На следующий день она объяснила, что события, возможно, вынудят нас уйти. Между тем я не вставал и не ел. И не смотрел на нее. Я хотел бы все это сделать, чтобы доставить ей удовольствие, но знал, что должен поступать так, как поступаю, что нужно оставаться у себя в углу, в неподвижности, и не подавать признаков жизни. Она всячески пыталась убедить меня поесть, без конца меня изводила. Ча-сами повторяла: «Поешьте, поешьте, поешьте», – монотонным и невыразительным голосом, как будто этот голос как раз и был тем, что она запихивала мне в рот, чтобы накормить. Даже когда она дремала, поддавшись усталости, сам ее сон время от времени повторял: «Поешьте же, ну поешьте». У меня не было ни минуты отдыха, приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы сохранить неподвижность.

В конце концов она сказала:

– Можете и дальше отказываться есть. Я никому не скажу, никого не позову. – И отправилась к себе на работу.

Едва она закрыла дверь, как я ощутил искушение сбежать. В укромном месте, примерно под раковиной умывальника, у основания стены проходила очень толстая труба. Там, где она изгибалась, за нею проступало влажное пятно, результат легкого просачивания. Выглядело это пятно весьма неопрятно. Время от времени просачивание обретало зримость, и, прислушиваясь к медлительным шумам истекания, можно было в точности определить мгновение, когда наконец образовывалась самая настоящая капля, которая, набухнув, стекала по металлу и падала вниз на тряпку. Тряпкой служил лоскут очень яркой, сияюще-красной ткани. Теперь – я поймал себя на этом – я частенько разглядывал этот кусок ткани и, оставшись один, продолжал в него вглядываться. Собранный в тысячу складок кусок толстой материи, он сиял и рдел с поразительным блеском. Быть может, на самом деле он не сверкал, ибо в нем медленно проступали наружу также и приглушенные тона, и именно этот глухой, еще скрытый цвет делал его зримость настолько опасной, так что он приближался ко мне, был тут, потом где-то дальше, на улице, неспешно прохаживаясь, с необъяснимым кокетством перемещаясь у меня перед глазами, потом углубляясь еще дальше, и я видел его как раскачиваемую на веревке ветром ткань, видел, как он, скомканный, сияющий и неуловимый, опасно смешивается в помойном ведре с нечистотами. Он не шевелился. Бесконечно долго дожидался прорыва в едва заметном просачивании. Потом внезапно, будто ее подстегивал пришедший изнутри приказ, сквозь металл проступала вполне оформившаяся капля, стремительно полнилась, наливалась вплоть до момента, когда, став настоящей частичкой жидкости и замерев на какую-то таинственную секунду, она оставалась подвешенной – угрожающая, жадная, испуганная – над по-прежнему совершенно неподвижной красной тканью. И пока она не упала, хотя за ней, подстегивая, стоял инстинкт, который как бы являл собой гнусную жизнь этой трубы, все еще пребывала надежда и незапятнанным оставался день. И, даже уже упав, на протяжении пути, который она покрывала, легкая и прозрачная, как крохотный пузырек, она, казалось, ни о чем не догадывалась, и все еще можно было верить, что уже начавшее происходить не произойдет. Но ровно в тот момент, когда она проскальзывала между складок и, полностью поглощенная, без малейшего следа исчезала, мне, сколь бы все это ни было скрытым, достаточно было услышать звук проникающей в ткань воды, чтобы почувствовать, как она сталкивается с неведомо чем постыдно влажным, куда более влажным, чем она сама, – с липкой толщей, перенасыщенным влагой отстоем, – с тем, что не способно просохнуть. Этот звук сводил меня с ума. Звук жидкости, которая портилась, теряла свою прозрачность, становилась чем-то все более и более сырым, насыщенным отбросами существования, – холодным, толстым и черным пятном. И делало эту ситуацию настолько опасной не то, что этого просачивания приходилось ждать часами, что нужно было предвидеть и словно желать падения ничтожной капли или даже слышать или ощущать в себе медленное пропитывание, но что с каждым новым падением ткань продолжала казаться с виду все такой же сухой, яркой, все столь же ослепительно-красной. Тут крылась гнусная уловка этой истории. Я не мог не обращать внимания на ту наглость, с которой это красное, заключая в своей всегда сухой оболочке запас застойной воды, тянуло меня за руку, увлекало мое тело, заставляя его нагнуться вперед, сообщало моим пальцам настоящее опьянение при мысли, что им достаточно будет внезапно сомкнуться на этом столь зримом и столь отчетливом куске ткани, чтобы выжать из него скрытую сокровенность, выплеснуть ее наружу и навсегда оставить на виду нестираемым толстым и черным пятном.

Она возвращалась несколько раз, каждый раз все более нервная и раздраженная. В конце концов заметила, что я не смотрю на нее потому, что смотрю на что-то другое, не разговариваю с ней потому, что не хочу отвлекаться от того, что меня занимает. Чтобы обнаружить это, ей потребовалось время. Но как только она это поняла, ее лицо изменилось, она схватила меня за уши, удерживая изо всех сил напротив себя, словно чтобы заставить ее видеть, встряхнула меня, дернула влево, вправо, затем, бросившись к умывальнику, схватила миску и тряпку, сделала что-то, чего я не заметил, о чем мог догадываться только по безумному звуку, и я увидел, как она исчезает вместе с миской – с таким видом, будто одержала победу и добилась отмщения.

Вернувшись, она тщательно омыла мне лицо. Обращалась она со мной при этом очень бережно. Поэтому, когда она протянула мне чашку с холодным кофе, я сделал усилие, чтобы отпить глоток. Взяв чашку в руки, я перевел взгляд на такую странную, отчасти черную жидкость, я наблюдал за ней, эта влага меня зачаровывала. Но, почти тут же, она новым нетерпеливым движением выхватила чашку, за которую я цеплялся, и, сделав жест, как будто ее отбрасывает, в свою очередь ее осмотрела, скользнув внутрь раздраженным и недоверчивым взглядом.

– Ну, с меня хватит!

Она ходила по комнате – к счастью, медленным шагом, не вызывая у меня головокружения.

– Чего только я от вас не сносила. Но, ей-богу, нельзя требовать, чтобы снесла и это.

Заметив на столе замаранные чернилами бумаги, она остановилась, изорвала их взглядом в клочья и стала разглядывать все вокруг.

– И эта комната! Не могу ее больше видеть. Надеюсь, ее скоро вычистит бомба.

Яростно пнув ногой, опрокинула табурет.

– Все эти вещи! Они похожи на вас! Можно подумать, они довольны, потому что вы их разглядываете, потому что вы только на них и смотрите. Тьфу! Что за сборище!

Она закрыла лицо руками, но тут же, подняв глаза, должно быть, сочла, что я бросаю ей вызов, продолжая что-то разглядывать, и налетела на меня, накрыла мою голову подушкой и несколько секунд колошматила ее кулаком. Я так и оставался. Словно издалека до меня донесся смех. «Слизняк, тряпка», – последнее слово гулко отдалось у меня в ушах, и я снова увидел, что она стоит, почти упираясь в меня руками, так близко, что я невольно отшатнулся. Она тоже посмотрела на эти только что отодвинутые мной руки, матовые, как из гипса.

– Я не слепая, – сказала она, продолжая их разглядывать. – Стоит мне приблизиться, как вы удаляетесь. Если удаляюсь я, вы этого не замечаете. Вы на меня не смотрите, меня не слышите. Вы обращаете на меня меньше внимания, чем на какую-то тряпку.

Она говорила медленно, почти спокойным тоном, настолько то, что она утвержда-ла, не подлежало обсуждению, никому больше не принадлежало. Она нацелилась рукой на кровать.

– Зачем вы сюда явились? Я могла бы долго вас об этом расспрашивать. Для чего сейчас вы здесь, рядом со мной? Если для того, чтобы поднять меня на смех, я этого не стыжусь, я этим горжусь. Если для того, чтобы меня отвергнуть, меня это не ранит, я от этого становлюсь только сильнее. Ибо и я, я тоже в грош вас не ставлю. Я знаю, кто вы, и в грош вас не ставлю.

Она вновь раскричалась, и однако ее голос по-прежнему доходил до моих ушей с печальным и самодовольным спокойствием. Я слушал ее слово за словом, они проходили, от них не оставалось других следов, кроме насмешки, бесстыдства, надругательства, – печальная и холодная истина, истина ее лица совсем рядом с моим. «Мне нет дела до ваших чувств». Теперь она повторяла это с ни на что не направленным раздражением, словно прошедшие дни так и не породили ничего, кроме этого скованного языка.

– Я запру вас как собаку. Никто о вас ничего не узнает, никто, кроме меня, не увидит.

«Дайте мне сказать», – снова закричала она, все ближе приникая своим лицом к моему, и я ощутил ее дыхание, проникся его запахом, запахом пробивающегося из земли растения.

– Я ничего от вас не жду. Ничего у вас не просила. Я жила, знать не зная, что вы существуете. Поймите, не было такого, чтобы я вас молила, к вам взывала. Никогда, никогда я не говорила: приди, приди, приди.

Она издала жуткий вопль: меня мгновенно захлестнула выплеснутая ею черная, отвратительная волна. Опутали волосы, ее тело растеклось по моему. Я не мог понять, происходит ли все на словах, или же и в самом деле она, со своей слюной, своими влажными членами, увлекала меня в угол комнаты, на улицу, в эти всегда запруженные и наводненные места. У меня текло изо рта. Я чувствовал, как она приклеилась ко мне чуждой плотью, мертвой растекающейся плотью; и чем больше я ее отталкивал, тем сильнее она оседала, стягивалась вокруг меня. Мне кажется, в конце я плюнул ей в лицо, мое тело изнемогало, но и она тоже плевала мне в глаза, на щеки, не говоря ни слова, и я догадался о ее торжестве по вырвавшемуся у нее из горла невероятному крику.

Этот крик продолжался, сам по себе, тогда как она, мне показалось, исчезла. Он скитался, бесплотный, смиренный, слегка напуганный, что останется заточённым в этой комнате. Подчас он был уже не более чем шепотом, мыслью открытого рта, потом снова возвышался, выходил за стены, покрывал безграничное пространство, гоня перед собой звуки двора, до́ма, гул всего города. В какой-то момент она выпрямилась и прислушалась. С улицы доносился сильный, властный голос громкоговорителя; из точки где-то на улице, а может, в некоем недоступном районе, на территории огня и голода, тот без передышки извергал скопления слов. Голос сорвался, на смену пришла тишина. Затем послышался снова, где-то дальше, вклинившись в по-прежнему недоступный район, территорию угрозы и страха; затем, после тишины, возник еще дальше, по-прежнему безнадежный и неизменный, продолжая из глубин смерти обращаться ко всем подряд, разыскивая кого-то неуловимого и безымянного, кто не мог ни слышать его, ни понять.

Внезапно она вскочила и сломя голову, с жутким шумом, бросилась прямо вперед, не обращая внимания на двери и стены, будто была в чистом поле. Но шум отделился от нее, молниеносно повернул ей навстречу, все окутал, вобрал, чтобы в конце концов бросить в ту точку, где находился я, и самому наброситься на меня всем весом огромной сплошной массы, которая в то же время была шаткой, пористой пустотой. Я не шевелился. Поднялась едкая, густая пыль, я медленно вдыхал ее. Забившись в угол, я ощутил потребность прижаться к штукатурке – так, чтобы чувствовать, как она обтекает меня и стекает по коже. Сквозь песок я добрался до почти прохладного слоя и, внедрившись в него чуть сильнее, обнаружил прямо у себя в груди душок подлинной сырости. «Не бойтесь», – сказала она. Какую-то секунду она оставалась довольно далеко, чуть ли не на корточках, и все это время ее голос продолжал на ощупь искать меня, как будто цеплялся за воспоминания о былом положении дел и пытался проложить себе до-рогу среди неведомых обломков. И она сама, продвигаясь вперед, казалось, с трудом выбиралась из какого-то шаткого места, которого на самом деле не покидала, которое сопровождало ее в своей неустойчивости, растягивалось, чтобы от нее не отстать, и резко отбрасывало ее назад. «Вы боитесь», – ска-зала она, грубо меня хватая. Я вжимался как мог в штукатурку. Она продолжала пошатываться, перемещалась на манер какой-то вони, мертвенно-бледная, трупная, так что я боялся ее прикосновения, или исчезала в завихрении, проплывая у меня за спиной, чтобы внезапно меня подтолкнуть. Эта вонь была исполнена угрозы. Она оставалась там, лежала, весомая как тело, без очертаний, била через край, присутствовала повсюду, с коварным терпением дожидаясь, пока ее вдохнут. И я чувствовал, что с помощью терпения, ожидания и хитрости она в конце концов отыщет подходящее дыхание; даже нежность штукатурки пропитывала тебя ею, и, когда она говорила: «Ну вот, все прошло, они нас не достали, все закончилось», – на самом деле она не говори-ла, а скользила вслед за своими словами, неся с собой скрытую жизнь, жизнь земли и воды, и терпеливо подстерегая пока еще грядущее дыхание, которое ее воспримет. Она упрямо оставалась там, то удушая меня и затопляя, словно была из призванной поглотить меня грязи, то отлучаясь и заставляя искать себя и вынюхивать в дали, обернувшейся смутной глубиной заполненной водой полости.

По прошествии ночи она вывела меня на улицу. Но дорога, я хорошо это видел, пребывала в нерешительности, казалась неподвижной, канувшей в хаос дыма и пыли. Потом ею вновь овладела страсть к продвижению, она принялась лавировать, вытянулась, сжалась, покрылась черной пылью, прошла рядом с большим зданием, внешне походившим на завод, и наконец пересекла двор. Ее целью оказался небольшой корпус, куда, тихонько меня продвигая, она без церемоний вместе со мной и вошла, как будто вдруг оказалось, что сам этот путь обернулся комнатой. «Теперь вам здесь будет спокойно, – сказала Жанна. – Это корпус для изолированных». После того как она уложила меня на одну из двух кроватей, я увидел, как она сдвигает загромождавшие проход ящики, поднимает их, переворачивает, методично складывает у стены друг на друга. Чуть позже она открыла дверь и вышла. Сквозь стекла этой двери виделся почти пасмурный свет – казалось, он налип на стекло и его затемнял. Оттуда он неспешно растекался по центру комнаты, и, по мере того как он поднимался, я видел, как на стене передо мной приходят в движение бессчетные серые точки, приближаются к его молочно-белой зоне бесконечно малыми движениями, но при этом настолько массово, что двигаться начинала сама стена. В свою очередь всколыхнулся, соскользнул и весь свет, как будто, уже долгое время ее карауля, он в этот момент решил покончить со своей жертвой; и действительно, он на нее набросился: немедленно крохотные точки сгустились, стали мелкой мошкарой, бескрылой, ползающей, едва народившейся и уже охваченной тишиной вегетативного пищеварения. Тут вошла она, распахнув дверь ногой. В одной руке у нее были метла и мешок, в другой – таз. Из мешка она вынула маленькую лампу и приладила ее надо мною. Она входила и выходила, принесла доску и водрузила ее на козлы, открыла чемодан и стала в нем копаться. Какое-то мгновение разглядывала занавеску, скрывавшую что-то вроде закутка, и за ней исчезла; когда она оттуда вышла, с ее лица, шеи, рук стекала вода. Я видел, что она хочет присесть, она оставалась в неподвижности, с выражением подавленности на лице, свесив голову на руки, пока те рассеянно дергали ее за волосы, их разделяли, ощупывали и время от времени подносили что-то ко рту. Так, с опущенной головой, занимаясь этим, она вдруг вскрикнула, издала тревожный, живоный крик, придушенный страхом вой, и меня пронзила уверенность, что в ней в этот миг пробудился звериный инстинкт, инстинкт существа, с тревогой предчувствующего приближение чего-то ужасного; пробудился без ее ведома, поскольку она продолжала спокойно разбираться со своими волосами, и даже когда я увидел, как она вынимает изо рта шпильки и с криком «Сюда нельзя!» смотрит на дверь, я продолжал слышать в ее словах отголоски воя, который оставался своего рода знаком и который уже никто не мог зачеркнуть. Она вернулась, взглянула на меня. «Я иду в диспансер, – сказала она. – В этой бойне уйма раненых. Главное, не двигайтесь». Она стянула волосы куском материи, посмотрела на меня и вышла.

Я оставался в неподвижности. Я знал: что бы ни произошло, я должен оставаться в неподвижности. В этом был мой шанс. На самом деле все было спокойно. Я слышал, как снаружи гудят голоса. Я думал об этой новой комнате, в которую так бесцеремонно вошел и которая мне сразу же понравилась; она во многом походила на другую – стены, дверь, окно; к тому же здесь мне было не так жарко, да и вошел я сюда без всяких церемоний. Чуть позже я обнаружил, что чуть ли не счастлив. Мои мысли были настолько глубокими и спокойными, что эти послеполуденные часы показались мне едва ли не лучшими за долгое время. Я напоминал себе, что ничего не произойдет, напоминал себе, что знаю это. Я это знал. Эта мысль необыкновенно утешала, одним махом возвращала мне все. Надо подняться, – подумал я, – и привести комнату в порядок. Она действительно пребывала в полном беспорядке: на полу открытый чемодан, стол скрылся под ворохом одежды, белья, одеял, а на углу еще гребенка и зеркало. Я встал, взялся за метлу. Я вспомнил, как понадеялся, глядя, как она заходит, что она приналяжет на метлу, ибо плитка на полу была покрыта пылью, засохшей грязью и даже соломой. Было видно, что заходили сюда без всяких церемоний. Я решил подметать неспешно и с тщанием; вернувшись, она будет в восторге, такая чистюля. И тут мне пришло в голову, что она похожа на мою сестру. Я остановился рядом с козлами, оперся на них и, в размышлении, услышал легкий шум. Я замер в полной неподвижности, никуда не смотрел; через несколько мгновений снова принялся подметать. Подметал я довольно долго; я вкладывал в это толику страсти; меня окружала пыль. Собрав мусор в горку, смел его ближе к ящикам. Я ощущал легкую рассеянность, но чувствовал себя очень даже хорошо. Оказавшись рядом с ящиками, я вновь – и отчетливо – услышал легкий шум. Я присел у стены, рядом с наметенной кучкой, на корточки. От мусора исходил затхлый душок сырости и земли, испарина, не остывшая, а никогда и не перестававшая быть холодной. Я медленно вдыхал ее со странным чувством, поскольку было ясно, что тем самым я вдыхаю чей-то страх: я узнавал его мрачный вкус, он растекался на уровне пола, исходил оттуда, где имел место этот звук. Мне надо было встать, но я этого не сделал, а, напротив, осел прямо на мусор. С этого мгновения у меня уже не оставалось сомнений: за ящиками что-то происходило. Я слышал рывок, медленное движение, как будто что-то волочится. Движение? Нет, нечто куда менее подлинное, боязливое и неловкое усилие, наспех предпринятая одиноким органом попытка. Ах, вот бы остаться неподвижным, неподвижным, неподвижным, и мое сердце принялось повторять это, и я его слушал, и чем больше я его слушал, тем больше был мой ужас, потому что оно само было уже безумным и потерянным и каждое из его биений вынуждало расслышать ужасающий звук, подозрительный звук какого-то другого сердца. И однако, это случилось: я таки смог остаться в неподвижности.

Когда я пришел в себя, все еще стоял день. Ничто не сдвинулось, только комната показалась мне более пустой: более монументальной и давящей, но и более пустой; она как бы отступила и дожидалась чуть позади, требуя от меня неведомо чего, чтобы ее наполнить; мне надо было вновь ею овладеть и для этого что-то сделать, я манкировал своим долгом, этого не делая. Ну и что же я был должен? В нее всмотреться? Она тут же от меня увернулась, и я почувствовал, что соскальзываю, падаю в водоворот. Я не мог и пальцем пошевельнуть. Меня облепила какая-то землистая, почти холодная слюна, она стекала, проникала мне в нос, рот, меня наполняла, меня удушала; я уже задыхался. Но в это мгновение она отступила. А еще через мгновение накатила снова, затапливая меня, в меня проникая, с нею я дышал, я ощущал ее так, как ощущал самого себя. Потом она отступила. И в тот же миг вплотную ко мне, совсем рядом, вновь раздался этот звук, прерывистый шум текущего и истекающего песка, предельно замедлен-ная одышка, как будто там кто-то был, дышал, удерживался от дыхания, прячась совсем рядом со мной. Я хотел открыть глаза, высвободиться, но с ужасом осознал, что они и без того открыты, уже смотрят, касаются, видят то, до чего ни один взгляд не должен был бы добраться, чего не смог бы перенести. Я, должно быть, закричал, я вопил, я терзался ощущением, что вопию в другом мире.

Когда она вошла, я все еще кричал, но из-за того, что крик мой устоялся, успокоился, она повела себя так, будто ничего не заметила. Я встал, отошел по другую сторону стола. У меня за спиной высились ящики. «Почему вы так вопите?» – сказала она, поддерживая доску. Извлекла из корзины большие часы, револьвер, коробку от сигарет, набитую бумагами. «Один из раненых отдал мне это на хранение». Она продолжала в меня всматриваться. «Не надо там оставаться, ладно?» – И она схватила меня через доску: с рукой у меня на предплечье, меня изучая, только на меня и глядя, она меня не видела. Тихонько потянула за собой и довела до кровати. Не говоря ни слова, дала мне поесть. Поела и сама, стоя, не отводя глаз от двери, с поднятой надо мной головой. Я услышал, как она говорит, что к полуночи будет ее очередь дежурить. «До тех пор я должна отдохнуть; мне обязательно нужно поспать». Она закуталась в свой старый плащ, стянула его на талии поясом. «Не уходите», – сказал я. Снаружи доносился нестройный шум, одни люди выходили, другие громко стучали молотками. Она высвободила одну руку и, бегло погладив меня по лицу, оставила ее у меня на плече. Другой рукой она искала что-то в кармане халата. Извлекла оттуда листок бумаги и поднесла его к глазам; те сузились, заблестели. «Все идет как надо», – сказала она. Она повернула листок так, чтобы я видел написанное, потом внезапно замерла, прислушалась. Я выпрямился. У изголовья кровати, почти посередине стенки раздался легкий шум. Ее взгляд, казалось, зацепился за что-то, потом стал рассеянным и распылился. Я услышал, как она спрашивает, какой сегодня день.

– Мне трудно поверить, – сказала она, – что однажды может произойти нечто подобное. Возможно ли это? Неужели когда-нибудь можно будет сказать: и с этого дня…

По выражению ее лица я видел, что она вновь начинает прислушиваться, больше не может удержаться и слушает. Но я, я-то ничего не слышал, для меня это было невозможно. Я сам был в звуке, который медленно вздымался, вновь спадал легкими скачками. Я прилепился к этому неопределенному, слепому нащупыванию, которое направлялось повсюду и, словно огромное липкое пятно, уже отловленное, уже окруженное паническим отвращением, к своему собственному ужасу все больше и больше выставляло на белый свет свое присутствие. Когда я удостоверился, что, набросившись было на стену, этот шум двинулся толчками в мою сторону, на открытый воздух, я внезапно успокоился. Взял Жанну за запястье.

– Это… это жаба, – категорически заявил я.

Она слегка отшатнулась.

– О чем вы? Что вы сказали? Почему мне об этом говорите?

Она попыталась встать.

– Где она?

Сначала она посмотрела на меня легкомысленно, потом ее взгляд впился мне в лицо – в мое лицо, не в меня. Она оставалась в напряжении, с подозрением изучала его черты. Возможно, сделала беглое движение, заглянув под кровать, но это произошло так быстро, что она уже вновь не сводила глаз с моего лица, все с тем же беспокойством и подозрительностью. «Знать бы, – сказала она, – что с вами станется». Она отбросила плащ. Я услышал, как слегка шуршит материя, и когда она пошла поплотнее прикрыть дверь, за ней уже тянулись ночные звуки. Вернувшись, она провела рукой по столу, смахнула с него все обратно в корзину. Подняв руки, поставила ее на небольшую полочку возле лампы.

– Прилягу, – пробормотала она, – мне нужно поспать.

Я прижался к стене. Она набросила на нас одеяло, вытянулась и больше не шевелилась.

– Моя радость слишком велика, – произнесла она в темноте. – Придется бороться, если я не хочу, чтобы она меня захлестнула. Днем вещи сохраняют свой облик. Но ночью тебя тянет выстроить тысячу планов, собраться с новыми мыслями. – Ее голос на мгновение заколебался. – Я чудовищно устала. – И она погрузилась в молчание.

Я немного замерз, я подтянул одеяло и прижался к стене. Мгновение-другое я думал, что поборол-таки холод, но тут же начал дрожать. Озноб шел издалека, из разных точек комнаты, он обращал меня в беспорядочную дрожь и уходил прочь, меня не оставляя, будоража пространство все дальше и дальше. В мир озноба проник и ее голос.

– Никогда меня не оставляйте, – сказала она. – Я не просила, чтобы вы явились, но теперь… – Она придвинулась и грубо меня пихнула. – Знаю, рано или поздно придется искупить то, что я сделала. Какая разница. Я дала вам ваше имя, я одна его знаю.

Ее голос вибрировал с таким напряжением, что мне показалось, будто это зовут снаружи.

– Что происходит, – сказал я, – в чем дело?

Мой голос прозвучал резко и хрипло. Она, в свою очередь, выпрямилась, и мы замерли в неподвижности. «Какая жалкая история», – тихо сказала она. Еще немного подождала и забралась под одеяло.

Чуть погодя я почувствовал, что опускаюсь в ледяную дыру; я привстал – казалось, темнота что-то скрывает. Моя рука осторожно двинулась по стене, но, хотя и, продвигаясь, не встречала ничего надежного и действовала вслепую, бессильно, уже не вела себя больше в кромешной тьме как рука. Внезапно я понял, что она встала раньше. Вспомнил стук в дверь, содрогание матраса, когда с него соскальзывало в пустоту тело. Я медленно разыскивал свои сандалии и уже вставал на ноги, когда мои ступни скрючились, оказались жестче, холоднее стали. Я взял их в руки, они чудовищно съежились. Я тер их, отогревал; мало-помалу возвращаясь к жизни, они повлекли меня через комнату, неспешно огибая по пути встречные предметы. Я остановился перед столом. Вернулся к кровати и протянул руку, мои пальцы сняли с полки небольшую коробку, вынули и подняли лампу. Та зажглась тусклым светом. Я остался в неподвижности, держа ее вплотную к себе; исходящая из нее холодная пелена была также и ловушкой. Я быстро нагнул-ся, поставил лампу на пол и бросился ничком рядом с кроватью, застряв ступнями под табуреткой. Я видел перед собой пустое пространство, выщербленное в темноте словно цементный склеп с грубыми срезами. Я не отводил глаз, я оставался прикованным, будто свинцом придавленным к этому месту. Оно виделось мне пустым, голым, лишенным глубины, с четко прочерченными, резкими контурами. И однако, если такое возможно, одна из сторон этого вместилища, со стороны кровати, была не столь четкой, как другие, – она, очерченная вялой линией, закруглялась, словно профиль другой тени… и, боже, эта тень шевелилась, слегка колебалась, расширялась. Я нырнул и безумным движением отдернул лампу подальше. Тут же раздался треск, начало вкрадчиво разверзаться зияние. С жутким размахом гул плещущей в сосуде тяжелой воды разнесся за все пределы, раскатился, ударил в стену. Я видел, как приподнялась кровать, масса окружавших ее вещей и даже сама темнота покачнулись под исполинским, слепым напором, способным осилить любые препятствия; я видел, как этот напор возрастает, с животной силой оборачивается против вещей, о которых он ничего не знал. И вдруг – кто меня подтолкнул? – мне удалось сдвинуться и отбросить лампу на старое место. И сразу тишина. Странная, потрясенная тишина: пустая и потрясенная; и затем, спустя долгое время, как будто эта пустота была отражением, все начало слегка оседать, это оседание продлилось, потом потянулось не прерываясь, медленное и огромное, бесконечное, длясь безо всякой меры, настолько, что мне захотелось было его прервать, длясь до тех пор, пока все, что было сделано, не оказалось полностью уничтожено, полностью сведено на нет отречением, которое со своей стороны казалось презрительным и угрожающим отказом не только от собственных действий, но и от своего существования, так что в какой-то момент я был вынужден признать, что ничего больше не было: все вновь стало таким же, как и раньше.

Как и раньше, я не сводил глаз с кромки светлой зоны. Лампа, как и раньше, испускала все тот же ясный и спокойный свет. Позади, как и раньше, все хранило безмолвие. Ничего не произошло. Я не мог этого вынести. Я встал, вступил в пелену света. Я пронизывал пространство. В безумном движении по нему пробегал. Потом захотел было вернуться назад, но мое тело не двигалось. Я попытался отвести взгляд, но тут же совсем рядом со мной, настолько близко, что от этого могло помутиться в голове, раздался негромкий щелчок, словно началось неторопливое сглатывание, проступил след, возникло смутное бурление, которое стягивалось из всех точек бескрайности и за одно мгновение достигло бессмысленной силы, вздыбясь отталкивающим скачком, наскоком чего-то материального, застывшим в неподвижности своего существования. Я был уверен, что все это падет на меня. У меня запрокинулась голова. На груди я ощутил гнет пузыря, который после грубого столкновения распростерся, с удобством приклеился к моей одежде, пока руки отмахивались и бились в пустоте. Я пытался стряхнуть его с себя, но груз был непомерен, я не мог дышать, он походил на плотную опухоль, которая уже смешалась с моей жизнью. Должно быть, я раскрыл рот, норовя поймать немного воздуха. Воздуха не было, рот судорожно его призывал, все было жирным и вязким. Я корчился в приступе отвращения и, пытаясь отыскать свободный путь наружу, почувствовал, как колеблется пространство; я рухнул, наполовину на землю, наполовину на кровать.

Я перевернулся, мое тело повернулось вокруг себя. Следуя за миганием лампы, я перевел взгляд на зеленоватую, неподвижную, всю на свету, массу; мои глаза смотрели на нее, сами того не замечая, скользили над земляной насыпью, сглаженной при падении и иссеченной трещинами; горка была примерно того же цвета, что и пол: компактная и разверстая кучка – дыра. Но когда я сделал движение, словно для того, чтобы обследовать рукой то, что видел, пальцы вмиг сошли с ума, скрючиваясь, расслабляясь, выворачиваясь; я задыхался, я кусал себе кожу, я смотрел поверх руки зачарованными и испуганными глазами. Она же совершенно не двигалась, неподвижно покоясь на полу, она пребывала там, я ее видел, всю целиком, а не просто образ, как изнутри, так и снаружи, я видел, как что-то течет, затвердевает, снова течет, и ничто при этом не шелохнулось, каждое движение оборачивалось абсолютным оцепенением, все эти борозды, наросты, сама поверхность стылой грязи оказывалась ее обвалившейся внутренностью, ее землистое нагромождение – бесформенной внешностью; все это нигде не начиналось, нигде не кончалось, одинаково воспринималось с любой стороны, и едва различимая форма сплющивалась, опадала месивом, из которого глазам уже не дано было выбраться.

Я понял, что мне не выдержать пустоты этого взгляда. Встал, сделал шаг, потом другой. Скорчился рядом с лампой. Кучка не обращала внимания на мое присутствие. Она позволила мне приблизиться, я стал к ней еще ближе, и она не шевелилась, я даже не был для нее чужаком, я подбирался к ней, как еще никто никогда не делал, и она не уединялась, не уворачивалась, ничего от меня не требовала, ничего не отнимала. Внезапно – и я, я это видел – из этой массы выбился довольно длинный отросток, он, казалось, притязал на независимое существование и стремился наружу, оставался вытянутым, пока вся масса медленно, с нелепой легкостью, не шевелясь, вращалась. Я наткнулся на две небольшие прозрачные сферы, вынесенные на поверхность, без корня, гладкие, маслянистые, глаже не бывает. Они не смотрели на меня, от них не исходило ни тени, ни движения, и я видел их так, как мог бы видеть свои собственные глаза; при этом я был к ним уже очень близок, опасно близок, кто когда-либо оказывался к ним так близко? И тут я почувствовал, как выдвигается моя рука, скользит к лампе, пальцы ее хватают; они медленно ее притянули. Я ви-дел, как они приближаются, медленно проходят передо мной, их продвижение стало до бесконечности медленным, они погрузились в землю, в нее вросли, потом все же добрались до какой-то черты, потом остановились и однако – как так получилось? – оказались еще дальше. В этот момент я увидел, что я один и нет никого, кто мог бы меня сдержать – ни приказа, ни мысли, ни препятствия, – и осознал, что готово произойти что-то отвратительное; я видел, я понимал все… и моя рука подпрыгнула, выбросив перед собой пламя, в то время как я корчился и барахтался, опрокинутый на землю, пытаясь перекрыть своими криками мешавшиеся со мной двусмысленные и бесформенные звуки.

Я услышал, как она возвращается, и бросился обратно на кровать. Она вытащила на середину комнаты еще один соломенный тюфяк. И наверное на него улеглась, но спустя какое-то время захотела дотянуться до края моей кровати, нащупала простыню и, сквозь нее, попыталась до чего-то добраться. Она повторила эту попытку несколько раз. Даже дремлющая, посылала руку в моем направлении. Чуть позже она заволновалась, и я увидел, как из-под ее одеял высовывается голова, поднимается вровень с моей кроватью, потом еще выше, плоская, как диск, пытается расположиться напротив меня, напротив того места, где, ей казалось, я нахожусь. «Где вы? Почему вы спрятались, когда я вошла?» И она тяжело рухнула обратно. Когда я вновь открыл глаза, она стояла совсем рядом со мной. Но я не пошевелился. Она застыла в неподвижности, слегка наклонив тело вперед, и пыталась взглядом сдвинуть простыни. Но я не переводил дыхания. Два или три раза ее взгляд прошелся перед моими глазами, но меня не увидел. Я почувствовал, как соскальзывает одеяло, я не мог его удержать, но она этого не слышала. И, внезапно, застыла. Осталась стоять, прямая, суровая, глаза остановились на мне с необычайной напряженностью; черты ее лица раздались, челюсть увеличилась, шея выдвинулась вперед; на какое-то мгновение все ее существо расслабилось, попыталось отключиться, отдалиться, только глаза, прикованные к моим, мешали ей совсем расплыться; потом они медленно повернулись, зачарованно уставились на меня в своей белизне. Я попытался спрятаться под одеялами, под них проскользнуть, я свернулся в клубок, но мое туловище целиком выпросталось наружу. Она наполовину отвернулась, но тут же вновь оказалась прямо передо мной, яростно размахивая руками в мою сторону. Я отпрянул, попытался увильнуть. Она сорвала со своего тюфяка одеяло, несколько раз хлестнула им перед собой, вынуждая меня уклоняться, метаться из стороны в сторону, и наконец, когда я наполовину сполз с кровати, запустила им мне в голову.

Я оступился и, запутавшись всем телом в материи, повалился на пол. Меня полностью парализовала темнота. Под одеялом царила невнятная тишина, слышался шум воды. Мои глаза налились тяжестью. Я чувствовал, что должен немедленно подняться. Наткнувшись на какой-то кусок дерева, я вцепился в него, подтянулся, но что-то опрокинул и медленно соскользнул. Я вновь начал подниматься, вокруг натянулась ткань, отвратительно шершавая и жесткая, а потом опять была пустота. Из-за этого падения я начал неистово дергаться, барахтался, сбивчивыми рывками встряхивал одеяло, топтал его. Когда же наконец от него освободился, то увидел, что просто лежу на животе рядом с кроватью, привалившись головой к ящику. Я там и остался, я дышал все тише и тише, опустив веки, под сладостный шум воды, вдалеке я заметил обувь, голые ноги, я рассматривал их, я еще немного осел, тяжко навалилась тишина, я смутно различал эти ноги, они удалялись, размывались и наконец стали совсем белесыми. Я тут же их узнал и выпрямился. Показалось и ее лицо, я приподнялся, оно проскользнуло через пространство, приблизилось, отступило в пугающую даль. Я зарылся в одеяла. Она сидела на тюфяке, упершись локтями в колени, и над всем этим маячило лицо. Она пристально всматривалась во что-то в глубине, у меня за спиной. Не отрывая глаз от этой точки, привстала, прошла, пригибаясь, вдоль кровати и, пятясь, вернулась с лампой в руках, которую принялась разглядывать, трогая пальцем осколки стекла. Взяла метлу. Все было мирно и тихо. Она подметала, обратив лицо к полу, посылая в мою сторону легкую черную пыль, та смягчала воздух и помогала мне дышать. Потом она вышла.

Я впал в полудрему, мне слышался далекий гуд мошкары; какое-то насекомое бросалось короткими наскоками на стену, падало, устремлялось вновь, снова падало; на земле оно все еще жужжало, с гулким звуком бежало вдоль стены, не в состоянии дать себе роздых, распространяло вокруг себя запах того непомерного шума, который оно не могло сдержать. Внезапно кто-то со всей силы толкнулся в дверь, та качнулась и подалась, я привстал, дверь распахнулась, ударившись о стенку, за ней появились два человека, которые, подталкивая друг друга, одновременно ввалились в комнату. «Ой! простите», – и с этими словами они было отпрянули, словно отброшенные попятным движением дверной створки, потом медленно вернулись к порогу; мне было видно, как они, все еще оставаясь снаружи, норовили, наклонившись, заглянуть в комнату, потихоньку придвигались, пока не заметили брошенные на тюфяк платье и плащ. «Ух ты, баба!» В это мгновение грянул дикий шум, шквал, беспорядочный, сдавленный гвалт. Что-то бросилось им под ноги. Я скорчился, вжался в стену. Попытался взобраться к окну. Собачий вой набрасывался и бил меня, крики, чудовищные, отчаянные жалобы. Пес подлетел к кровати, с воем рядом с ней распластался: о! я узнал этот давно ожидаемый момент, я видел его тусклую, без шерсти, кожу, кровавые глаза. «Вы сошли с ума», – завопила она. Пес вспрыгнул на одеяла, и я, в свою очередь заорав, отшвырнул его, зверски пихнув сквозь простыню, в то время как лай, возникнув где-то внизу, задыхался, становился все более исступленным и далеким, и даже когда он наконец рассеялся, я не мог отклеиться от стены, ощущая, что он по-прежнему примешан к ткани, из-под которой продолжали пробиваться отвратительные личинки запаха.

Она попыталась заставить меня попить. Приблизилась с протянутой отдельно от нее рукой; я видел, как плывет в пустоте стакан, она поднесла его еще ближе, и темная протяженность жидкости принялась вращаться, мой рот начал ее всасывать, но стакан трясся все сильнее, и она поспешно его отодвинула. Я не пошевелился. Она по-прежнему не сводила глаз с моего лица, с моего рта, который все еще тянулся вперед, все еще всасывал, и стакан неспешно приблизился снова, я почувствовал, как меня ручьем заливает едкий вкус, ранит меня и удушает. Она раскрыла, предоставив дышать в свое удовольствие, мне плечи и грудь. Коснулась руками шеи. Попыталась расправить одеяла, подтянуть простыню; подсунула сзади подушку. Я оставался, насколько мог, в неподвижности. Закончив, она оттолкнула меня в угол и решительно, настойчиво до меня дотронулась, как будто ее рука хотела сказать: «Видите, я вас касаюсь». Затем она уселась у кровати на табуретку. Я слышал, как жужжит насекомое, оно перебралось на стену, добралось до светового поля, но осталось на краю, и его жужжание стало до невозможности тихим.

– Похоже, – сказала она, – это заведение собираются эвакуировать. Но я вас не оставлю, буду и дальше о вас заботиться.

Насекомое издало неистовый, хмельной звук; я увидел, что у него на три четверти оторвано крылышко; прилипнув к стене, оно всячески силилось приподняться.

– Буду работать не покладая рук, – сказала она, – без отдыха, днем и ночью.

Она остановилась и, вслед за мной, посмотрела в сторону стены. Насекомое карабкалось очень быстро, испуская угрюмое жужжание. Оно подобралось к самому окну и, поскольку дорогу преграждала деревянная рама, расправило крылья, те начали безостановочно, чарующим образом вибрировать, и их вибрация вызвала у меня головокружение, схожее с голодом. Она резким движением встала.

– Прошу, выслушайте меня, – выдавила она, с трудом переводя дыхание. – До сих пор я вела себя плохо. Но теперь стану бороться, все, что у меня есть, будет вашим. О, я знаю, я справлюсь.

Я начал потихоньку насвистывать. Свистнул чуть сильнее, и легкое дребезжание крылышек оказалось поколеблено; в тот момент, когда она нагнулась надо мной, насекомое взлетело, закружилось и тяжело рухнуло вверх тормашками на простыню. Какое-то мгновение оно оставалось в неподвижности; подрагивала, мне это было видно, только одна из лапок. Потом все они натужно зашевелились, и снова раздалось жужжание, тихое, назойливое, проникающее сквозь простыню; сбоку коготки уцепились за ткань, слегка потянули за волокно, его увлажнили, и одним махом оно перевернулось – с такой силой, что осталось сплющенным и больше не шевелилось. До меня донесся вопль: «Я буду вашим созданием. Вы никогда, никогда от меня не отделаетесь». Насекомое мчалось с безумной скоростью, меняя, что ни миг, направление; перед ним, позади него возникала одна и та же угроза. Я приподнялся, чтобы лучше его видеть, оно, запыхавшись, остановилось, потом метнулось как стрела, вслепую, вслепую. Она бросилась на меня, отпрянула назад. Я остался распластанным по стенке. Судорожно, до зубовного скрежета, сжимал челюсти. Через мгновение она, опрокинув табуретку, выбежала из комнаты. Я, чтобы не задохнуться, слегка пошевелил ртом.

Она вновь объявилась в комнате, прошла с таинственным выражением на отстраненном и осунувшемся лице, машинально прижимая к губам рукав. Посмотрела на меня с равнодушным видом и растянулась на тюфяке. Чуть позже выбралась за порог. «Похоже, прибыл первый конвой, – сказала она, возвратившись в комнату. – Мне надо будет сделать обход». Она взяла кусок ткани и стянула им волосы. Возвышаясь над столом, в полной тишине смотрела в зеркало. Внезапно она оказалась на коленях у самой кровати. «Я сию минуту вернусь, – прошептала она. – Я со всем справлюсь. Что бы ни случилось, я последую за вами, останусь с вами рядом. Буду жить только у вас на глазах». Она смотрела на меня своими тусклыми глазами, потом стремительно нагнулась, прошлась по мне губами. «Поцелуйте меня, – произнесла она сиплым голосом. – Поцелуйте по-настоящему. Не надо останавливаться на полпути. Давайте, давайте же», – прокричала она, пытаясь схватить меня в охапку, но, когда ее грудь налегла на мою, судорожно высвободилась и отскочила назад. Споткнулась, удержала равновесие. «Ну хорошо, – сказала она через мгновение, – я сделала это. Никто, кроме меня, этого никогда не делал». В ее глазах промелькнул белый отблеск, она взяла плащ и вышла. Вот теперь, сказал я себе. Воздух был тяжел. Я сделал усилие, чтобы повернуться к окну, но, пока совершал это движение, мои глаза закрылись. Я не удивился, вновь увидев ее в комнате, на табуретке стоял открытый чемодан, она мирно разгуливала туда-сюда, собирала, раскладывала. Потянулась к полке наверху, завернула вещи раненого, положила их на стол. Спокойно меня рассматривала. «Теперь, – сказала она, – мне кажется, пора». Она взяла мешок раненого и вышла. Я попытался встать с кровати. Мне мешали одеяла, словно были завязаны вокруг меня. Волоча их за собой, я подобрался к краю кровати. Я готовился потихоньку нырнуть, но заметил ее за открытой дверью, она за мной наблюдала. Не переставая смотреть на меня, закрыла дверь; не сводя своих глаз с моих, шла ко мне, приближалась, почти не двигаясь. Перед самой кроватью снова взглянула на меня и произнесла низким голосом: «Я никогда не обращалась к вам с мольбой. Кажется, никогда перед вами не унижалась. Нам не в чем упрекнуть друг друга». Она все еще прижимала к себе свой мешок. Начала его развязывать.

– Теперь, – сказала она, – пора с этим покончить.

Меня душили одеяла, мне не удавалось толком в нее всмотреться, ее лицо все время исчезало, терялось. Она пнула ногой кровать.

– Вы слышите? Я с камнем, что ли, разговариваю? Вы, может, собираетесь дурить меня до конца?

Меня начала бить дрожь, я не мог пошевелиться, шевелилось все. Она подошла совсем близко и проговорила низким торопливым голосом:

– Но я-то вас вижу. Вы не просто то, о чем грезят, я вас узнала. Теперь я могу сказать: он явился, он жил подле меня, он здесь, что за безумие, он здесь. – Она посмотрела на мешок. – Я обязана это сделать, – тихо произнесла она. – Я не могу оставить вас в живых.

Я чувствовал, что от дрожи у меня может перехватить дыхание, что-то безумное пронизало мое тело. Мне нужно заговорить, подумал я.

– Живым, вы были живым только для меня – и ни для кого более, ни для кого на свете, ни для кого. За это же можно и умереть?

Я готовился заговорить, нужно было обуздать свою дрожь, но она охватила меня всего, целиком, и когда я открывал рот, оттуда вырывалась чудовищная икота.

– Ну что ж, пора. Вы жили своей жизнью только для меня, так не мне ли вас ее и лишить.

Я чувствовал, что эта икота идет из самых глубин, она потрясала меня, переворачивала, душила.

– Никто не знает, кто вы такой, но я, раз уж знаю, с вами покончу.

Я испустил крик, но это не было, как я ожидал, слово: всего-то хриплое, низкое рычание, от которого она содрогнулась и замерла в неподвижности, через которое тем не менее, похоже, в конечном счете что-то восприняла, ибо ее глаза, кажется, вопрошали, ждали, колебались, снова ждали, но я дрожал все сильнее, и, пока она не говорила, у меня больше не было надежды с ней заговорить. И вот она встала на колени, вытащила револьвер. Я не сводил глаз с канавки на полу, до которой добрался дневной свет. Она в свою очередь вглядывалась в свое оружие, и я знал, что, пока она не поднимет глаза, у меня еще есть немного времени. Я перестал дышать. Я опустил глаза, я ничего не слышал. Медленно, медленно поднялось оружие. Она посмотрела на меня и улыбнулась. «Ну вот, – сказала она, – прощайте». И я, я тоже попытался улыбнуться. Но внезапно ее лицо застыло, а рука с таким неистовством дернула за курок, что я отлетел к стене с криком:

– Теперь, теперь-то я заговорю.