Тем временем яхта достигла Западного мыса, за которым береговая линия круто уходила на север. У Коллина не было намерения и дальше тащиться вдоль берега, но, непривыкшая к морским путешествиям, да к тому же на небольшом суденышке, женщина потребовала, чтобы он вернулся в порт. В ответ Стив улыбнулся той мрачной улыбкой, в которой четко прочитывался категорический отказ подчиниться воле пассажира. И лишь после настойчивого увещевания он согласился вновь повести «Кассандру» вдоль берега, обещая совершить «кругосветное» путешествие.

— Очень жаль, что этот разговор состоялся только теперь, — вернул Коллин их общение в более спокойное русло. — Сразу многое прояснилось.

— Что, например? — неохотно отозвалась Эллин, понимая, что Стив умышленно провоцирует ее на продолжение разговора.

— Ну хотя бы то, что вы действительно не моя дочь.

— Ваша дочь?! Что вы несете, мистер Коллин? С какой стати? Я — ваша дочь?! — почти истерически расхохоталась Эллин. — С чего вдруг вы решили, что мы с вами в родстве?!

— Можете поудивляться моей наивности, но иногда мне казалось, что под видом адвоката Эллин Грей прибыла Кэтрин Астор. Внешне вы, говорят, действительно похожи и, поди, знай, кто из вас чей адвокат. Особенно усилилось мое подозрение после беседы с доктором Вермейлем, искавшим здесь, на острове, именно ее, Кэтрин Астор.

— «Страдающей манией перевоплощения» — так соизволил выразиться этот обезумевший калифорнийский маньяк?

— Мягче, а потому точнее: «Обладающей гениальной способностью внутренне перевоплощаться во всякого, кто пленит ее своим демонизмом». Кажется, в таком духе, если только я ничего не напутал. Вы-то как раз способны пленить демонизмом, разве не так?

Эллин задумчиво смотрела на проплывающие мимо скалистые островки, образующие некое подобие лагуны, и, казалось, не слышала его слов. Стив уже совсем было смирился с этим, но она вдруг спросила:

— Сожалеете, что ваше предположение не подтвердилось?

— Теперь уже дело не в сожалении. Окажись вы моей дочерью, я имел бы больше права осуществить то, что задумал.

— Жалеете, что завещали мне свое состояние? Понимаю, с вещами трудно расставаться, даже уходя в могилу.

— Я завещал его то ли как дочери, то ли как адвокату и подруге дочери, которая много для нее сделала. И оставим эту тему.

— О чем же будем говорить? Долго ли я собираюсь пробыть в теле, — в душе, духе или черт его знает, как бы поточнее выразиться, — вашей дочери?

— А действительно, долго ли?

— Всю жизнь. Все равно ни в Канаде, где мы учились и растрачивали самые безумные годы, ни в Штатах, ни, тем более, здесь, во Фриленде, Кэтрин Астор от Эллин Грей никто не отличит. Даже отец Кэтрин. Любопытная ситуация, правда?

— Шеффилд тоже не знал о том, что вы были пациенткой Вермейля?

— Шеффилд? — Грей сняла свою революционную кепочку и, запрокинув голову, подставила лицо едва пробивающимся сквозь туманную пелену поднебесья лучам солнца. — Скорее всего, догадывался. Но делал вид, что это его не интересует. Точно так же, как я, создавая сюжетные разработки его рассказов и романов и не получая за это ни славы, ни достаточно много денег, словом, ничего, кроме «постельного довольствия», делала вид, что все идет как надо. Таковыми были наши игрища.

— Да уж, действительно «игрища», — протянул Коллин, и вдруг, словно спохватившись, взглянул на часы. — Вот только все это в прошлом. Игрища, грехи, змеиные укусы… Ни на что из этого времени у нас уже не осталось.

— У вас, — уточнила Эллин. — Но кое-кто, наоборот, помышляет о том, как бы заставить это проклятое время работать на свою жизнь, которую только-только…

— У нас, Эллин, у нас, — упрямо подчеркнул майор, не дослушав ее.

Грей встревожено посмотрела на Коллина и, выглянув из рубки, словно опасалась, что на судне есть еще кто-либо, кроме них, вновь перевела взгляд на стоящего у штурвала майора.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Коллин? — приглушенным, осипшим голосом проговорила она.

— Не сказать, а спросить. И вы должны ответить мне по святой библейской правде.

— Скорее всего, я подумаю, стоит ли мне вообще продолжать разговор. Так что там вы говорили о времени, тюремщик Коллин?

— О времени я сказал так… вообще. С философским подтекстом, которому вы в своих, поставленных на «студии жизни» драмах тоже подвержены. Куда и почему исчезла моя дочь? Вы убили ее?

— Ваши слишком запоздало распустившиеся отцовские чувства трогают меня еще меньше, чем трогали Кэтрин Астор. Поэтому старайтесь не топтаться по их лепесткам.

Коллин тяжело вздохнул и покачал головой:

— И все же они, эти чувства, «распустились», как вы говорите. Я хочу знать правду. Вы убили ее? Почему молчите? Мы с вами натворили столько грехов, что от того, что я узнаю подробности еще одного убийства, мое отношение к вам уже не изменится.

— Ваше завещание осталось дома?

— Вывернуть карманы?

— Как только вернемся, вручите его мне.

— В нем предусмотрено все, кроме яхты, — как-то слишком уж поспешно объяснил Коллин.

— Из этого следует, что яхта принадлежать мне еще не может?

— Она принадлежит тому, ради кого создана — океану.

— Поэтично.

— К этому мы еще вернемся. Если успеем. Так все же, что с Кэтрин Астор?

«Как-то странно ведет себя этот полумертвец, — еще больше насторожилась Эллин. — Того и гляди, затянет какую-то пиратскую песню и прикажет поднять „Веселый Роджер“».

— Она бежала из лечебницы, в которую попала уже в пятый раз. Правда, в той, где доктор Вермейль, она оказалась впервые. Но это не столь важно: в свое время Вермейль имел удовольствие общаться с ней в качестве консультанта.

— Все имеет значение, все… — предрассудочно возразил Коллин, однако девушка не придала этому значения. — Так вы убили ее? Скажите хотя бы «да» или «нет». Этого будет достаточно. Не опасайтесь: я не наброшусь на вас в гневе.

Эллин снисходительно простила ему это заверение.

— На ваш вопрос нельзя ответить однозначно, — спокойно объяснила она. — Кэтрин примчалась в Сан-Франциско, поскольку слишком истосковалась по мне как лесби-партнерше. По крайней мере, так она объяснила свое появление на Западном побережье.

— В каком она была состоянии?

— Если скажу, что в состоянии взбесившейся самки, — это вам что-нибудь объяснит?

— Думаю, что да, — мрачно предположил Стив Коллин. Его неприятно поражало то обстоятельство, что за все время их знакомства Эллин так и не нашла возможности и повода сказать хоть что-нибудь приятное о дочери.

— Но выдержать ее присутствие сумела только три дня. С каждым часом она становилась все несноснее.

— В каком смысле?

— Во всех мыслимых смыслах. Начиная с ее сексуальной навязчивости.

Коллин поморщился и тотчас же схватился рукой за подреберье. Трудно было понять: то ли он действительно морщится от боли, то ли пытается таким образом скрыть раздражение.

— И что же последовало дальше?

— Последней ее прихотью стало наше перевоплощение.

— Кого в кого?

— Меня в нее, и наоборот.

— О Господи! Зачем это понадобилось вам?

— Не мне, только ей. Вашей дочери очень хотелось быть мужчиной, влюбленным в нее саму.

— Ни черта не могу понять.

— И вряд ли поймете. И вообще, стоит ли вам стремиться понять такое? Важно знать, что ваша дочь, Кэтрин Астор, пыталась перевоплотиться в мужчину, в нее же и влюбленного. По ее сумасшедшему, в полном смысле этого слова, замыслу я должна была перевоплотиться в нее, Кэтрин, а она — в мужчину.