
– Ну хоть в научный то можно?
– В научный можно.
Но как же она ошиблась! В конце научного отдела гордо красовались тома всех классиков: наших и зарубежных. Я сделала вид, что разочарована и притворно вздохнула:
– Ну что ж, раз мне нельзя приключения, фантастику и детективы, буду читать то, что есть.
За пару лет и прочла. А потом я и за научную литературу принялась.
Буракова Инка – соседская девочка, на два года младше меня. Говорят, назвали её также модно, как и меня: глядя на меня. Захожу я как-то на её летнюю кухню, смотрю, лежит целый ворох детских библиотечных книг с большим синим штампом на обложках. Я цап их в руки и давай перебирать:
– Что-что Бурачишка наша читает?
А там восемь книжек и все стихи! Я то стихи читать не любила: да ну, занудство одно. Но тот, кто их любит – герой в моих глазах. Уважуха! Уже по-особенному смотрю на соседку и спрашиваю:
– Молодец, поэзию любишь?
– Да не, просто стишки читать быстрее, в них букв мало.
Раз в месяц к нам привозили мороженное из совхоза Тымовское (60 км от нас). В «Кулинарии» выстраивалась длинная очередь, которая начиналась на улице и заканчивалась внутри магазина. Покупатели держали в руках авоськи с трехлитровыми банками или маленькие бидончики, в которые продавщицы накладывали лакомство. Пломбир был удивительным, из натуральных необезжиренных сливок, а сливочное – из необезжиренного молока.
Помню, дело было зимой. Обе трехлитровые банки в нашей семье закончились быстро, и я подползла к уставшей матери:
– Мам, а почему во Мгачах не делают мороженое?
– Хм, ты видела на Рождественке поселковое стадо коров?
– Да, ну и что?
– Там три калеки пасутся, даже на ясли, детсады и школы молока не хватает. А тебе ещё и мороженое подавай!
Подслушивающему наш разговор отцу, видимо, стало жаль дочурку, он вышел с литровой кружкой на мороз, зачерпнул в неё хрустящего снега и вернулся в дом. Открыл банку сгущёнки, перемешал ее со снегом и сказал:
– На съешь, мороженое «Иван и Ка»!
Ну я и съела.
– Очень вкусно! Па, а что такое «Иван и Ка»?
– Как что, «Иван и кака».
– Тьфу на вас, самое светлое обгадите!
– Сегодня вечером это светлое коричневым из тебя выйдет.
Я снова насупилась и больше не ждала, когда привезут белую сладость в посёлок, а всё больше задумывалась о душе и теле:
– Неужели, когда я умру, моё тонкоматериальное тело тоже будет вынуждено искать тонкоматериальную еду и тонкоматериально испражняться? Нет, не хочу я такой жизни вечно! А нельзя стать после смерти просто Разумом и всё, а?
С тех пор родители очень тактично звали меня к столу:
– «Кусочек Разума и К», идите кушать!
Наш класс повезли на экскурсию в город Александровск-Сахалинский в колбасный цех, ну и ещё куда-то… не помню. В колбасном цехе жутко: железный амбар с котлами, наполненными фаршем; и жирные крысы, бегающие прямо по котлам. Я приехала домой в угнетенном состоянии:
– Нет, вы видели, там крысы аж пешком ходят!
– Видели, – сонно вздохнули родители, не отрываясь от экрана телевизора.
– Нет, ну эти твари ещё и в фарш прыгают, а потом их прямо с костями большая мясорубка перемалывает, и затем всё это в колбасу запихивают. Вот что мы жрём!
– Привыкай, дочь, к правде жизни, – зевнул отец.
Я не унималась:
– Ну зачем нас повезли на такое смотреть? Чтобы мы перестали есть колбасу?
– Ой и правда, – оживилась мать. – Вань, на сколько мы сэкономим семейный бюджет, если будем покупать колбасных изделий на одну треть меньше?
– Ни на сколько, – махнул рукой Иван Вавилович. – Инна Ивановна дожмёт бюджет сыром и молоком. Дочь, а вас в молочный цех не планируют отвезти?
– Не знаю, а чё?
– А то, там, говорят, кошек в котлах перемалывают!
В моей душе вспыхнула целая буря, но быстро погасла, я равнодушно опустилась на стул:
– Фиг вам, а не экономия! Перехожу на зеленый горошек мозговых сортов. И в день буду съедать не меньше трёх банок, так и знайте!
Мамка купила цветной телевизор «Рекорд» за 700 рублей. Вони со стороны отца было много! Он ещё от большого двухкамерного холодильника не отошёл, а тут на тебе, новая беда. Дело в том, что все крупные покупки совершала Валентина Николаевна, а Иван Вавилович с удовольствием их материл, и ни в шутку материл, а всерьёз, до покраснения кожных покровов лица и шеи, до брызганья слюной. Очень много нервов он забирал у матери своей пустой пеной. Новый диван год материл, каждое кресло по полгода, вот и на холодильник только-только нацелился, а тут бабац: телевизор! Ванятка даже осерчал, два предполагаемых года матов ему пришлось укладывать в один. И это было серьёзно, ведь жена не дала ему растянуть удовольствие, а поэтому виновата в двойном объёме. Но скажу по секрету, он когда каждую новую вещь обматерит вволю, то потом с таким удовольствием ею пользуется! На диване или на кресле развалится и храпит. Красота! Точно также вышло и с цветным телевизором, бедный папка аж в огороде стал меньше работать, дюже ему нравилось смотреть балет в красках и всё прочее.
– Лежишь, хрюкаешь от счастья, морда твоя рыжая! – бурчала на него жена.
Тот виновато хихикая, отшучивался, или накрывался газетой и делал вид, что спит, мол: даром мне не нужен твой телевизор.
Меня очень сильно расстраивали их ролевые игры! Зато теперь я где-то даже этим забавам и благодарна. Вот обматерите меня с ног до головы… И глазом не моргну! Мои тролли уже знают это.
В конце марта на море начался ледоход. Никогда не имела такой привычки – прыгать по льдинам. А тут весь шестой класс решил идти. Не отвертишься! Да и любопытно. Ну и поперлись мы всей толпой. Я в болоневом японском пальто на меховой подкладке, а многие даже в шубах. Пришли, смотрим, а там льдина на льдине аж вертикально стоят. Жуть! Но отважные скалолазы шагают на лёд и начинают прыгать. Первой ушла под воду Танька Жильцова, на ней была самая тяжелая шуба. Она тонет, но фотоаппарат в вытянутой руке держит: спасайте, мол, сперва его! Вытащили ее ребята. А пока фотик и Татьяну вытаскивали, под лёд ушла я. Бросились спасать и меня. Ну вот, спасли горе спасатели двух клух и… Не идти же зимой домой мокрыми. Мне аж четыре километра топать. Ну и внутри старой ржавой баржи мальчишки развели костёр. Мы с Танькой разделись, отогрелись, кое-как обсохли, и всем гуртом обратно почапали. Прихожу домой, а все мои родичи на работе. Я переоделась, высушила одежду, и никто из родственников не узнал, что их доченька в море чуть не утонула. А я на льдины больше не ходила. Ну их! Противные они.
На 8 Марта Иван Вавилович просыпался и жарил картошку. Ну и всё, на этом его миссия заканчивалась, потому что притащить солёные огурцы да помидоры из подвала – дело нехитрое. Но миссия дочери была несколько иной – нарисовать или сделать аппликацию праздничной открытки. Из года в год сюжет повторялся: большая красная восьмёрка в обрамлении цветов, а ниже подпись «С 8 Марта, мамочка!» Создавался такой рисунок в детском саду на творческих занятиях, а потом и в школе на уроках рисования. Ой как я не любила из-за этого женский праздник!
А когда мне исполнилось 14 лет, я наконец-то освободилась от вырезания из бумаги восьмёрки с буквами и придумала другую безделку. Недавно мне подарили набор для выжигания по дереву, и вот я прячась в сарае, выжигаю для мамочки картину: берег моря, чайки, солнце и все дела. Стараюсь, кряхчу, вытираю языком сопли – дюже холодно в неотапливаемом сарае. В начале весны на севере острова – зима ещё лютая! Ко мне тихонечко подкрался отец и «Бух!» – напугал. Электровыжигатель падает из моих озябших рук прямо на картину и безобразно плавит то место, где должно быть небо.
– Папка, блин! – кричу я. – Вот что ты наделал! Что матери теперь дарить буду?
Иван-дурак понимает наконец всю тяжесть своего положения и морщит лоб от натуги.
«Не морщи, там мозгов всё равно нет!» – хочу промолвить я словами Валентины Николаевны, но насупилась, молчу, а затем фыркаю и рисую на этом месте силуэт корабля. Радуюсь: «Вроде бы неплохо получилось!»