— Эй, парень, забрось-ка сюда швартовый конец!

Метис лет пятнадцати — коренастый и не в меру раскормленный — лениво приблизился к швартовой тумбе и сорвал с нее петлю каната. Проделал он это с потомственной небрежностью профессионала. Эллин проследила, как, подтягивая канат, Коллин старательно укладывает его на корме яхты и, лишь когда он управился с этим, буднично поинтересовалась:

— Мы что, отчаливаем?

— Океан сегодня спокойный.

— Но о выходе из бухты речи у нас не было, — в голосе девушки по-прежнему не слышалось ни тревоги, ни решимости прекратить это плаванье в самом его начале.

— Я всего лишь продемонстрирую, как работает двигатель. Сами убедитесь, что яхта наша хоть и не королевских кровей, но штурвала слушается и волну встречает с истинно аристократическим достоинством. И потом, это мой последний выход в океан. Тем более что мне повезло: выход этот состоится в обществе прекрасной женщины…

— Но должна вам заметить, что вы так же невыразительно смотритесь в роли капитана, как и я — матроса. А вот яхта действительно впечатляет. Я ожидала видеть нечто более скромное. Как считаете, если попытаться перегнать ее к южному побережью Франции, она выдержит такой переход?

— Южное побережье Франции… Французская Ривьера… — с мечтательной грустью ухмыльнулся Коллин. — Как теперь все это далеко и недостижимо. Как неумело мы выстраиваем свою жизнь. Неумело и небрежно.

— Попытаюсь учесть ваши ошибки, мистер Коллин. Будь вы не столь изжеваны своей болезнью, мы еще провели бы с вами на этой яхте немало прекрасных дней. Независимо от того, курсировала бы она у берегов Рейдера или у берегов Корсики. Судя по всему, вы были импозантным мужчиной, а, мистер Коллин? — призывно откинулась она на увенчанный латунной пластиной борт «Кассандры».

Ничего не ответив, Стив поднялся в капитанскую рубку и вскоре, взревев двигателем, яхта отошла от пирса. Осторожно проведя ее между тесно сгрудившимися в узком заливе яхтами, моторками и парусными рыбацкими челнами, Коллин нацелил свою «каравеллу» на пролив, соединяющий бухту с океаном.

Волн не было. Водную гладь оживляли лишь легкие сине-зеленоватые гребешки ряби, возникающей не под дуновением ветра, а при глубинном дыхании океана. Самое время для прогулки.

Внешне Эллин выглядела совершенно спокойной. Однако в душе уже тлели угли черного предчувствия.

Стоя в дверях рубки, Эллин посматривала то на проходящий на траверзе огромный сухогруз, то на сосредоточенное, почти отрешенное лицо Коллина, и еле сдерживала себя, чтобы не воспротивиться выходу «Кассандры» за пределы бухты. Впрочем, ей все еще казалось, что «капитан» вот-вот повернет яхту к берегу. К тому же срабатывало любопытство.

— Вчера у меня в кабинете раздался неожиданный телефонный звонок, — ожил Коллин именно в ту минуту, когда Грей решительно настроилась потребовать от него развернуть яхту. — Из Сан-Франциско.

— Там заинтересовались судьбой Шеффилда?

— Наоборот, вашей.

Хотя Эллин и выдержала небольшую паузу, однако майору показалось, что думала она вовсе не о звонке из Сан-Франциско и, скорее всего, — вообще пребывала в сладостном бездумии.

— И кто же этот любознательный? — вкрадчиво спросила она из глубины этого своего бездумия.

— Доктор Вермейль.

— Вермейль? Ах, доктор Вермейль!.. — Мгновенно посеревшее лицо Эллин приобрело очертания азиатской маски, все черты его заострились, покрылись налетом жестокости. — Представляю себе, что это была за беседа.

— Странная, скажем так.

— Вы уже передавали кому-нибудь ее смысл?

— Пока нет.

— Не употребляйте в этом контексте слово «пока».

— Пока не буду употреблять.

— В общем-то, вы тоже не должны были слышать все то, что молвил этот старый маньяк.

«Теперь она жалеет, что не расправилась со мной, как с Эвардом или Согредом, — сказал себе Коллин. — И кто знает, не вынашивает ли мысли убить меня прямо здесь, на борту? Но я не предоставлю ей такого наслаждения».

— Вынужден был выслушать его. Такие звонки раздаются нечасто.

— Только раз в жизни, можете в этом не сомневаться, — откровенно пригрозила Эллин. — Так что же он поведал?

— Спрашивал, как вы себя ведете. А еще сказал, что вы тоже были его пациенткой. Совершенно уникальной. И что он хотел бы заполучить вас вновь. И что моя дочь числилась вашей лесби-партнершей. Кстати, я не поверил ему.

— О да, ваша дочь не могла быть «сексуальной извращенкой», правда? — въедливо оскалила зубки Эллин. — Кто угодно, только не ваша дочь.

— Она могла быть кем угодно. Судя по тому, что мне приходилось слышать о ней, Кэтрин могла поддаться какому угодно соблазну. Я никогда не идеализировал ее. Как, впрочем, и ее мать.

— Да уж, семейка у вас…

— Но вы-то, с вашим кавалерийским наскоком на мужскую часть острова Рейдер, тоже мало похожи на лесбиянку, — миролюбиво продолжил свою мысль Стив Коллин.

— Тем не менее одно время пресыщалась этим предостойным занятием, — неожиданно признала Грей. Коллин давно заметил, что поведение этой леди предсказаниям и прогнозам не поддается. — Правда, при этом я не отказывала себе в удовольствии провести ночь-другую и с мужчинами. Если только чувствовала, что передо мной действительно мужчина, а не нечто мужеподобное.

— В таком случае, все остальное, о чем поведал доктор, тоже правда.

— Например, что ваша Кэтрин сошла с ума только потому, что я донимала ее своими сексуальными домогательствами?

— Что-то в этом роде.

— Откуда ему было знать, что это Кэтрин сделала меня своей сексуальной партнершей, а не я Кэтрин.

— Неужели действительно?.. — не договорил Колин, растерянно пожимая плечами.

— Я всего лишь пыталась увлечь ее своими «сценариями», или спектаклями, можно сказать и так.

— Спектаклями, поставленными на сцене жизни, — еще более примирительно кивнул исполняющий обязанности начальника тюрьмы.

Стая чаек спикировала прямо на яхту, словно стая оракулов, предупреждающих о трагичности их плавания. Когда уцелевшие птицы все же сумели взвиться ввысь, Эллин провела их взглядом, полным презрения.

— Видите ли, мистер Коллин, коль уж мы решили быть откровенными друг с другом… Свой первый киносценарий я написала еще в четырнадцать лет, будучи воспитанницей детского приюта. Это было не ахти какое творение, но обладало одним несомненным достоинством: в основу его была положена святая правда из жизни нашего приюта. В нем, в сценарии, как и в жизни, было много жестокости.

— Как и в жизни, — задумчиво подтвердил Коллин.

— Однако просмотревший его режиссер решил, что это слишком жестоко и что «в жизни так не бывает». Читая его приговор, мы с Кэтрин от души посмеялись. Откуда этому киношнику было знать, что многие сцены я стеснительно смягчала, поскольку стыдно изображать их такими, какими они происходили в нашем богоугодном заведении. Стыдно и больно. В то же время фильмы, которые приходилось видеть, совершенно не устраивали меня. Особенно раздражали ленты, поставленные по мотивам классики: затянутые, превращенные в великосветскую говорильню и банальные декларации по поводу любви, социальной справедливости, морали и прочей муры.

— Вам казалось, что все это: любовь, социальная справедливость, христианская мораль — слишком несерьезно и неестественно?

— Просто убеждена, что жизнь значительно жестче, и выглядит куда более жестокой, нежели это отражено в классике. К тому же я приучена воспринимать жизнь в самых крайних, почти сатанинских ее проявлениях.

* * *

Заслушавшись, Коллин на какое-то время совершенно забыл о штурвале. Точно так же, как Эллин перестала обращать внимание на то, что «Кассандра» уходит в открытый океан. Правда, пока что яхта двигалась вдоль побережья Рейдера, но вскоре оно должно было закончиться.

— И тогда я решила, что буду сама сочинять такие сценарии, с такими коллизиями, каких еще не встречалось ни в одной киноленте. А поскольку экранизировать их никто не собирался, то, как верно выразился доктор Вермейль, пришлось ставить их в виде спектаклей на подмостках самой жизни. О, это были неповторимые «постановки», во время которых весь наш «Приют всех святых великомучениц» — это ж надо было придумать такое идиотское название для девичьего приюта сирот! — буквально содрогался от удивления и ужаса.

— После одной из таких «постановок», когда вы довели до попытки самоубийства преподавательницу математики, вас вынуждены были направить в психиатричку. И только это спасло вас от знакомства с уголовным кодексом.

— Я пробыла там совершенно недолго. С таким же успехом туда могли поместить большую часть наших воспитанниц-великомучениц. Мое заточение не делает чести ни педагогам, ни самому приюту.

— Осмелюсь заметить, что вас продержали там ровно столько, сколько понадобилось, чтобы спасти от тюрьмы для несовершеннолетних.

— Вы педант, мистер Коллин. Но доктор, эта скотина, попросту оболгал меня, — ничуть не возмутилась Эллин.

— Доктор здесь ни при чем. Относительно психиатрички я высказал свое собственное предположение. И думаю, что оно недалеко от истины.

— Не знаю, не знаю. Вполне возможно, что директор приюта действительно пытался уберечь меня от неприятностей. Но не потому, что слыл таким уж мягкосердечным. Просто он боялся.

— Вашей мести?

— В какой-то степени. Что проболтаюсь насчет того, что в пятнадцать лет стала его любовницей. Кому-то же пришло в голову назначать директором девичьего приюта мужика!

Коллин достал белоснежный, хотя уже довольно измятый, платочек и вытер вспотевший лоб.

— Очевидно, вы его спровоцировали.

— Не я, а ваша дочь. Которая стала его любовницей еще раньше. А потом, когда поняла, что надоела ему, подставила меня. Она это умела. В деле организации сексуальных развлечений Кэтрин слыла непревзойденной авантюристкой.

— Вы могли бы и пощадить ее отца, мисс Грей.

— Она никогда не считала вас своим отцом. И если я до сих пор не объяснила, за кого Кэтрин принимала вас и как отзывалась, то лишь потому, что щажу ваши нервы, вашу старость и, если хотите, диагноз. А что касается Кэтрин Астор… Кстати, вам известно, что в этом приют-борделе она значилась именно под этой фамилией?

— Под фамилией отчима, — кивнул Коллин.

— …Так вот, что касается Кэтрин Астор… Такие понятия, как жалость, пощада или хотя бы снисхождение, были ей попросту неведомы.

— Господи, когда же прекратятся чудеса Твои неземные! — Коллин бросил штурвал и вознес дрожащие руки к небу. К своему удивлению, Эллин поняла, что это не игра: он и в самом деле чувствовал себя потрясенным всем тем, что услышал от нее. — Вы сумели выплеснуть на меня все, или еще что-то приберегли?

— Вы сами заставили меня решиться на эту гнусную исповедь.

— Исповедь?! Исповедью здесь и не пахло. Зачем вы подались вслед за ней в Штаты? Не будь вас, Кэтрин наверняка выкарабкалась бы из психиатрички.

— Все университетские годы мы тоже провели вместе. Жили в одной комнате, спали — уж извините, в большинстве случаев, в одной постели. Нередко делили одного парня. У нас существовал джентльменский уговор: любого мужика, как бы он ни нравился кому-то из нас, — на двоих. А поскольку внешне мы немного были похожи, доходило до того, что иногда подменяли друг дружку во время свиданий.

— Значит, содержали вас, лично вас, мужчины?

— И Кэтрин они тоже содержали. Что вас так удивляет, мистер Коллин? У меня не было раскаявшегося папаши-тюремщика, отчима-бизнесмена и матери полупроститутки-полуфотомодели. Но и Кэтрин на жизнь не очень-то хватало. Оплачивать учебу очень часто приходилось из тех денег, которые мы вместе зарабатывали. Все тем же, классическим способом… но честно зарабатывали.