Чтобы не вызывать интереса к своему появлению в поселке, Удайт оставила машину у рощицы, неподалеку от руин маяка, и по тропинке, ведущей к садовой калитке, приблизилась к коттеджу Кроушеда. Обладая страшными фактами преступлений, совершенных Эллин Грей, она все еще опасалась этого «адвоката смерти», предвидя, что схватка будет не из легких, ибо сочинительница «сценариев бытия» готова на все. Вот и сюда, в дом палача, она входила, как в западню.

Дверь была открыта. Кроушед сидел за длинным гостевым столом, привалившись спиной к стене и выложив огромные волосатые ручищи так, чтобы они полукругом охватывали бутылку рома и две тарелки с наложенной на них закусочной снедью.

— Еще один адвокат Тома Шеффилда, — иронично проговорил он, как бы представляя Валерию самому себе, — благополучно отправленного на электрический стул.

— Кажется, вы перепутали меня с мисс Грей.

— Я ведь сказал «еще один». А ведь толковый был парень. Но его предавали, продавали и травили. Одни — в суде, другие — в газетах.

В какую-то минуту Удайт показалось, что палач действительно не может простить ей, владелице влиятельной газеты, которая позволила погубить Шеффилда, а потому сразу же настроилась агрессивно.

— Допустить, чтобы суд приговорил заключенного к стулу, еще не значит допустить, чтобы его тут же казнили. Вот и с казнью Тома Шеффилда у меня возникли кое-какие сомнения, господин палач.

— Да, убиенный был тотчас же отправлен в тюремный крематорий, а потому не вижу предмета для спора, ржавый якорь мне в задни… пардон, — мрачно отшутился Кроушед. — Но пепел… пепел явно принадлежит известному писателю Шеффилду. Покажите мне идиота, который бы усомнился в этом и попытался доказать обратное, молитвы святого Пантелеймона. Он удостоверен подписью тюремного врача.

— Это пепел-то, по-вашему, «удостоверен»? — в том же ироничном духе поинтересовалась леди Удайт. — Ценю тюремный юмор.

Кроушед потянулся к стоящей по ту сторону стола женщине и решительно помахал пальцем.

— Вам еще только представится такая возможность — оценить его. Юмор камеры постигаешь вместе с безысходностью жизни. Он приходит с отчаянием и мольбой о праве на висельничную петлю самоубийцы, как на высшее проявление безразличия к самому себе, ржавый якорь мне в задни… пардон. Прошу к столу, мадам.

— Я не склонна к трапезе. — Но за стол все же присела.

— Зря. Тайная вечеря с палачом тюрьмы «Рейдер-Форт»… Гениальное полотно кисти дважды приговоренного… которое экспонируется в одном зале с Джокондой.

— Общение с приговоренными писателями явно не пошло вам на пользу.

— Это был первый мой казненный, как и первый в жизни мною убиенный.

— Похоже на покаяние.

— Похоже. Не знаю, правда, обязан ли палач раскаиваться с той же богобоязненностью, с какой раскаивается всякий прочий убийца. Например, киллер. Как-никак, это моя профессия, и кто-то же должен карать злодеев.

— Оставьте в покое свою душу. Убийство злодея, да к тому же освященное правосудием, — не стоит душевных терзаний. У нас появились другие темы.

— Не в каждой таверне поговоришь с моряком о Джоконде. Я начинал с юнги, это так. Но прежде, чем навсегда проштормить свои лучшие годы в плавающих склепах, успел полтора года проучиться в Стенфордском университете в США. Есть такой прискорбный эпизод в моей электростульной биографии, мэм, есть.

В расстегнутой сумочке, повисшей у Валерии на руке, вовсю трудился включенный диктофон. Кроушед догадывался об этом, однако пытался не обращать внимания.

— Мы опять отвлеклись, господин Кроушед. Вы считаете, что Шеффилд оказался жертвой адвоката и прессы? Я верно поняла?

Палач наполнил рюмки и одну из них поставил перед гостьей.

— Спорный вопрос, мэм. Можно сказать, философский. Но ведь вас интересуют не столько мои страсти по убиенному, сколько криминал, который, как вам кажется, возник вокруг сего мрачного дела.

— Все правильно: интересует криминал.

— Тогда причем здесь палач, самый что ни на есть святой человек? Разве что после тюремного священника.

— Вы могли бы дать мне кое-какие сведения, — загорелись глаза леди Удайт. — Не отрицайте, кое-что вам все же известно. Конфиденциальность гарантирую. Готова даже, до поры, не ссылаться на вас.

— До поры, — поспешил подчеркнуть Кроушед.

— Что совершенно естественно. Если считаете, что ваша откровенность должна быть оплачена… Я имею в виду хорошо оплачена…

— Все так считают в этом мире. Откровенность ценится почти так же, как и молчание. За исключением тех случаев, когда она, откровенность эта, обходится разговорчивому человеку значительно дороже сумм, назначенных им за свою разговорчивость, ржавый якорь мне в задни… пардон.

После каждого «ржавого якоря» леди Удайт демонстративно морщилась, но дипломатично молчала, тая в себе брезгливость.

— По поводу слишком жестокой цены можете не волноваться. Уже завтра за это дело возьмется полиция, и тогда все, кто мог бы угрожать вам, окажутся под стражей.

— …Все той же полиции, — откровенно поиздевался над ней Кроушед. — Вы меня убедили. Никому не доверяю с такой христианской отчаянностью, как полицейским, ржавый якорь мне в задни… пардон.

Уловив суть своей ошибки, Валерия хотела тотчас же сослаться на некие высокопоставленные правительственные круги, которые искренне заинтересованы… Однако не была уверена, что к влиятельным правительственным кругам палач «Рейдер-Форта» относится с большим «благоговением», нежели к рейдерской полиции.

Чтобы как-то замять собственную оплошность, она взяла рюмку, немного отпила, поморщилась, поскольку в жизни своей не употребляла подобной дряни, — тем не менее, нашла в себе мужество похвалить это пойло и мило улыбнуться.

— Видите ли, я — редактор газеты «Посреди океана».

— В чем я ни минуты не сомневался.

— И тоже не последний человек на этом клочке суши.

— Следует полагать.

— Финансовые дела мои сейчас так же плохи, как и у многих других рейдерцев… — Никогда раньше Удайт не жаловалась на свои финансовые дела. Наоборот, при первом удобном случае, пыталась преподнести их в более благоприятном свете, нежели они были на самом деле. — Но это не мешает предложить вам тысячу долларов… — выдержала многозначительную паузу, — за информацию, которая может меня заинтересовать.

Кроушед кисло усмехнулся; он-то рассчитывал услышать более внушительную цифру.

— Не спорю, это уже сумма, с которой можно начинать обсуждение той, истинной, стоимости, которая представляется мне более реальной. — Палач откинулся на спинку кресла, уперся головой в стену и закурил. В эти минуты он пытался вести себя, как истинный бизнесмен, знающий цену своему товару. — Однако аукцион начнется не раньше, чем вы объясните, какого рода информация наиболее важна для вас.

— Шеффилд…

— Что «Шеффилд»? Подробности тюремного бытия? Сексуальные изощренности с сокамерниками?

— За кого вы меня принимаете?! — возмутилась Валерия. — Меня интересует, как он вел себя перед казнью; что говорил, о чем просил. Как проходила сама казнь. Все подробности, связанные с восхождением Шеффилда на электрический стул, на этот тюремный «трон смерти».

Кроушед бессильно развел руками и лениво произнес:

— Весьма сожалею, мэм. Ничего необычного. Чтение приговора. Тюремные формальности. Истерика обреченного. Рубильник.

— Вы не все говорите, мистер Кроушед. Дело ведь не только в Шеффилде.

— В ком же еще?

— В Грюне Эварде.

— А это кто такой?!

— Человек, которого, по моим предположениям, вы, лично вы, казнили вместо Шеффилда.

— Казнит не палач, казнит закон. Так меня инструктировали. Палач всего лишь включает рубильник. Все остальное его не касается.

— Но в этот раз все выглядело иначе, я бы даже сказала, изощреннее.

— Если бы Шеффилдом назвали вас, можете не сомневаться, рубильник я бы тоже включил. Такова профессия, мэм, ржавый якорь мне в задни… пардон!

— Следовательно, кое-что вам все же известно, — потянувшись к палачу, Валерия налегла на край стола грудью, так что какое-то время палач мог любоваться двумя полулуниями ее женской пленительности. И хотя он не был «голоден», поскольку вдоволь понаразвлекался вначале с Грей, затем с известной в городе проституткой, все же мужская ненасытность заставила его потянуться к одной из них. Какое-то время, пока рука мужлана грубо и бесстрастно упражнялась с ее грудью, Валерия стоически терпела, но в конце концов не выдержала и довольно решительно отстранила ее.

— Так известно ли вам что-либо конкретное по поводу этой странной казни, или же мы зря занимаемся не тем, чем нужно?

— В любом случае и при любом исходе — не тем.

— Как же вы мне осточертели, Кроушед!

— У леди Грей грудь, скажу вам, потуже. Словно ей не более восемнадцати. В портовых борделях такие попадаются редко и стоят очень дорого. Но мы платили. Что-что, а юбочный товар моряк ценить умеет.

— Прекратите эту болтовню, мистер Кроушед! Я пришла к вам по делу. Вами и вашей мисс Грей уже заинтересовался следователь по особо важным делам. И если вы не воспользуетесь моей снисходительностью, то вполне можете оказаться за решеткой.

— Не вижу оснований, — спокойно взялся за бутылку Кроушед.

— Даже если их вовсе не окажется, убеждать в этом полицию придется очень долго. Да к тому же — сидя в камере предварительного заключения. Итак, куда девался Грюн Эвард? Что с ним произошло? Что вы знаете о казни Шеффилда? О чем вы говорили с Эллин Грей во время вашего последнего свидания?

— Раньше мне казалось, что я все еще нахожусь в своем «кубрике», но оказывается, это уже камера следственного изолятора.

— Прекратите паясничать, мистер палач, ржавый якорь вам в задни… пардон! — спародировала его Валерия, прислушиваясь к тому, что происходит за стенами ее временного обиталища.

— Вот что значит стенфордское воспитание, — снисходительно ухмыльнулся палач.