Направляя свой челн в сторону острова Ричмонд, Адмирал еще не знал, что луч космического сияния, по которому он ориентировался, уводил не в океанскую даль, а в океанскую глубь.
Эллин взглянула на часы: они показывали без пятнадцати два. Через полчаса, отойдя подальше от Рейдера, моряк-палач запустит мотор. Еще через пять минут, вернувшись к своей машине, она подаст радиокоманду, которая приведет в действие радиомагнитную мину. На тот случай, если радиомагнитка вдруг не сработает, еще через пять минут взорвется мина с часовым механизмом.
— Это вы, мисс Грей?
— Кого еще может носить нелегкая в столь поздний час? — ответила Эллин, не оборачиваясь.
— А где… лодка?
— Лодка!.. Лодка давно в море.
— Почему в море? — встревожено спросил Коллин. — Разве я опоздал?
— Могли бы появиться и чуточку раньше.
— Когда идешь на смерть, спешить не очень-то хочется. И даже как-то неудобно. Значит, Шеффилд отправился один?
— В сопровождении палача. Ничего себе вояж, не правда ли?
— В лодке с ним Джон Кроушед?!
— Я сказала: «В сопровождении палача». Ибо посылала его в море не с Кроушедом, списанным на берег моряком, а именно с палачом тюрьмы «Рейдер-Форт», что, как вы понимаете, не одно и то же.
Пораженный услышанным, Коллин остановился рядом с Грей, плечо в плечо, и с минуту всматривался в даль, пытаясь держать в поле зрения растворяющуюся в сумраке ночи тень парусника.
— Но почему? Ведь под этим парусом должен был идти в свой последний путь я.
— Именно поэтому я предприняла все возможное, чтобы лодка ушла до вашего появления.
— Зачем вы это сделали, Эллин? Я ведь дал слово мистеру Согреду. Мало того, сама гибель моя уже оплачена.
— Кем?
— Согредом.
Смех, которым она встретила это сообщение, был в одинаковой мере презрительным и покровительственным.
— Успокойтесь: оплачена — еще не оплакана.
— Как это понимать?
— Мистер Согред освободил вас от данного вами слова, мистер Коллин. Об этом, как видите, я тоже позаботилась.
— Такого не может быть!
— Еще как может! Утром вы узнаете, что он предпочел умереть раньше вас. Такая вот странность. Если хотите, причуда судьбы.
— Согред… умер?! Вы сказали, что Рой Согред скончался? — не решался верить ей Коллин. — Кто угодно, только не он!
— Покончил жизнь самоубийством — так будет точнее. Случается же такое! Да успокойтесь, пока что это всего лишь мои фантазии.
— Так все-таки начальник тюрьмы все еще жив, или уже?..
— А что касается Шеффилда, — не отреагировала на его надоедливость Эллин, — то давайте исходить из высшей справедливости. Этот злодей заслуживает четвертования. Несколько лет он вынуждал работать на него, — то есть составлять сценарии преступлений, которые сразу же становились и сюжетами его романов.
— Но ведь его собирались казнить в тюрьме. Как объяснить ваши действия? Вы спасли его от казни в «Рейдер-Форте», чтобы тут же убить?! При этом еще и жутко рискуя?..
— Если бы казнь совершил палач, то это произошло бы по приговору суда. Что было бы совершенно несправедливо по отношению ко мне, моей жажде мести. Поэтому я спасла Шеффилда от «стула», решив казнить по собственному приговору, но… с помощью того же палача.
— …Который погибнет через несколько минут вместе с ним?
— Если только вы старательно уложили мины.
— Одна оказалась за обшивкой, другая поместилась в бензобаке. Шеффилд никогда не обнаружил бы ее, даже если бы пытался обыскивать лодку.
— Он не пытался, он и в самом деле тщательно обыскал ее.
— Смертника можно понять. Он знает, с кем имеет дело.
— Он имеет дело с женщиной, вырвавшей его из каменной могилы «Рейдер-Форта».
— Тогда я не прав. Выходит, он еще не знает… с кем имеет дело. В любом случае, я мог уйти третьим членом этого сатанинского экипажа.
— Это совершенно не входило в мои планы, мистер Коллин. И вообще, не кажется ли вам, что вы слишком неблагодарны? Я подарила вам еще добрых два месяца жизни. Такое надо уметь ценить. Шеффилду несколько часов свободы, вам — два месяца жизни… Кому еще? Год, два, вечность? Не стесняйтесь, молите. Не существует такого, что не было бы подвластно мне в этом мире. Матерь Божья, да и только.
— Два месяца ожидания смерти — вот что вы мне подарили сегодня, обрекая на мучительное умирание. А ведь сегодня все мои страхи и страдания могли бы прекратиться.
— Ошибаетесь, мистер Коллин, я обрекла вас на славу.
— Меня?! — почти с ужасом воскликнул тюремный страж. — На славу?!
— Что почти равнозначно вечности.
— И как же я должен понимать ваши слова?
Эллин взглянула на часы, поежилась и, повыше затянув «молнию» легкой штормовки, направилась к вершине холма. Коллин неохотно, время от времени оглядываясь на залив, поплелся вслед за ней.
Поднявшись к руинам, женщина извлекла из сумочки небольшую, хорошо известную Стиву штуковину, по внешнему виду очень напоминающую коробку сигарет, и вновь взглянула на часы.
— Вы и в самом деле приобрели эти две мины только для того, чтобы, выйдя в море, взорвать самого себя?
— Чепуха, конечно, — пожал плечами Коллин. — Придумал специально для вас. Они достались мне еще тогда, когда я работал полицейским. Прихватил во время одного из обысков на вилле столичного мафиози. Просто так, на всякий случай.
— И тем самым спасли мафиози от обвинения в хранении взрывчатки, с целью совершения террористических диверсий. То есть вообще спасли его от тюрьмы. Назвать вам фамилию этого ветерана «коза-ностры»?
Коллин настороженно взглянул на девушку, и тягостно прокряхтел:
— Вы собирали компрометирующий меня материал, чтобы заставить спасти Шеффилда?
— Почему обязательно «чтобы спасти»? Просто так, на всякий случай. Тот самый, ради которого вы припрятали мины. После чего Согред — ни с того ни с сего назначенный начальником самой страшной для мафии тюрьмы «Рейдер-Форт» — сразу же повысил вас в должности. И у вас вдруг завелись такие деньги, что, прибыв на остров, смогли приобрести себе трехэтажный особняк, с двухэтажным флигелем. Не продав при этом особняк в столице.
— Причем здесь мафиози? Кое-что я сумел накопить.
— Но лишь кое-что. Да и ваша яхта, которую вы тоже купили буквально через две недели после того, как спасенный вами мафиози покинул берега Фриленда, все еще числится за вами, хотя и сдана в аренду за очень выгодную плату. Интересно, кому вы завещали все это?
— Пока никому. Хотел — дочери. Точнее, совету попечителей. Вы забыли, что мне приходилось тратить огромные суммы на лечение Кэтрин.
— Той самой, которую в последний раз видели в ее шестилетнем возрасте.
— Моей вины в этом нет. Жена увезла дочурку в Англию, затем во Францию. А после университета она лечилась…
— Однако уже три года, как она в Штатах.
Коллин безвольно развел руками.
— Я свои отцовские обязательства выполнял. Никто не решится упрекнуть меня в черствости.
— Обязательства, но не долг. Ваша дочь, мистер Коллин, погибла. И теперь вы это прекрасно знаете. Хотя весть сия дошла до вас с опозданием.
— Знаю, однако все еще не верю. Не может такого быть!
— Опять «не может быть»?!
— Что послужило причиной ее гибели? И откуда вам известно об этом событии?
— Не топите меня в подробностях. Мне не хотелось говорить на эту тему. Как видите, я долго молчала.
— И что же скрывалось за вашим упорным молчанием?
— Уже хотя бы то, что терпеть не могу всевозможных подробностей, как не терпит их сама смерть. Дело в том, что именно я была адвокатом вашей дочери. А потому переводимые вами суммы, уже и после ее смерти, какое-то время поступали на мой счет. Надеюсь, вы мне это простите. И признайтесь, что известие о смерти дочери не очень-то огорчило вас.
— Но как вы могли не сообщить об этом сразу же?
— Будем считать, что телеграмма не нашла вас на этом одичавшем от тоски острове.
— Оправдание для судей. А если по совести?
— С того дня, как ваша бывшая супруга отправила Кэтрин на лечение в Штаты, вы так и не нашли возможности хотя бы раз навестить ее. Мне приходилось заботиться о ней, как о родной дочери. Так что, скрыв от вас, в виде мести, сообщение о смерти, я, по существу, всего лишь получила все то, что мне действительно причитается.
— Все прояснилось: компрометирующие меня сведения вы собирали на тот случай, если бы обман раскрылся и я вздумал возбудить против вас уголовное дело.
— Это значительно ближе к истине, — невозмутимо признала женщина.
— Вы — исчадие ада, Эллин, — удрученно молвил «вечный тюремщик», поднимая ворот плаща.
— Исчадие разврата. Для многих обитателей Рейдера так будет понятнее.
В ту же минуту Грей спокойно, словно номер давно известного ей телефона, набрала цифровой код, служивший ключом к радиосигналу. Спустя еще несколько мгновений далеко в море вспыхнул небольшой огненный султан, словно бы между морем и поднебесьем взорвалась шаровая молния.
Увидев его, Коллин стащил с головы берет и трижды набожно перекрестился, отпуская таким образом грехи самому себе, Эллин и только что взлетевшим под небеса «мореплавателям».
— Я должен был исчезнуть вместе с ними.
— Считайте меня своей повивальной бабкой.
— Ваш путь в ад пролегает через электрический стул, — пробормотал совершенно смятенный ее спокойствием заместитель начальника тюрьмы.
— А еще он пролегает через постели и ласки многих мужчин, а также через рестораны и прекрасную виллу на южном побережье Франции. И конечно же через славу, которой я обязательно добьюсь. Он пролегает через всю жизнь, этот путь каждого из нас — в ад. Как только вы забыли об этом, так сразу же превратились в неисправимого, омерзительного зануду.
Коллин мужественно молчал. Возражать этой мерзавке нужно было долго и многословно, к чему он сейчас совершенно не готов.
В последний раз взглянув на то место в лунно-океанской синеве, в районе которого произошел взрыв, Эллин зябко поежилась и, положив радиопередатчик в сумочку, отправилась к машине. «Мерседес» Коллина стоял шагах в двадцати от ее машины, и заместитель начальника тюрьмы сразу же направился к нему.
— Езжайте за мной, мистер Коллин, — строго предупредила его Эллин, — никуда не отлучаясь. Я не хочу, чтобы вас доконали муки раскаяния. Мы продолжим разговор в моей гостиной. Уверяю: вам предстоит узнать немало такого, что кровно заинтересует вас, а возможно, и совершенно изменить жизнь.
— Бред, — хрипло отозвался Стив Коллин, уже стоя у своей машины. — Что может изменить мою жизнь, кроме смерти? Самая большая неожиданность заключается в том, что я вновь получил возможность прокатиться в машине, с которой успел попрощаться. Даже не заправил ее, поэтому вряд ли сумею дотянуть до своего дома. Кстати, машину завещаю вам.
— Как трогательно. Вот только разговор о ваших завещаниях, как и обо всем прочем, мы продолжим утром.
В город они въехали никем не замеченными, все по той же, едва просматриваемой, полузабытой полевой дороге, проложенной еще первостроителями Рейдер-тауна, доставлявшими по ней добытый в карьерах на севере острова камень. Город, как и весь остров, казался безлюдным, а фонари, окаймлявшие его плохо освещенные улицы, воспринимались, как отблески созвездий — далеких и тоже безжизненных. Однако тишине и безлюдью Грей не доверяла.
Прежде чем направиться к дому заместителя начальника тюрьмы, она несколько раз бросала машину из одного переулка в другой, внимательно следя при этом, чтобы «мерседес» Коллина нигде не затерялся. Эллин вполне серьезно опасалась, что этот полумертвец решится сбежать от нее, чтобы отдаться в руки полиции. Нет страшнее человека, уверовавшего в свою обреченность.
Но, к чести Коллина, тот покорно следовал за ней. Поняв, что покаяние откладывается, Эллин увеличила скорость и, резко оторвавшись от машины тюремщика, первой, с погашенными фарами, проскочила во двор.
— Вы вели себя так, словно за нами могли следить или уходили от погони, — раздраженно молвил Коллин, поставив свою машину в гараж и внимательно осмотрев окрестности особняка. — Лично я к таким гонкам не приспособлен.
— Но сейчас вы осматриваетесь так, словно точно знаете, что за нами следят.
— Вы правы, сам не заметил, как почувствовал себя преступником, — удрученно согласился Коллин.
— Стали, пока только стали, преступником. Но еще не почувствовали этого.
— У вас садистское стремление растоптать последние угли моей силы воли.
— Наоборот, разжечь их. Когда человек понимает, что затравлен, как волк, он и вести себя начинает подобно самому матерому из этих хищников. В этом своя житейская логика.
— Не знаю, если мы и сообщники, то какие-то слишком уж невообразимые.
Постояв еще немного у крыльца флигеля, рядом с которым находился гараж, эта странная пара «невообразимых сообщников» вновь подозрительно осмотрела открывавшуюся ей часть поглощенного тишиной и мраком переулка. Город все еще оставался погруженным в безжизненную темноту ночи — беспомощный и беспечный в своей вере в праведность рассвета. В зданиях напротив особняка располагались офисы, и там не могло быть никого, кто бы заметил их ночной приезд. Даже охранников. Эллин проверила это в прошлые ночи, обойдя все окрестные строения.
— Мы еще кого-то ждем? — вежливо осведомился Коллин, поеживаясь и мечтательно поглядывая на дверь своего дома. Он только и ждал возможности укрыться за стенами этой крепости, погрузиться в ее непритязательный холостяцкий уют и мгновенно забыть обо всем, что происходит на бренном, неласковом к нему, свете.
— Ждем, мистер Коллин, ждем. И все же давайте зайдем к вам и вы угостите меня французским коньяком. Он у вас отменный, жаль, что угощаете крайне редко.
— Поскольку слишком редко представляется случай, — сказал Коллин, охотно направляясь к двери особняка.
— Понимаю: придерживаете для редких и важных гостей. Я под эти статьи расходов не подпадаю.
Коллину показалось, что женщина умышленно заговаривает ему зубы, чтобы вывести из состояния страха, в которое он неожиданно впал, поэтому выслушивал ее с молчаливой снисходительностью.
Они вошли в дом, и хозяин сразу же извлек из бара бутылку коньяку, а гостья занялась содержимым холодильника, добывая из него все, что может превратиться в бутерброды и прочую закуску. Эллин чувствовала, что проголодалась, и решила несколько минут посвятить собственному чревоугодию.
— Так кого же мы ждем, мисс Грей? — спросил Коллин, вместо того чтобы провозгласить тост.
— Прозрения.
— Вы сказали «прозрения»? Чьего?
— Вашего.
— Ни черта не понимаю.
— Тогда выпьем. За понимание. За способность понять, точнее, понимать самих себя. Редкий, должна вам сказать, талант.
Они выпили, и Эллин сразу же набросилась на бутерброд. Стив продолжал поигрывать рюмкой с недопитым коньяком, сожалея о том, что не способен окончательно опустошить ее. Хотя так хотелось напиться! Он боялся боли, которая, словно зверь, притихла на какое-то время внутри его чрева, чтобы в любую минуту вырваться оттуда всепоглощающим пламенем. Многие дни и ночи его жизни проходили теперь в борьбе с этим зверем. Борьбе, которая истощила его.
— В чем же оно может выразиться, это мое «прозрение»?
— Вы должны понять, что нельзя одно и то же лгать и Согреду, и мне. Это не только глупо, но и глубоко безнравственно.
— Когда вы произносите свое «глубоко безнравственно», все праведники мира содрогаются от цинизма и безнравственности ваших слов. Они и сами себе начинают казаться циниками.
— Можете считать, что отомстили, — спокойно парировала Эллин, вновь берясь за бутылку и наполняя свою рюмку. — Намерены продолжать в том же духе?
— Не стану уподобляться индейцу, вышедшему на тропу войны. Постараюсь выслушать вас. Итак, что вы имели в виду, когда зашла речь о некоем «прозрении»?
— А то, что сегодня вы слишком уж не похожи были на человека, решившего, что в три часа ночи он добровольно погибнет. Когда, стоя во дворе, вы достали ключи от дома, у меня, конечно, хватило такта не поинтересоваться, с каких это пор смертник, выходящий в море, чтобы никогда не вернуться на берег, отправляется к пристани со связкой ключей. Да к тому же — с набитым кредитными карточками и наличностью бумажником, на еще с вечера заправленной — хотя вы и пытались уверить меня в обратном — машине. Вы не объясните мне, что это за безразличие такое к судьбе своего состояния? Особенно, если учесть, что всю жизнь вы фанатично заботились о его приумножении.
— Почему вас это интересует? Каждый «уходит» по-своему.
— Это уж точно. И все же просматривается нечто общее. А тут никакой предгробной суеты, никаких нотариальных стенаний. Хотите предстать перед сим миром в облике человека не от мира сего? Так это тоже не в вашем амплуа.