«…Она, этот оборотень, погубила мою дочь. Погубила многих других людей. Возможно, ее появление на земле — и есть тот самый приход сатаны в женской плоти. Никто, кроме меня, ни одна живая душа, не возьмет на себя этот грех. Поскольку никто не решится… — Эта мысль настолько захватила Коллина, что он сумел пригасить разгоревшийся в его чреве, от подреберья до подреберья, пожар, подняться с постели и, старательно выбрившись, одеть пошитую еще семь лет назад, по случаю вступления в должность заместителя начальника тюрьмы, тройку. — Я, только я могу избавить человечество от этого дьявольского наваждения. Мне все равно „уходить“, так пусть же она уйдет на тот свет вместе со мной. Многие грехи простятся мне после этого, многие прегрешения останутся незамеченными Господом».

Костюм все еще выглядел довольно импозантно, иное дело, что сидел он на истощенных телесах владельца — как на истрепанной стрельбищной мишени. Однако мститель подошел к зеркалу, рассудительно осмотрел себя и признал, что той миссии, которую избрал для себя, и сам он, и его костюм вполне соответствуют.

«Это решено: оборотень уйдет вместе со мной! — утвердился он в погибельной мысли. — Я завещал ей все свое состояние: машину, дом, счета… Ей не в чем упрекнуть меня. Однако я не могу, не должен оставить ее на этой земле. Она — оборотень. И должна быть предана суду Божьему».

Дичайшее несоответствие того, что завещание он оставил женщине, которую собирался забрать с собой в могилу, Коллина почему-то не смущало. Эллин Грей добивалась, чтобы все это было завещано ей, и он выполнил ее желание. В мир иной она должна была уйти удовлетворенной и… богатой. Стив Коллин считал такое положение вещей совершенно естественным и справедливым. Ибо справедливость, в данном случае, существовала сама по себе. Справедливость ради справедливости, независимо то того, сумеет ли Эллин воспользоваться его благодеяниями.

Медсестра появилась, как всегда, в восемь тридцать утра. Ее немецкая пунктуальность по-прежнему поражала Коллина. В это утро он встретил Марту Эслингоф почти враждебно, что, однако, не произвело на нее абсолютно никакого впечатления. Удлиненное, с неприкаянно грубыми чертами лицо ее оставалось непроницаемым; редкие, то ли небрежно выкрашенные, то ли выцветшие рыжеватые волосы вызывали у Коллина такое же неприкрытое раздражение, как и заостренные, неэстетично оттопыренные бедра. Мысленно Стив сотни раз покушался на честь этой бедрастой анти-красавицы, однако его сексуальная несостоятельность сводила на нет все мечты и грезы, что нередко приводило Коллина в ярость.

Но сегодня, увидев Марту перед собой, Стив вдруг почувствовал, что, пожалуй, мог бы справиться с ней. Это стало бы завершающим аккордом его жизненных устремлений.

Взбодренный этой мыслью, Коллин хотел было отказаться от укола, но могучегрудая жрица шприца так взглянула на него, что он потерял всякое желание сопротивляться.

— Я прибыла сюда не для того, чтобы предаваться вашим капризам, мистер Коллин, — заявила она и, взяв его за предплечье, почти силой усадила в кресло. — Потрудитесь оголить руку и молча принять то, без чего жизнь ваша уже немыслима.

— Она вообще уже немыслима, миссис Эслингоф, — поморщился заместитель начальника тюрьмы, не торопясь выполнить ее просьбу. — В корне, в принципе.

«Господи, знала бы эта дама, как она возбуждает меня сейчас! — скользнул умоляющим взглядом по ее ногам, бедрам, груди. — Она бы вонзила иглу в собственную вену».

— Не пытайтесь представлять меня в роли секс-модели, — подло развеяла Марта его вожделение. — Вам не удастся это так же, как не удавалось многим до вас.

— Многим, но не всем.

— Случались и счастливчики, мистер Коллин, если уж вам так хочется чего-нибудь пикантного, — признала медсестра, наполняя шприц мутноватой жидкостью. — Только вряд ли вам суждено попасть в их число. Намекнули бы вы на это лет десять назад, я бы еще подумала.

«Десять лет назад мне и в голову не взбрело бы польститься на такие „прелести“», — иронично поморщился Коллин, и хотел было отказаться от укола, но, из уважения к пунктуальности и добросовестности жрицы шприца, не стал прибегать к такой форме сексуального бунта. Пусть все будет, как всегда, сказал он себе.

— Вот теперь вы предстаете вполне мужественным человеком, — отдала ему должное Марта, прослеживая, как обреченный снимает пиджак и закатывает рукав безукоризненно белоснежной рубашки.

— Безнадежно мужественным.

— Не гневите истину: вы действительно держитесь вполне достойно.

И женщине уже было хорошо за сорок, и чувствовал себя Стив Коллин не лучшим образом… А потому не мог объяснить себе, с чего вдруг зарождалась у него эта похотливая страсть, возникавшая всякий раз, когда жрица шприца приближала иглу к его многострадальной исколотой вене.

Провожая жадным, неудовлетворенным взглядом уходящую медсестру, Коллин с убийственной тоской укорял себя за то, что так и не попытался затащить этот «осколок греховной жизни» в постель. И что это, очевидно, единственное, о чем он, отходя в мир иной, будет искренне сожалеть.