Когда Томин говорил о своём товарище, которому нужны лётчики, я не думал, что это будет кто-то из моих старых знакомых. Гипотетически это мог быть кто угодно. В голове даже перебирал известных лётчиков строевых частей, представляя себя с ними в одном самолёте. Оказалось, что я уже летал совместно с его товарищем. Причём это случилось в один из самых лучших дней моей новой жизни — государственный экзамен по технике пилотирования.

— Товарищ полковник, вот тот самый старший лейтенант Родин, — представил меня Трефилович, хотя это было совершенно не нужно.

— Я знаком с Сергеем Сергеевичем уже несколько лет. В представлении он не нуждается, — с серьёзным видом подошёл ко мне полковник с чёрным портфелем в левой руке. — Рад снова вас видеть.

На груди у этого офицера красовался значок лётчика-снайпера и несколько планок с медалями. Взяв небольшую паузу, чтобы рассмотреть меня, он протянул мне руку для приветствия.

— Взаимно, товарищ полковник, — пожал я руку морскому лётчику.

Граблин Дмитрий Александрович, бывший заместитель командира учебного полка по лётной подготовке в Белогорске. Когда он был на нашем государственном экзамене, то его местом службы была Кубинка. Похоже, с того момента он кардинально поменял место службы.

— Почему в такой форме, Родин? — спросил у меня Граблин. — Это обмундирование не по сезону, насколько я знаю.

Вот что значит человек не меняется! Всё тот же педант Граблин, который везде увидит недостатки.

— Виноват, товарищ полковник. Только что с самолёта и не успел надеть повседневную форму, — ответил я, картинно вытянувшись.

— Вас никто не торопил приходить на службу сразу после прибытия, но за стремление стоит похвалить, — сказал Граблин и снял фуражку. — Спасибо, товарищ майор. Нам нужно поговорить со старшим лейтенантом наедине.

— Пожалуйста, — указал на свободный стул Трефилович. — Пойду пока чайку попью.

При этих словах у Граблина чуть волосы на залысине не выросли. К такой простоте строевых частей он не привык. Дверь захлопнулась, и Граблин сел на стул.

— Расслабленно тут у вас себя чувствуют. На КПП бардак, территория до конца не убрана… Алексеевича подводите таким образом, — сказал Дмитрий Александрович, кивая на стул рядом со мной, чтобы я сел.

— Строительство идёт. Слышали, наверное, о том, что здесь будет? — спросил я, сев напротив полковника.

— Это не повод не соблюдать порядок, Сергей. Все проблемы и начинаются с таких вот мелочей, — сказал Граблин, аккуратно облокотившись на стол. — Довольно разборок. Перейдём к делу.

Полковник положил на стол фуражку и полез в свой портфель. Из него он достал белую папку и большую записную книжку.

— О наших отношениях с Валерием Алексеевичем попрошу никому не рассказывать, дабы не портить наши с тобой отношения. Так будет лучше и для твоего возможного перевода, — проговорил Граблин, открыв папку с документами. — Слово «возможного» стоит подчеркнуть в данном случае.

Граблин просмотрел несколько телеграмм, а потом сделал пару пометок в записной книжке.

— Значит, не всё так просто? Кадровик был прав? — спросил я у Дмитрия Александровича.

— Товарищ майор, скорее всего, обозначил тебе сложность с переводом. С Осмона будет уехать очень непросто. Тем более, так далеко, — ответил Граблин и поднял на меня глаза. — Сказал тебе Томин, куда именно?

Да с чего все решили, что командир меня посвятил в свои планы?!

— Мы с ним об этом говорили, — ответил я.

— Но, недоговорили, верно? — спросил Граблин. — А так как ты спишь и видишь себя в испытателях, и думаешь, что с другого места ты сможешь быстрее попасть туда, слепо согласился.

— Вроде того.

— Безрассудство высшей степени. Даже командиру Томину не стоило так доверять. Пускай его намерения и были самые благородные, — ответил Граблин и снова уткнулся в бумаги.

— Хотите сказать, что не сможете мне помочь?

— Нет. Я сделаю всё, что смогу и даже больше. Но не строй больших иллюзий.

Несколько секунд Граблин молчал, просматривая свои бумаги. После такого начала нашего общения с полковником, оптимизма по вопросу перевода у меня поубавилось. В принципе, не так уж и плохо в Осмоне. Может, удастся и на МиГ-29 переучится, а там и пробиться во Владимирск или в Жуковский на испытателя. Правда, не очень-то я верю в то, что меня отсюда отпустят, если в Осмоне такая база готовится.

— Так, давай к делу, а то времени мало у нас. Мне ещё сегодня в Ташкент попасть в штаб Округа надо, — сказал Граблин.

— На похороны не останетесь? — спросил я.

— Не получается. Я специально приехал, чтобы встретить Алексеевича из Афганистана. Пришлось даже на день раньше Сонечку с женой оставить…

— Вы снова женились? — обрадовался я.

— Родин, тебе какое дело? — улыбнулся Граблин.

Вот так Дмитрий Александрович! И, правда, он видный мужик, полковник. Со времени нашей крайней встречи привёл себя в форму и немного схуднул. Почему бы ему не жениться снова?

— Переживаю за вас и за Соню. Это искренне.

— Спасибо. Да, я женился. Не думал, что смогу снова кого-то полюбить. Сонечка могла в штыки принять новую женщину, но всё очень хорошо. Они подружились, — ответил Граблин. — К делу, Родин. Ты готов слушать?

— Так точно.

— Диспозиция следующая — морской авиации нужны лётчики. Желательно опытные, но сойдут и такие, как ты, — сказал полковник.

— А вы меня к опытным относите? — слегка улыбнулся я.

— Эм… нет, — задумался Граблин. — Без обид. Одного года взрослой лётной деятельности недостаточно. Однако ты быстро набираешься опыта и мастерства.

Надеяться на похвалу от Граблина было бы наивно. Хорошо, что признал за мной потенциал.

— И куда именно нужны лётчики? На какой флот?

— Сам понимаешь, что в Крыму мест для тебя нет, — ответил Граблин и переложил лист бумаги.

Замечательно! Похоже, согласился ты Серый на того самого «кота в мешке».

— Нет для тебя места и на Балтике. Там пока в главкомате нет понимания, как будет развиваться аэродромная сеть, — сказал Дмитрий Александрович.

Ещё лучше! Осталось не очень много вариантов, и они не самые «курортные».

— Товарищ полковник, давайте уже не будем тянуть резину, и вы меня порадуете назначением на Северный флот. Будем считать, что я морально готов, — принял я свою судьбу, что мёрзнуть мне в Карелии или в окрестностях Мурманска.

— Будешь смеяться, но там ты тоже не нужен. Не нужен ты и на Тихоокеанском флоте, — поправил меня Граблин.

— Вот сейчас совсем несмешно. Получается, что никому не нужен? — удивился я.

— Ещё как нужен. Согласно одному межправительственному соглашению от 2 мая 1979 года между СССР и одной из республик Юго-Восточной Азии, нами был основан пункт материально-технического обеспечения флота на постоянной основе. Воинская часть… 31305. Слышал что-то об этом? — спросил Граблин.

Моя память последнее время не всегда может определить ход тех или иных событий. Не приходят порой на ум и некоторые личности. Чего стоит только инженер, чьё имя и отчество мне знакомы, а фамилию так и не могу вспомнить. Блин, да я и имя с отчеством опять забыл этого кривоносого человека!

— Не слышал, Дмитрий Александрович.

— Понятно. База Камрань во Вьетнаме. Как правильно пишется, никто точно не знает. Я привык слитно, а лётчики дальников через тире. Вот туда очень нужны люди.

По телу даже мурашки пробежали. Помню, что там был какой-то военный объект СССР уже после Вьетнамской войны, а вот про постоянную базу нет у меня сведений.

— Предлагаете поехать туда? И на какой тип воздушного судна? — спросил я.

— Тебя назначат старшим лётчиком 3й авиационной эскадрильи формируемого там смешанного авиационного полка. Будешь летать на МиГ-23. Что скажешь?

Слова Томина про курорт оказались правдивые. Вьетнам — пальмы, белый песок, фрукты и обезьяны, а также тёплые воды Южно-Китайского моря. Вот мой сон в Ан-12 и оказался пророческим.

— Один вопрос. Как я смогу оттуда уйти в испытатели? Географически путь совсем неблизкий, — поинтересовался я.

— Директивой о создании полка предусмотрена ротация по примеру Афганистана с той лишь поправкой, что во Вьетнаме замена будет через два года. Отличный повод тебе писать рапорт в испытатели, — объяснил Граблин.

Из одной «заграницы» в другую — очень привлекательно в финансовом плане, но не очень в плане житейском. Начинаю уже себе представлять условия проживания в Камрани. Однозначно деревянные бунгало или модули «афганского» типа. Жара, влажность, насекомые и… никакой личной жизни. Вьетнамки не в счёт.

— Сомневаешься? — спросил Дмитрий Александрович, который заметил, как я тяну с ответом. — Я знаю, что твой отец там погиб.

— Мама тоже, — сказал я, вспомнив судьбу родителей своего реципиента. — У меня из родных осталась одна бабушка. Во Вьетнам её не пустят.

— Понимаю. Другого места я не могу тебе предложить. Точнее, могу, но это не перебьёт аргументы твоего нынешнего командования, чтобы тебя оставить здесь. Формирование новой базы во Вьетнаме — весомый довод, чтобы тебя отпустить.

Несколько секунд я соображал, а затем дал положительный ответ.

— Два года во Вьетнаме. Получишь допуск на второй тип летательного аппарата и с нормальным налётом и регалиями поедешь поступать, — сказал Граблин, собирая свои бумаги в папку.

— А сейчас моих регалий недостаточно? — улыбнулся я.

— Не всё меряется наградами. В испытатели поступают не за заслуги, а по способностям, — ответил Дмитрий Александрович и поднялся со своего места. — Свой адрес, телефоны и место службы в Москве я тебе оставил. До встречи!

Интересный разговор получился у меня с полковником Граблиным. Теперь осталось дослужить своё в Афганистане и вернуться на Родину. А тут уже ждать, когда меня вызовут к новому месту службы.

В прошлой жизни можно было бы обменяться сотовыми телефонами. Позвонить и контролировать прохождение бумаг и приказов о назначении. Как это делается в Союзе — понятия не имею. Тем более что дорога на перевод будет самой длинной из всех возможных.

Когда я шёл к своей общаге, в голове мысли сильно путались и не могли выстроиться в нормальную последовательность. Похороны командира, новости об образовании центра в Осмоне и совсем необычным выглядит возможность уехать служить во Вьетнам.

— Ой, Серёжа Родин! — воскликнула вахтёрша на входе в общежитие и бросилась меня обнимать. — Исхудал, загорел и уставший какой!

— Здравствуйте, — поздоровался я с Васильевной — нашей вечной дежурной по общаге, которая ощупывала меня, словно врач на медосмотре.

— Ну как там? Про Валеру знаю, командира нашего. Ой, — сказала Васильевна и тут же разрыдалась. — Парень-то какой был! Мужик! Лариска, жена у него ох и баба-то хорошая!

— Ну, будет вам, Васильевна, — сказал я и приобнял бабулю. — Я к себе пойду. Ключи дадите?

— Ага! Чего это я тут воду лью, — сказала дежурная, утираясь краем своего платка. — Ты голодный, наверное. Тебе может супчику нагреть?

— Спасибо. В столовой перекусил, — соврал я и пошёл наверх.

— Вот надо невесту тебе. Чтоб дома ждала. А то так вот из командировки и встретить некому. Мужское-то достояние у тебя сильно опухло за столько времени…

— Васильевна спасибо. Отдыхайте! — успокоил я дежурную, которая озаботилась моей личной жизнью.

Пока подымался по лестнице, слегка неуютно себя чувствовал. Ведь вряд ли Вещевая съехала из общаги со своим Васей. Она ведь может и на моём пути сейчас попасться. Интересной будет такая встреча.

На этаже всё по-старому — запах жареной картошки, порошка и хлорки. Играет очередной весёлый ритм советской эстрады. Песня про птицу счастья и что завтра будет лучше, чем вчера. Не знаю, кто поёт, но уж слишком оптимистично звучат такие строчки.

В комнате ничего не изменилось со времени моего убытия в Афганистан. Прибавилось пыли и паутины, так что небольшая уборка не повредит. Но не сейчас. Сел на кровать и уставился в стенку.

— Вот и дома, — выдохнул я и полез в ящик письменного стола.

Встреча с Граблиным напомнила мне о Женечке, так что логичным было достать её фотографию. Несколько секунд я рассматривал её навсегда уже запечатлённый молодой образ и прокручивал в голове мысли о будущем.

В дверь раздался глухой стук, отвлёкший меня от мыслей.

— Войдите, — сказал я и дверь открылась.

— Аля-улю! Как дела? — появился на пороге здоровенный гиббон в белой майке, испачканной какой-то подливкой.

— Нормально. А что? — спросил я.

— Там… это…ты «из-за речки» вернулся? — спросил здоровяк, подойдя ко мне ближе.

Размером он был с огромный шкаф. Причём, как в высоту, так и в ширину. Одни бицепсы были чуть больше моей головы.

— Да, — кивнул я и попробовал встать.

— Хэ! Так… это… я тоже! — хлопнул он меня по плечу, что у меня ноги слегка подкосились. — А ты крепкий мужик! Обычно я всех валю, — картинно начал показывать на мне удары руками здоровяк.

— Дружище, если чего надо спрашивай, — сказал я и стал снимать куртку.

— Так… это… я и пришёл тебя к столу позвать. Картофан с мужиками нажарили, соленья, «коленвал» взяли, — начал перечислять мне убранство своего стола парень.

— Я поел и у меня пару дел есть. Ты скажи, где вас найти и подойду попозже.

— Вот это по-нашему! — снова обрушил на моё плечо свою «рельсу» этот орангутанг. — На кухне сидим. Давай, земеля. Подходи!

Хлопец вышел из комнаты и мощно закрыл за собой дверь. Чуть побелка не посыпалась с потолка, а картина на стене с репродукцией Шишкина «Утро в сосновом лесу» съехала в сторону. И почему мне кажется, что это был тот самый Вася по прозвищу Катапульта? По всем параметрам подходит.

Немного отдохнув и прибравшись в комнате, я пошёл на прогулку по-осеннему Осмону. Хорошая погода, мирная обстановка и большое число народу в центре города — контраст с горными пейзажами и песками Афганистана.

Люди смеются, гуляют, играет музыка. И это нормально здесь, где нет войны. Тот самый пресловутый поствоенный синдром сейчас морально меня одолевает. И вот ты уже не хочешь быть здесь. Тебя тянет туда, где твои товарищи.

Что делать в Осмоне? Первым пришло на ум посетить кинотеатр «Навои». Репертуар был скудным на знаменитые кинокартины, но это лучше, чем ничего. Выбор пал на классику советской фантастики «Через тернии к звёздам». Конечно, она таковой станет позже, но сейчас это кино на большом экране смотрелось очень даже неплохо.

В киоске «Союзпечати» я купил «Правду». Ни на одной из страниц нет и слова о том, что происходит в соседней стране. Зато можно поднять голову и увидеть, как двое десантников на костылях стоят в очереди за хлебом в маленький киоск.

Никто их не пропускал, чтобы они купили его быстрее других. Взгляды людей в их сторону — что-то между непониманием и отвращением. То, о чём я просил Краснову, оказалось ей не под силу. Настроение народа страны и их отношение к войне в Афганистане, кажется изменить не получится.

Я свернул газету, где в очередной раз пишут о трудовых достижениях, и выкинул в урну. В чём-то и прав Валера, когда возмущается отсутствием информации в газетах.

— Товарищи, погодите! Вы посмотрите кто это у нас здесь! — услышал я за спиной громкий голос.

— Что ж вы творите, а? Не стыдно вам? — возмущалась женщина.

Я решил повернуться и быть готовым высказать всем этим зевакам свои «замечания». Не мог я пройти мимо того, что братьев по оружию, ветеранов Афганистана, смешивают с грязью.

Оказавшись лицом к этому киоску, я внезапно остановился и понял, что был неправ в своих размышлениях. Оказывается, десантникам уступили очередь. Один из них покупал хлеб, а второй рассказывал скоплению людей какую-то военную историю.

— Бьёмся, духи очень коварны и хитры, но побеждаем, — рассказывал он. — Вот сейчас лечимся и будем в институт поступать.

— Ой, ребята! — воскликнула одна из женщин, протянув парню сочное яблочко. — Спасибо вам… — начала она плакать.

— Ну ладно вам, мать. Всё хорошо. Страна нас не бросит, — ответил второй десантник, который вернулся с авоськой хлеба.

— Ребят, а где служили? — спросил один из мужиков, но дальше я слушать не стал.

Может, и не всё так плохо? Народ с армией.

Солнце клонилось к закату, а я медленно шёл в сторону общаги.

На входе забрал ключ у Васильевны и услышал, как до вестибюля доносится чей-то пьяный вокал.

— Патруль вызову снова. Надоели уже, — проворчала дежурная.

— Пойду, поговорю с ними, Васильевна. Скоро успокоятся, — сказал я и направился в сторону лестницы.

— Серёжка не надо. Зашибут. Ты ж щупленький какой! — запричитала дежурная.

— Да я волшебные слова знаю, — улыбнулся я и стал подниматься по лестнице.

В голове уже прорабатывался план, как вести разговор с пьяной компанией. Руки и шею разминал по дороге, но драка — на самый крайний случай. Пройдя один лестничный пролёт, я услышал тихий женский плач.

Передо мной на ступеньках сидела Оля Вещевая.