– Пошли мне, боже, смертушку, да поскорее, более ничего у тебя не прошу!
Так она просила десять лет, а может и более. И ведь выпросила! Но не смерть, а гнев божий: парализовало её на целых пять лет. Пришлось моей мамке за свекровью ухаживать: переворачивать, мыть, лечить пролежни. А бабушка лежит, мычит, даже у бога смерти попросить уже не может. Откусил, видимо, боженька её язык. Отошла она потом, когда всех вымучила.
Теперь я точно знаю, ничего у бога просить нельзя, а уж смерти и подавно. Я с судьбой привыкла разговаривать:
– Что со мной дальше будет? Стану я настоящим писателем?
А та молчит, хохочет только:
– Приметы мои читай, приметы, да вехи на пути!
В каком бы регионе СССР вы ни жили, цены на все промышленные и продовольственные товары в магазинах были почти едины, государство датировало доставку. Поэтому сахалинцы покупали «заморские» арбузы по такой же смешной цене, как и южане: за один килограмм – 5–10 копеек. Их к нам привозили в августе, сентябре и продавали не в магазине, а на задних дворах, прямо со склада, взвешивая полосатиков на весах, предназначенных для мешков. Не, не, у нас не было такой моды – съесть кусочек, а остальное положить в холодильник. Арбуз съедался сразу всей семьёй, а на следующий день покупался новый. И так до тех пор, пока зелёная радость не исчезала со склада до следующего августа. А в перерывах между сезонами мы радовались трехлитровыми соками с мякотью. Господи, какие они вкусные! Даже арбуза не надо, до чего они натуральны и витаминны. А зимой мандарины и зимние яблоки из Кореи. Овощи мы свои выращивали в теплице и так, ну или покупали привозные с ближайших совхозов острова.
Но! Пришёл день, когда во Мгачи впервые привезли бананы. Они поступали в магазины зелёные, а так как продавцы не знали как их грамотно дозреть, то тут же зелёными и продавали: килограмм стоил 1 рубль 10 копеек. Неотесанное население тоже не знало как превратить зеленые «стручки» в жёлтые, поэтому колдовскими методами обращало их в чёрные. Бананы клали в теплое место на печи, и через неделю они созревали, но кожура становилась ужасна!
Я маюсь в ожидании чуда:
– Мам, а бананы – это вообще что такое?
– Черный яд! – ей всё равно, она крутится на кухне, устала.
– Яд?
– Ну да, яд. Расшифровывается: Ба-ба-На-н… Бабушек ими кормят, чтоб те окочуривались побыстрее. Иди, дай бабе Паше. Может ее бог и приберет. Не зря ж она так долго смерти просила.
А баба Паша уже который год парализованная лежит, толстая, с синими кровавыми пролежнями – всё её бог прибрать не может. Я сомневаюсь:
– Правда?
– А то!
Я хватаю банан и бегу к бабушке. Чищу его и пихаю ей в рот:
– На, ешь!
А Паша парализована, рот набился сладкой кашицей и ни туда, и ни сюда. Я села, плачу, мне очень хочется, чтоб бог прибрал, наконец, старушку – жалко её, и мучающуюся с ней мамку тоже жалко. А у бабки лишь глаза закатились от удовольствия: проглотила, еще просит. Скормила я ей те бананы и долго сидела на ступеньках ее дома и ждала, когда душа вырвется из плена тела, да улетит далеко-далеко в небушко.
Не дождалась, отошла бабенция ровно через год. Но с тех пор не очень я бананы люблю. Редко-редко куплю один-два и жую, как картошку:
– Ни вкуса, ни запаха, земля землёй!
Деда Вавила мы побаивались. Любви к внукам он не испытывал. Да и баба Паша тоже. Видимо, другое у них воспитание, кулацкое. А как Прасковья умерла, так у него рак горла и обнаружился. Купит еду, а она ему в глотку не лезет. Протухнет, выкинет. Выкидывал, выкидывал, психанул: в прихожей на своём ремне и повесился. Все говорили:
– Грех, грех то какой!
– Помучились бы вы с его! – отвечала, им моя мать, отвечала и тоже психанула: прогнала с поминок всех «сочувствующих» ее свекру.
– Правильно, мать, семью надо защищать! – горько усмехнулся мой отец.
– Правильно, – поддакнула я. – Повесься молча, но ничего у бога не проси!
– Иди отсюда, козявка! – вытолкнула мать меня на улицу. – Не видишь, тут взрослые водку пьют.
– И блины едят, – жалобно проскулила я, но это не помогло.
Валентина то ли поёт, то ли причитает и жарит блины. Я слушаю. И чем больше горка блинов, тем веселее мамка. А чем меньше горка, тем она грустнее:
– Успокой меня, родная, успокой.
Почему-то мне не нужен твой покой.
Нужна молодость твоя, весёлый смех.
И блиночки чтоб ты ела лучше всех!
Кушай, доченька родная, подрастай.
Кушай с мёдом, молочком всё запивай.
И ни с кем не вздумай поделиться:
дед дурной, он может подавиться;
бабка старая, жевать уже не может;
а отцу и таз блинов уж не поможет;
кошка сытая, собака тоже ела;
а вот мамочка покушать не успела.
Сядем мы с тобой да наедимся,
и пускай за окнами полынь вся
зашуршит от зависти, заплачет.
Для нас и это ничего не значит.
Мы спокойненько заснём после обеда,
и глаза закроем на дурь деда,
и на бабку даже ни глазочком,
на отца, на пса, на кошку.
Засыпает мать твоя, не бегай.
– Спи, мамуля, теплой-теплой негой.
Мать сидит, скучает, смотрит на мой здоровый аппетит:
– Инка, хватит жрать, толстой будешь, никто замуж не возьмёт!
Я уплетаю огромный бутерброд с маслом и красной икрой:
– Чего так? И толстых, вроде, берут.
– Берут, но симпатичных, а ты посмотри на свой огромный нос, маленькие глазки, тонкие губы, куцые пепельные волосенки и конопатое лицо.
– Ну спасибо, мамочка, утешила! – я обиженно ухожу с бутером во двор.
А там все такие обжоры: ходят, жуют хлеб с икрой да маслом, ну на худой конец, с маслом без икры, но зато обильно посыпанный сахаром. И это… играют в салки, жмурки, городки, прыгают через скакалку или по квадратикам. Где уж тут растолстеть! Нет, жирок у меня на пузе был, ни без того. Но это ж Сахалин, кто без жирка, тот зиму лютую не переживёт. Это сейчас зимы помягче стали, а в моём детстве зимы, ух, какие были!
– Холода – не оправдание для обжорства! – возражала сто килограммовая Валентина Николаевна. – Береги фигуру смолоду.
– Но ты же вышла замуж!
– Я только после свадьбы начала толстеть.
– Но не бросил же тебя муж.
– Не бросил, но самой с таким весом неудобно, тяжко.
– Мам, не подменяй понятия, не перевешивай свои желанья на подростка.
– Ну я ж тебя предостеречь хочу!
– Вогнала в комплексы, а потом чего-то хочет.
Я снова ухожу во двор, оставив мамку с её сто килограммами (при росте – метр пятьдесят семь) и в полном, полном отчаянье:
– Как дальше жить?
Тётя Люся Бурганова, имея тот же рост и тот же вес, как моя мать, точно знала ответ на вопрос, как похудеть:
– Надо рот заклеить скотчем и ходить.
Но как физически это выполнить, она не знала, ведь с заклеенными скотчем ртами, их точно бросят мужья!
Отцовский сарай – это ларец-кладенец: там хранятся инструменты всякие, горы уже ненужных книг по электрике, запчасти, бутылки и чемоданы со всяким хламом. Встаю на две табуретки и достаю самый верхний чемодан, открываю, а там часы. Куча, целая куча часов от больших до маленьких, и все в разобранном виде. Ужас как прикольно, как в сказке! Закрываю чемодан и тяну его в дом – рассмотреть чудо механизмы получше и не спеша.
– Мам, а что это за старый чемодан с часовыми механизмами?
– А это твоё приданое, доча. Зря ты его раньше времени узрела, мы с отцом планировали торжественно вручить его на свадьбу.
– Да брось!
– А вот те и брось. Забыла, как ты маленькая все часы в доме отвертками раскрутила? И орала «Я буду часовым мастером»! Мы новые часы купим, ты опять… Снова купим, ты снова… Даже наручные не пожалела.
И тут я вспоминаю: примерно в пятилетнем возрасте сижу, пыхчу, раскручиваю наши самые красивые часы – янтарные. Так вот же они! У-у, как жалко.
– Мам, а чё вы мне руки не поотрывали?
– А вот когда оторвали, так ты и успокоилась.
– Так вот же они, руки, – протягиваю я матери свои пальцы.
Валентина Николаевна смотрит на мои ручки:
– Не, не вижу. Вон часы на стенке, сможешь разобрать?
Я прячу кулачки за спиной и мотаю головой:
– Не, жалко, денег стоят.
Мамка устало ставит чемодан на стол:
– Собирай все часики обратно.
После недели бесполезных мучений, подхожу с поникшей головой к родителям:
– Вы правы, нет у меня больше умелых ручек. Оторвали! Низкий вам поклон за это, предки. Спасибо.
И чемодан с моим приданым навечно перемещается на чердак, туда где живёт маленький крот-часовщик. Пущай сидит себе, починяет. А я детям сказку про это напишу… Ой, написала! Идите, читайте. Она так и называется «Крот-часовщик».
Ба! Во Мгачи приехала чета Никитиных – мастера спорта по бальным танцам. Они пришли в школу сказали нашим учителям:
– Будем ваших детей обучать бальным танцам, пусть приходят в Дом культуры на второй этаж.
И школьники валом повалили в их кружок. Я тоже. Два месяца разучивания танцевальных па – это отборочный тур. Мне очень нравилось осваивать этот вид искусства! Но по истечении срока, девочку Инночку выставили за дверь в связи с профнепригодностью.
– Ну да, в такт не попадаю, слуха у меня нет, – бурчала я уже дома – И без вас знаю, что в такт не попадаю и что слуха у меня нет!
Иван Вавилович послушал мои стенания, послушал и вывалил на стол три литра самогона:
– А пойдём, дочь, я этим танцорам взятку за тебя дам!
Я беспомощно закатила глаза:
– Вот ты дурной, нет? Ты видел этих неземных людей? Они ж не из нашего мира! Они не пьют и не едят, они святые!
– И в туалет не ходят?
Я удивлённо-строго посмотрела на отца:
– Конечно!
Иван потёр лоб:
– Ну тогда ничего не поможет. Иди, дщерь, надевай болотные сапоги.
– Зачем?
– На рыбалку пойдём. Мы ж с тобой писаем и какаем! А чтоб <а-а> сделать, надо ещё и поесть. И это… тужурку накинь потеплее.
Родители поругались. Но отец то у нас, ясно дело, дурной: как проснётся, так с утра до ночи и матерится. Не, у мамки нервы железные, но и они порой сдают. Вот стоит она как-то у окна, роняет скупые слёзы и пялится на общежитие для шахтёров, что напротив нашего дома. Я оторвала голову от книги:
– Мам, чего ты плачешь?
– Потому что тятька у тебя плохой. А давай-ка соберём ему чемоданчик и вон в то общежитие жить отправим!
– Давай! А надолго? – я знала, что приезжие шахтёры там живут временно, а потом уезжают, или шахта их обеспечивает квартирами, а новую квартиру я очень хотела.
– Навсегда! И найдем себе нового папку.
– Нового? – нет, на нового я не была согласна. – Мам, а ты можешь собрать свои сопли в кулак и обматерить паршивца ещё хлеще, чем он тебя.
Мать размякла и попыталась улыбнуться:
– Могу. Я попробую. Ладно.
– Попробуй, попробуй. Может, он того и ждёт. Я зря что ли книжек по психологии начиталась?
Мать ещё раз слабо улыбнулась, и грамотейка объяснила Валентине Николаевне, что такое «выработка адреналина» у особо неординарных особей посредством грязных высказываний в адрес оппонента. И та, вроде бы, поняла. А когда муж вернулся с работы, жена встретила его девятиэтажными вывертами-перевывертами. Ванятка аж присел в испуге. А потом ничего, привык: как только он раскрывал рот на супругу, Валентина раскрывала двадцать своих ртов, и жизнь налаживалась!
И ведь странное было дело, на меня батянька никогда не матерился. Хотя нет, не странное. Не ждал же он ответных матюков от ребёнка? А от взрослой женщины, видимо, ждал. Жаль, что поздновато дождался. Надо было их доченьки ещё в детском саду книги по психологии почитать. А?
Мгачинцы очень любили вырубать елки на Новый год, ну или просто пилить лес на дрова. И столько вырубили, что по левую и по правую сторону от посёлка сопки полностью облысели. Большому начальству это дюже не понравилось, и оно отдало приказ: «В срочном порядке засадить лысины лесопосадками, иначе посадить придётся всю деревенскую администрацию в места уже более отдаленные!»
Приказ есть приказ, и он не обсуждается. Привезли саженцы то ли сибирского кедра, то ли черную сосну – неважно. Но растение явно неродное нашим прибрежным местам (у нас ель, ель и ель кругом). И согнали на каторжные работы всех школьников от мала до велика. И повелось! Каждый год в сентябре после уроков ученики должны были отдать дань богу леса – свой непосильный труд: посадить, прополоть, обрезать нижние ветки пилой. И я работала. А знаете, каково пилу в портфеле таскать? Лучше вам и не знать этого, не видеть что у нас на переменах творилось. Сколько народу тогда полегло – точной статистики даже и не велось, дабы не дискредитировать приказы сверху.
Но за наши кровь и пот, молодые хвойные деревья щедро отблагодарили всё население посёлка: в посадках стали расти маслята, да необычные такие, не наши склизкие и тёмные, а сухие и светлые. Не поверите: их было море, целое море! Под одним деревцем – корзинка, а на следующий день ещё корзинка. Помнится, тогда весь посёлок ел их каждый день, погреба ломились от консервов, и в гости ходили друг к другу только со связкой сушеных грибов на шее. Но веселье когда-то, да должно было закончиться. К 1990 годам чудо грибница полностью иссякла и уже не хотела дарить свои грибы, тем самым троекратно усилив правительственный голодомор. Народ судачил:
– Вот тебе, бабушка, и законы природы.
– Супротив её воли не попрешь!
– А грешить не надо было, понимаешь, всему большому государству не надо было грешить. Вот тебе и тридцать три напасти: Горбатые горы, Ёлкин и грибницы их поганые!