1

Беличие битвы на Куликовском поле в 1380 г., осознание ее огромной роли и значения в историческом развитии Русской земли вызывали к этому событию неослабевающий интерес как в ближайшие годы после него, так и в последующие десятилетия. Ни одному историческому событию древней Руси не было посвящено такого количества литературных памятников, как Мамаеву побоищу. О Куликовской битве рассказывают Задонщина, Летописная повесть и Сказание о Мамаевом побоище.

Сказание о Мамаевом побоище дошло до нашего времени в очень большом количестве списков (в настоящее время известно 103 списка). Характерной их особенностью является наличие большого числа разночтений и вариантов в пределах одной и той же редакции. С. К. Шамбинаго[738] разбил все известные в его время списки Сказания (56) на четыре основные редакции. Вновь найденные списки не вносят существенных изменений в предложенную С. К. Шамбинаго классификацию редакций памятника. Мы можем лишь разбить редакции произведения на большее количество вариантов и выделить некоторые списки как явно поздние переработки Сказания[739].

С. К. Шамбинаго при классификации редакций Сказания исходил из предположения, что в основе этого произведения лежит Летописная повесть, развитая путем введения в нее новых эпизодов и дополнений. Поэтому первой редакцией, наиболее близкой к авторскому тексту памятника, он считал тот текст Сказания, где можно было обнаружить явное влияние Летописной повести. Таким текстом является текст Сказания, находящийся в Никоновской летописи.

Следующей по хронологии редакцией, названной им второй, он считал такую редакцию, в которой не столь подчеркнуто, как в первой, прославляется митрополит Киприан и где литовский князь, союзник Мамая, исторически правильно назван Ягайлом. Ту редакцию Сказания, которая по содержанию и текстуально была близка ко второй, но несколько отличалась от нее стилистически и тем, что литовский князь был назван в ней исторически неверно Ольгердом, С. К. Шамбинаго отнес к еще более позднему времени и обозначил ее третьей редакцией. Наконец, четвертой, самой поздней редакцией он назвал ту редакцию Сказания, в которой эпизоды, находящиеся во второй и третьей редакциях, дополнены подробностями и куда, кроме того, включены две большие повести: о посольстве от Дмитрия в Орду и о новгородцах.

Уже в рецензии А. Маркова, рассматривавшей исследование С. К. Шамбинаго[740], отмечалось, что приводимые исследователем текстологические сопоставления не подтверждают его гипотезу. Из них следует, считал А. Марков, что первая редакция более поздняя, чем вторая, и что, в сущности, первая редакция представляет собой компиляцию из второй редакции и Летописной повести.

Схему последовательности редакций и их хронологию, принятые С. К. Шамбинаго, подверг еще более подробной критике А. А. Шахматов, который пришел к заключению, что нужно говорить не о происхождении одной редакции из другой, а об их происхождении от одного общего источника. Шахматов считает неправильным и определение текста Сказания в Никоновской летописи как первой редакции. В данном случае мы имеем явную обработку текста Сказания на основе Летописной повести. А. А. Шахматов считает, что для определения старшинства второй редакции является недостаточным то, что литовский князь назван в ней Ягайлом. «Если мы примем во внимание, — пишет он, — что 2-я редакция обретается в летописных сводах и притом, как оказывается, входит в состав самой летописи, то эту черту (т. е. то, что литовский князь носит имя Ягайло. — Л. Д.) можно объяснить себе и естественною, необходимою поправкой со стороны редактора летописи, только что сообщившего под 6885 годом о смерти Ольгерда»[741].

Позже сам Шамбинаго, очевидно, под влиянием рецензии Шахматова, изменил схему последовательности редакций, назвав первой редакцией ту, которую в своей диссертации считал второй[742].

Таким образом, вопрос о генеалогическом соотношении редакций Сказания и их последовательности, а, следовательно, и о первоначальном виде памятника в настоящее время требует пересмотра.

Прежде Ъсего мы считаем более правильным дать иные наименования редакциям Сказания. Обозначение редакций цифрами нецелесообразно, так как оно заранее предопределяет хронологическую последовательность редакций и невольно заставляет считать, что вторая произошла из первой, третья из второй и т. д. Поэтому мы заменяем нумерную классификацию редакций такой классификацией, которая характеризует наиболее существенный, общий признак всех вариантов, входящих в эту редакцию.

Ту редакцию, которую С. К. Шамбинаго обозначил первой, мы назовем Киприановской, так как это название характеризует ее основную особенность, тот признак, который выделяет ее в отдельную редакцию, — тенденциозное прославление митрополита Киприана.

Редакцию, которая по классификации С. К. Шамбинаго называлась второй, мы обозначим Летописной редакцией, потому что текст ее входит в состав летописи.

Редакцию Сказания, которая по классификации С. К. Шамбинаго именовалась третьей, мы назовем Основной, так как она может быть положена в основу всех остальных редакций Сказания.

И, наконец, четвертую, по классификации С. К. Шамбинаго, редакцию Сказания мы назовем Распространенной, так как характерным признаком ее является включение новых подробностей в ряд эпизодов, присущих всем редакциям Сказания. К тому же в нее вставлены две большие самостоятельные повести, которых нет ни в одной из других редакций Сказания. Кроме четырех основных редакций памятника, должны быть отмечены поздние обработки Сказания: западнорусская обработка, редакция летописца Хворостинина, редакция переходная к редакции Синопсиса и редакция Синопсиса.

Каким же образом связаны между собой различные редакции Сказания и какая редакция может быть признана наиболее близкой к первоначальному авторскому тексту произведения?

Во всех редакциях Сказания, кроме Киприановской, митрополит Киприан впервые упоминается в рассказе о посещении его великим князем и князем серпуховским уже после того, как на Москву стали собираться созванные Дмитрием князья. В Киприановской же редакции говорится, что великий князь идет к митрополиту с известием о Мамае сразу же после того, как сам узнает о готовящемся походе татар. Вслед за этим эпизодом вставлен краткий рассказ об истории поставления Киприана на русскую митрополию и о Митяе.

Затем следует рассказ, где митрополит Киприан советует великому князю: «Испытай известно, аще тако есть, и собирай воинства, да не безвестно тя изыщут» (Узнай, и если действительно Мамай идет на Русь, то собирай войско, чтобы не напали на тебя врасплох).

Идейный смысл этих слов очень важен для понимания направленности Киприановской редакции: редактор подчеркивает, что великий князь начинает готовить военные силы для борьбы с Мамаем по совету митрополита.

Мысль о важности роли митрополита Киприана в событиях 1380 г. подчеркивается в Киприановской редакции в ряде эпизодов.

Это придает рассказу о Куликовской битве церковный характер: война с Мамаем — прежде всего война за православную церковь, за христианскую веру. Церковная направленность Киприановской редакции Сказания проявляется еще и в том, что в ней с особой силой подчеркивается роль митрополита Петра как покровителя Москвы и русских. Церковная, официально-религиозная направленность Киприановской редакции обнаруживается и в заглавии, где перечисляются все святые, которые помогли русским в битве с татарами на Куликовом поле.

Киприановская редакция дошла до нас в составе Никоновского летописного свода. Есть все основания предполагать, что она была составлена редактором Никоновской летописи. С. К. Шамбинаго показал, что ряд других рассказов Никоновской летописи, связанных с именем Киприана, отличается тем же стремлением возвеличить роль митрополита в государственной жизни страны. И это связано, по всей вероятности, не со стремлением прославить именно митрополита Киприана, а с тенденцией всей Никоновской летописи.

А. А. Шахматов писал по этому поводу: «Я отвечаю решительным утверждением, что подобное прославление памяти митрополита (Киприана. — Л. Д.) дело не современника, а книжника XVI века, воспитавшегося в известной, определенной литературной среде и применявшего выработанные в этой среде приемы к обработке различных литературных произведений. Составитель Никоновской летописи — типичный представитель этой литературной среды. Весь его труд изобилует примером благоговейного отношения к митрополитам и тенденциозной окраской событий в духе их прославления»[743].

В Летописной редакции Сказания, восходящей, как считал С. К. Шамбинаго, к Киприановской редакции, нет отрывков из Летописной повести, которые читаются в Киприановской редакции.

Шамбинаго объяснял это тем, что в Летописной редакции были выпущены все заимствования из Летописной повести, находящиеся в Киприановской редакции. Данное построение можно было бы еще в какой-то степени принять, если бы в Летописной редакции были выпущены только непосредственные текстуальные заимствования из Летописной повести, но мы не встречаем в ней и переработок Киприановской редакции, сделанных на материале Летописной повести.

Совершенно очевидно, что редактор Киприановской редакции, работая над текстом Сказания, пользовался при этом материалами Летописной повести, включая в свою редакцию отдельные отрывки из нее или перерабатывая на ее материале текст Сказания. Только этим и можно объяснить наличие в Киприановской редакции переработок текста Летописной повести и отсутствие их во всех остальных редакциях памятника. Так как Киприановская редакция Сказания предназначалась для летописи, совершенно естественно, что текст этой редакции подвергся переработке по Летописной повести. Время возникновения Киприановской редакции нужно относить к середине XVI в., поскольку составление основной части Никоновской летописи (до 1520 г. включительно) датируется 1539–1542 гг.

Распространенная редакция Сказания, как уже отмечалось, отличается от всех остальных редакций включением в текст ряда новых эпизодов и расширением за счет более мелких подробностей общих для всех редакций эпизодов. Самыми существенными вставными эпизодами в этой редакции являются рассказ о посольстве Захария Тютчева в Орду и повесть о новгородцах.

Развитие и расширение эпизодов в данной редакции производилось путем введения дополнительных подробностей, путем усложнения содержания. Такого характера изменения построены на материале уже существующем: во всех редакциях говорится только, что Ольгерд отправил посла к Мамаю, в Распространенной редакции, называется имя посла — Бортеш и вводится его рассказ, характеризующий Мамая в резко отрицательный тонах. Таким же осложненным является в этой редакции и рассказ о приходе к великому князю его брата — великого князя Владимира Андреевича: сначала говорится о беседе между братьями, а затем о посещении ими Киприана.

В остальных же редакциях подразумевается, что Владимир уже знает о нашествии Мамая, поэтому беседы между братьями нет, а сразу рассказывается о том, что они пошли к митрополиту.

Рассказ о посольстве Захария в Орду в полном виде встречается только в Распространенной редакции, в остальных редакциях лишь говорится, что великий князь послал Захария Тютчева в Орду с дарами Мамаю. В Распространенной же редакции это характерный эпизод, встречающийся во всех ее списках. Такой большой вставной рассказ по своему содержанию и характеру представляет в сущности, законченную повесть. В отношении самостоятельности он еще более независим от общего развития действия и всего содержания Сказания, чем включенная в эту редакцию повесть о новгородцах.

Трудно сказать, был ли автор Распространенной редакции Сказания и автором повести о посольстве Захария или же он ввел в свою редакцию, в литературно обработанном виде, устный эпический рассказ о хитроумном русском после. Но то, что этот рассказ не случайная вставка в текст, а эпизод, введенный автором данной редакции с определенной литературно-художественной и идеологической целью, подтверждается наличием во всех списках Распространенной редакции рассказа о посольстве Бортеша. Не приходится сомневаться, что между этими двумя рассказами если и нет тесной зависимости в развитии сюжета, то внутренняя связь между ними существует: в обоих случаях перед читателями предстает в неприглядном виде противник Дмитрия Мамай, только в первом случае идет рассказ о посольстве враждебной Дмитрию стороны, а во втором — о посольстве от самого Дмитрия.

Литовский посол рассказывает своему князю о том впечатлении, которое произвел на него Мамай. Из этого рассказа видно, что Мамай, несмотря на свою силу и свое высокоумие, глуп. Повесть о посольстве Захария наглядно иллюстрирует глупость Мамая: умному и находчивому русскому послу без труда удается его одурачить.

Рассказ о посольстве Захария, как и рассказ о посольстве Бортеша, не является механическим включением в повествование нового интересного эпизода, оба они подчинены общей тенденции рассматриваемой редакции — стремлению еще полнее, шире и увлекательнее рассказать о событиях 1380 г. Это определялось тем, что тому же автору принадлежал и рассказ о новгородцах, являющийся, в конечном счете, основным из вставных рассказов в Распространенной редакции. Хотя повесть о новгородцах имеет самостоятельный характер, что подчеркивается ее началом, тем не менее ни в коем случае нельзя говорить о ее случайности и несвязанности с общим содержанием Сказания в данной редакции.

Если какие-то детали или эпизоды повести о новгородцах и могут восходить к устной традиции, то вся она в целом, ее книжная обработка во всяком случае, принадлежит тому же автору, который составлял Распространенную редакцию Сказания. Связь повести о новгородцах с содержанием Распространенной редакции заметна на всем протяжении памятника. Так, в рассказе об уряжении полков на Коломне, общем для всех редакций, в Распространенной редакции особо отмечаются новгородцы: «…(великий князь. — Л. Д.) приихав к полком к новгородцкым и видев их подивися им, яко чюдно зрети учрежение их нарочито зело к боеви». В соответствии со вставной повестью о новгородцах говорится, что при уряжении полков великий князь «левую руку уряди новгородцъких посадников…» (В остальных редакциях на этом месте стоит Глеб брянский, в Распространенной же редакции этого имени нет вообще). Эта же новгородская окраска памятника дает себя знать и в ответе бояр Олегу рязанскому, когда он был удивлен тем, что Дмитрий осмелился пойти против Мамая. После слов бояр о том, что Сергий вооружил Дмитрия на битву с татарами, прибавлено: «А се, княже, кажут, яко приидоша к нему на помощь новогородцом с многими силами своими, и воинство же их, княже, сказывает крепко вельми и храбро зело». Все это указывает на то, что повесть о новгородцах принадлежит редактору Распространенной редакции.

Можно думать, что стремление автора Распространенной редакции внести в свой рассказ новые подробности о событиях, связанных с походом против Мамая, объясняется тем, что он как бы подтверждал эпизодами, введенными им, что рассказ о новгородцах так же исторически правдив, как и все остальные сообщаемые им сведения о походе Мамая, что новгородцы на самом деле сыграли значительную роль в разгроме татарской силы.

Не вызывает никакого сомнения новгородское происхождение повести о новгородцах в Распространенной редакции: об этом свидетельствует ее тон, ее фразеология. Это чувствуется с первых же строк: «Тогда же бысть Великий Новгород самовластен, не бысть над ними государя, егда сиа победа бысть Донская. Ноугородци тогда владящи самы собою. Воиньства же их бысть тогда у них избранного 80 000 и с многыми странами во смирении живущи, храбрости ради своея…»

В приведенном начале повести о новгородцах еще так остро звучит сожаление автора о былом величии Новгорода, еще так свежа память о самостоятельности и независимости Новгорода от Москвы, что время создания этой повести должно определяться как очень близкое к 70-м годам XV в. Очевидно, повесть о новгородцах была создана вскоре после окончательного падения самостоятельности Новгорода в 1478 г. Таким образом, время возникновения Распространенной редакции должно быть отнесено к 80–90 годам XV в.

Рассмотрим теперь ту редакцию Сказания, которую С. К. Шамбинаго сначала считал второй, а затем первой и которую мы назвали Летописной редакцией.

Сказание в этой редакции встречается в трех списках Вологодско-Пермской летописи: в Кирилло-Белозерском (ЛОИИ, № 251), в Синодальном (ГИМ, № 485) и Чертковском (ГИМ, № 362). Все три списка XVI в. В их составе имеется ряд статей, которые отсутствуют в Никаноровской и так называемой Великопермской летописях, имеющих сходство с Вологодско-Пермской. К числу таких статей относится и Сказание о Мамаевом побоище. В Никаноровской и Великопермской летописях вместо него помещен текст Летописной повести о Мамаевом побоище.

А. А. Шахматов считал, что статьи Вологодско-Пермской летописи, отсутствующие в Никаноровской и Великопермской летописях, заимствованы составителем Вологодско-Пермской летописи из какого-то другого летописного свода: «Итак, составитель протографа Синодальной, № 485 и Кирилло-Белозерской, № 251, положив в основание труда текст Великопермской летописи, с одной стороны, продолжил летописный рассказ событиями 7037–7046 (1529–1538) гг., а с другой, — дополнил его вставками нескольких обширных статей, частью опущенных в Великопермской, сравнительно с другими летописными сводами, частью же изложенных в ней в более краткой редакции. Источником для дополнений служил летописный свод, близкий к Софийской 1-й и между прочим именно к первой редакции этой летописи. Но при этом текст этого летописного свода значительно уклонялся местами от текста Софийской 1-й летописи, как видно, например, из сказания об убиении Михаила Черниговского и из послания новгородского архиепископа Василия. Ввиду этого нельзя допустить, чтобы составитель оригинала Синодальной, № 485 и Кирилло-Белозерской, № 251 руководствовался именно Софийскою 1-й. Имея в виду близость этой летописи (и притом в первой ее редакции) к Московскому летописному своду, а также и то, что пользование Московским сводом доказывается и известиями 1529–1538 гг. я полагаю, что источником, по которому был дополнен текст Великопермской летописи, должен быть признан Московский свод в редакции, доходившей, по-видимому, до 1538 г.»[744]

На основании этих наблюдений над историей летописных текстов, в составе которых находится Сказание в Летописной редакции, можно утверждать, что данная редакция Сказания уже существовала к началу XVI в.[745]

Основное отличие разбираемой редакции от Основной, как мы уже сказали, заключается в том, что литовский князь назван в ней Ягайлом. Кроме того, в Летописной редакции в рассказе о том, как Мамай собирается на Русь, говорится, что кроме татар он «понаймова бесермены и армены, фрязи, черкасы и ясы, и буртасы…»

Это перечисление нанятых Мамаем сил попало в Летописную редакцию из Летописной повести.

Можно высказать два предположения:

1) вставка из Летописной повести была уже в оригинале Летописной редакции Сказания,

2) она попала позже — в список оригинала Синодальной и Кирилло-Белозерской рукописей. Второе предположение более вероятно.

В оригинале этих летописей Летописная редакция Сказания заменила собой Летописную повесть, и проникновение в текст Сказания каких-то отрывков из Летописной повести вполне возможно.

В остальном текст Летописной редакции близок по сюжетному развитию и по своему содержанию к Основной редакции.

Поздний характер Киприановской и Распространенной редакций Сказания несомненен. Но для того, чтобы решить вопрос, какая редакция — Основная или Летописная — ближе по чтению к авторскому тексту памятника, необходимо определить, в какой из этих редакций текст по отношению к другой первоначален и в какой вторичен. Для того чтобы решить этот вопрос, необходимо выяснить, является ли имя Ягайла в Летописной редакции первоначальным или же, как считал А. А. Шахматов, уже в первоначальном виде Сказания имя литовского князя было названо неправильно — Ольгерд, которое затем заменили на исторически верное Ягайло.

Если мы убедимся, что имя литовского князя заменено не в Основной, а в Летописной редакции, то станет ясным, что текст Основной редакции ближе к чтению авторского текста и никак не может восходить к Летописной редакции.

Текстологические сопоставления показывают, что имя литовского князя переменено в Летописной редакции и что в первоначальном тексте памятника литовский князь назывался Ольгердом.

Исторически правильно — Ягайлом — литовский князь назван в Летописной и Киприановской редакциях Сказания. Автор Киприановской редакции перерабатывал протограф Сказания, пользуясь Летописной повестью, в Летописной же редакции эта замена также произошла под влиянием летописи и Летописной повести, которую в летописи заменила собой Летописная редакция Сказания. Так как такая замена нужна была лишь для того, чтобы сменить одно имя, исторически неправильное, на другое — правильное, то никакой коренной переработки текста не потребовалось, было только заменено в местах, где говорится об Ольгердовичах, слово «отец» на «брат». Если бы менялось исторически правильное имя на другое, то это вызвало бы соответствующие перемены и в тексте, но таких перемен в Основной редакции Сказания мы не найдем. Вместе с тем, те места Летописной редакции Сказания, в которых речь идет о литовском князе, заставляют думать, что в них первоначальное имя Ольгерд было заменено на Ягайло, так как текст этих обрывков в целом теснее связывается с именем Ольгерд, а не с Ягайло.

Сравнивая по Основной, Летописной и Киприановской редакциям все те отрывки, где говорится о литовском князе, мы можем убедиться, что содержание их совершенно одинаково. Близки они друг другу и текстуально. Говорить о каких-либо существенных изменениях текста в связи с переменой имени литовского князя нет никаких оснований. Но если мы сопоставим те места различных редакций, где упоминаются дети Ольгерда — Андрей и Дмитрий, которые пришли на помощь великому князю московскому, то увидим, что первоначальное имя Ольгерд было заменено на Ягайло. (Мы не привлекаем для сравнения Киприановскую редакцию, так как в ней эти места опущены вообще, а об Ольгердовичах сказано словами Летописной повести).

Основная редакция

В то же время слышав князь Андрей полотскый и князь Дмитрей брянский Волгордовичи, яко велика туга… Беста бо те князи отцом своим князем Волгордом ненавидимы были, мачехи ради…

Летописная редакция

В то же время услышели княз Ондрей полотцкии и княз Дмитрей брянский Олгердовичи, что велика туга… беста бо есми отцем и братом ненавидима, но богом возлюблены, бе бо есма едино крещение от мачехи своея…

Андрей посылает брату грамоту, в которой написано:

Основная редакция

Веси, брате мой възлюбленный, яко отец наш отвърже нас от себе, нъ господь бог, отец небесный, паче възлюби нас… пойдем, брате, на помощ великому князю Дмитрию московскому и всему православному христианству. Велика бо туга належыть им от поганых измаилтян, нъ еще и отец нашь и Олег резанскый приложылися безбожным… нам, брате, подобаетъ святое писание съвръшити, глаголющее: братие в бедах пособиви бывайте. Не сумняй же ся, брате, яко отцу противитися нам, яко ж евангелист Лука рече усты господа нашего Исуса Христа: иредани будете родители и братиею и умрътвитеся, имени моего ради…

Летописная редакция

Веси ли, брате мои милый, яко отец наш отверзе нас от себе, но паче отец небесный присвои ны к себе… пойдем, брате, к великому князю на помощь. Ныне, брате, великому князю московскому велика туга належит от поганых измалтян, но еще и брат наш Ягайло порапотает ему, но Олег рязанский приводит их. Нам же подобает апостольское слово скончати: братиа, в бедах пособники бывайте. И помыслив, что нам родителем противитися, щ евангелист Лука рече усты Спасителя нашего: предани будете родители ваши и братею, умрети имате имяни моего ради.

Сравнивая эти отрывки, мы убеждаемся, что замена имени была произведена в Летописной редакции Сказания, а не в Основной.

В самом деле, фраза первого отрывка, где говорится о том, что Ольгердовичей ненавидел отец, вполне уместна в Основной редакции, так как там речь идет об Ольгерде, отце литовских князей.

Она как бы дает первый намек на то, почему Ольгердовичи решились перейти на сторону князя Дмитрия и почему между ними и отцом существует вражда.

В Летописной редакции эта фраза также есть, но в ней прибавлено: «отцем и братом». Это — первое упоминание об Ольгерде в Летописной редакции Сказания. Хотя по имени он не назван, понятно, что речь идет о нем. В сущности, наличие этого места закономерно и в Летописной редакции, ибо автор говорит «отцем и братом». Добавление «и братом» было сделано потому, что в этой редакции говорится не об отце Ольгердовичей, а о их брате Ягайле. Непонятно только, почему упоминается в ней отец, когда речь все время идет о Ягайле. Если с самого начала говорилось лишь о том, что брат Ольгердовичей соединился с Мамаем, то упоминание об их отце ничем не оправдано. Если же в первоначальном тексте речь шла об отце Ольгердовичей и данный отрывок как раз и объяснял причину того, почему сыновья восстали на отца, то становится ясным, откуда в Летописной редакции появилось упоминание о нем: оно взято из первоначального текста, где говорилось не о брате, а об отце. Автор Летописной повести перенес этот рассказ, объясняющий причину того, почему дети восстали на отца, в свой текст из первоначального, не подвергая его существенным изменениям, но так как всюду он заменял имя отца на имя его сына и брата Ольгердовичей, а здесь он этого сделать не мог, то ему и пришлось прибавить к старому тексту слова: «и братом».

С еще большей убедительностью подтверждает замену имени Ольгерд на имя Ягайло второй отрывок: Ольгердовичи, присоединясь к Дмитрию, восстают против своего отца, и автор разъясняет, как это могло произойти, оправдывает с морально-религиозной точки зрения эту измену детей родному отцу. Андрей Ольгердович в письме к брату говорит о том, что отец отверг их от себя, но зато их возлюбил небесный отец. Это рассуждение об отце земном и отце небесном понятно и объяснимо в Основной редакции, но неясно, для чего оно вставлено в Летописную редакцию, где весь конфликт происходит между братьями. Ниже Андрей в письме к брату оправдывает то, что они будут «отцу противиться», цитатой из евангелиста Луки. В Летописной редакции вместо «отцу» — «родителем». Ясно, что первоначально здесь было «отцу», а автор Летописной редакции переменил это на «родителем» под влиянием приводимой ниже цитаты: «предани будете родители ваши…»

Сущность этих двух больших отрывков заключается в оправдании с точки зрения христианской морали поступка Ольгердовичей, пошедших против родного отца; поэтому автор так долго и подробно останавливается на этом. Выступление против брата не потребовало бы такого подробного рассуждения.

В письме к литовскому князю Олег пишет о том, что, зная его давнишнее желание владеть Москвой, он спешит сообщить ему о готовящемся походе Мамая и советует присоединиться к татарам. В этом письме мы читаем такую фразу (цитируем ее по Летописной редакции, где литовский князь назван Ягайлом): «Вем бо, яко издавна мыслил еси московского князя Дмитрея изгоните и московскою отчиною владети». Так можно было сказать только об Ольгерде, который трижды пытался взять Москву, но у него ничего из этого не получилось, а не о Ягайле, который ни разу не ходил на Москву. Это говорит о том, что в первоначальном тексте фигурировал Ольгерд, а не Ягайло.

Итак, на основе текстологических сопоставлений становится ясным, что в авторском тексте памятника было имя Ольгерд, а замена его на Ягайло — индивидуальная особенность Летописной и Киприановской редакций Сказания. Из всего вышесказанного следует, что текстом, наиболее близким к авторскому, должен быть признан текст Основной редакции Сказания.

Все списки Основной редакции Сказания, дошедшие до нас в наибольшем количестве, разбиваются на несколько групп, которые, оставаясь по содержанию близкими друг другу, имеют различия в отдельных эпизодах, сокращениях, дополнениях и т. п., но такого характера, который не меняет основной идеи всей редакции. Поэтому эти группы мы выделяем как варианты внутри редакции, а не как редакции.

Наиболее близки друг другу две группы списков Основной редакции, которые мы условно обозначим по наиболее исправным спискам этих групп группой О и группой У Группой О мы обозначаем все те списки, которые сходны по чтению со списком ГПБ, О. IV 22, группой У — списки, сходные по чтению со списком Гос. Библиотеки им. В. И. Ленина, собрание Ундольского, № 578.

Группа У отличается от О иным окончанием, поздний характер которого легко обнаруживается. Окончание списков группы У представляет собой рассказ о возвращении великого князя и его воинства с поля боя на Москву. Сюжетно он повторяет в обратной последовательности сведения о пути великого князя из Москвы на Куликово поле. Такое окончание могло принадлежать и автору памятника, но о его позднем происхождении говорит то, что этот рассказ не только сюжетно повторяет начало произведения, но в значительной степени совпадает с ним и текстуально. Текстуальные повторения не могли принадлежать автору памятника.

Это могло быть сделано только редактором более поздней переписки первоначального текста.

Все остальные варианты Основной редакции представляют собой развитие текста этих двух групп данной редакции путем введения дополнительных эпизодов и стилистических изменений.

2

В какое же время было написано Сказание о Мамаевом побоище? Мы видели, что Летописная редакция, являющаяся переработкой Основной редакции, существовала уже в начале XVI в. Следовательно, Сказание было написано не позже самого начала XVI в. Анализируя содержание Сказания, получаем возможность более точно установить время его возникновения.

Есть ряд очень веских данных, которые отодвигают время создания Сказания к началу XV в. Так, можно утверждать, что Сказание не могло быть написано позже 1456 г. В этом году произошел резкий разрыв дружественных и союзнических отношений между княжествами Московским и Серпуховским; этот год был последним годом существования княжества Серпуховского. После того, как московский князь заключил в заточение князя серпуховского, автор Сказания не мог бы так усиленно подчеркивать братскую любовь и дружбу между московским и серпуховским князьями.

Кроме того, в Сказании ни разу не назван митрополит Алексей среди святых, помогавших Дмитрию в его битве с Мамаем. Это указывает на то, что Сказание было написано до канонизации митрополита Алексея, т. е. до 1431 г., так как после этого года рядом с именем Петра автор обязательно назвал бы и митрополита Алексея.

Упоминание в Сказании имен гостей-сурожан, часть из которых восстанавливается по различным историческим документам как лица, действительно жившие в то время и которых несовременник событий знать не мог, также свидетельствует о том, что это произведение было написано вскоре после Куликовской битвы[746].

То, что в Сказании Ольгерд и митрополит Киприан представлены как участники событий 1380 г., не ошибка автора, а сознательное отступление от исторической действительности, и потому это не может свидетельствовать о позднем возникновении памятника. Введение в число действующих лиц повествования Ольгерда и Киприана не случайно. Это не эпизодические персонажи рассказа, они тесно связаны со всем его содержанием. Заменить из политических соображений имя действительного союзника Мамая Ягайла Ольгердом автор Сказания мог только при жизни Ягайла (ум. в 1434 г.). Вместе с тем, это могло быть сделано пока была свежа память об Ольгерде: в конце XIV— начале XV в.

В то же время включение в число участников событий 1380 г. митрополита Киприана едва ли могло иметь место до его смерти; при жизни Киприана говорить вопреки «исторической правде о том, что он находился в 1380 г. в Москве, было неудобно. Для Киприана это являлось бы напоминанием об одном из самых неприятных моментов в его деятельности на Руси, напоминанием о том, что во время столь важного для истории Москвы, Русской земли и русской церкви события, как Куликовская битва, он находился в Киеве, так как был изгнан из Москвы в 1378 г. великим князем.

Итак, изображение Ольгерда и Киприана лицами, принимающими участие в событиях 1380 г., свидетельствует о том, что Сказание не могло быть написано раньше 1406 г., года смерти Киприана, и позже 1434 г., года смерти Ягайла.

Сообщение о том, что икона Владимирской богоматери находилась перед Куликовской битвой в Москве, упоминание в памятнике снохи великой княгини, перечисление среди участников похода князей кемских, андомских, карголомских, Прозоровских и курбских — все это общепринято считать анахронизмами Сказания о Мамаевом побоище.

Однако тщательная проверка этих фактов убеждает нас в том, что это не анахронизмы, а отражение действительности в таких подробностях, которые могли быть известны только современнику. Икона Владимирской богоматери могла в 1380 г. временно находиться в Москве. Снохой великой княгини названа в Сказании жена князя серпуховского Владимира Андреевича, двоюродного брата Дмитрия Донского, которому Дмитрий по феодальным представлениям приходился «в отца место». Княжества Кемское, Андомское, Карголомское, Прозоровское и Курбское появились в составе княжеств Белозерского и Ярославского в конце XIV — начале XV в., и в том же XV в. они вообще прекратили свое существование. Таким образом, есть все основания приурочить возникновение Сказания к определенному времени, а именно к первой четверти XV в.[747]

После смерти Дмитрия Ивановича Донского в 1389 г. на московский великий княжеский стол сел его сын Василий Дмитриевич. Чем же характеризовалось время его княжения?

Во внутренней жизни страны Василий Дмитриевич продолжал политику своего отца: укрепление Московского княжества, увеличение территории за счет присоединения к Москве новых земель, заключение союзов с самостоятельными княжествами и подчинение их своему влиянию.

В 90-х годах XIV в. Орда была сильно ослаблена нашествием Тамерлана. Это вызвало изменение политики московского князя. Об отношении великого князя московского к Орде в этот период мы можем судить, исходя из текста грамоты Едигея, посланной им Василию Дмитриевичу после 1408 г. В ней он упрекает московского князя за его пренебрежительное отношение к ордынским послам, за то, что Василий Дмитриевич сам ни разу не бывал в Орде и братьев и детей своих не присылал с тех пор, как там сел на царство Темир-Кутлуй, наконец, за то, что Василий перестал давать «выход», т. е. дань.

В 1408 г. эмир Едигей, объединивший большую часть Орды, организовал военный поход на Москву. После Тохтамышева разорения 1382 г. нашествие Едигея было самым сильным и жестоким. Хотя ему не удалось взять Москву, но ее окрестности он начисто разорил. Были сижжены и разграблены Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верея, Нижний Новгород. С Москвы был взят «окуп» в размере 3000 рублей. Из высказываний летописца в эти годы можно сделать вывод, что нашествие Едигея и его успех объяснялись внутренними раздорами между русскими князьями, хитрой политикой Едигея, который сумел поссорить великого князя литовского Витовта и Василия Дмитриевича и, ослабив тем самым княжество Московское, нанести ему поражение. В известиях летописи о событиях 1408 г. проводится мысль о необходимости объединения вокруг Москвы для борьбы с внешним врагом.

С Литвой у русских княжеств, без сомнения, было гораздо больше общего, чем с Ордой: московский князь был тесно связан с литовскими князьями родственными отношениями (Василий Дмитриевич был женат на дочери великого князя литовского), в состав Литовского великого княжества входило большое количество княжеств и земель с коренным русским населением. Православная часть населения Литовского великого княжества подчинялась митрополиту., имевшему свою резиденцию в Москве. Особенно сильно обозначилась близость православного населения Литовского великого княжества к единоплеменному населению Северо-Восточной Руси после Кревской унии 1385 г., в результате которой в Белоруссии и на Украине упрочилось положение католической церкви и усилилось значение литовских и польских магнатов. Это вызвало усиленный переход русских князей, имевших владения в пограничных землях Литовского великого княжества на востоке, на сторону московских князей.

Но нельзя забывать и того, что литовские князья угрожали самостоятельности русских княжеств. Литва была так же враждебно настроена к Москве, как и Золотая Орда. Все это создавало двойственное отношение к Литовскому великому княжеству: с одной стороны, стремление к союзу с украинским и белорусским населением Литовского великого княжества, с другой — настороженное, враждебное отношение к Литве, как к старому врагу Русской земли.

Новым в политике Василия Дмитриевича, по сравнению с политикой его отца, было отношение к митрополиту Киприану. Время княжения Дмитрия после смерти митрополита Алексея характеризуется неурядицами на митрополичьем столе, что явилось в какой-то мере нарушением традиционного для московских князей прочного союза с митрополитом. Особенно тесный союз и взаимная помощь установились в свое время между митрополитом Петром и Иваном Калитой, что, без сомнения, способствовало усилению власти московского князя. Дмитрий же Иванович Донской находился во враждебных отношениях с митрополитом Киприаном. Василий Дмитриевич пытается возродить традиционные дружественные отношения — тесный союз и дружбу — между митрополитом и великим князем московским. Одним из первых мероприятий в начале его княжения явился вызов в Москву митрополита Киприана, находившегося в Киеве. В 1390 г. Киприан вернулся в Москву, где ему была устроена торжественная встреча. Во все время своего княжения Василий Дмитриевич стремился привлечь на свою сторону митрополита. В этом нужно видеть проявление тонкой и умной политики московского князя: митрополит Киприан был связан узами дружбы с литовскими князьями. При возрастании литовской опасности для западной окраины Руси московскому князю было выгодно иметь на своей стороне такого человека, как митрополит Киприан. Вопрос о роли митрополита. в государственной жизни того времени имел чрезвычайно важное значение. И это отразилось на Сказании о Мамаевом побоище.

После Едигеева нашествия в 1408 г. вопрос о взаимоотношениях с Ордой, о татарской опасности вновь остро встает в общественной и политической жизни Руси. Нашествие Едигея показало, что Орда еще сильна и опасность татарских набегов на Русь была реальной и страшной. Но пример Куликовской битвы свидетельствовал о том, что с этой опасностью можно успешно бороться, что Москва способна нанести сильное поражение Орде.

Именно в это время, когда ордынская опасность как бы была забыта, а потом со страшной неумолимостью вновь дала себя знать после грандиозного Едигеева нашествия, должен был появиться усиленный интерес к недавнему прошлому, когда московский князь, объединив вокруг Москвы остальные княжества Северо-Восточной Руси, нанес жестокое поражение татарам. Нашествие Едигея снова пробуждает мысль о необходимости единения русских князей для борьбы с внешним врагом, так как в победе Дмитрия Донского видели силу единения русских князей, русских земель во главе с Москвой, великим князем московским. Эта мысль отчетливо звучит в высказываниях летописца тех лет. Она же является и основной мыслью Сказания о Мамаевом побоище.

3

В соответствии с этой основной идеей памятника строится и вся его образная система. Это не только рассказ о битве с татарами, но своего рода панегирик великому князю московскому, приближающийся к агиографическим похвалам.

Для произведений древнерусской литературы особенно характерна публицистичность. Публицистическая заостренность Сказания о Мамаевом побоище определила выбор автором действующих лиц своего повествования, характер освещения тех или иных событий.

Все действия произведения, все персонажи группируются вокруг центрального образа — Дмитрия Ивановича Донского. Это обусловлено как самой исторической действительностью, так и публициста- ческой задачей Сказания: показать первенство великого князя московского. Особенно ярко публицистичность проявилась в характере изображения великого князя московского.

Средневековый автор, рассказывая о том или ином событии, о том или ином персонаже, давал оценку описываемым им событиям, оценку поведения и поступков действующих лиц рассказа, обращаясь к формулам и штампам религиозных текстов, сравнивая их с образами библейской истории. Этот прием широко используется и автором Сказания о Мамаевом побоище.

Желая возвысить своего героя, заострить на нем внимание читателя, стремясь нарисовать идеальный образ великого князя московского, автор Сказания при его изображении пользуется формой изложения, усиливающей публицистичность произведения, — религиозной трактовкой образа Дмитрия Донского. При первом же упоминании имени великого князя автор рисует его в ярко выраженных религиозных тонах. Эта характеристика скорее похожа на характеристику святого, чем государственного деятеля: Дмитрий Иванович представляется смиренным христианином, помышляющем только о небесном и уповающим во всем на бога. В то время как на него ополчаются враги, великий князь московский, ничего не зная об этом, полон смирения и благоговейной кротости. Разумеется, подобная ситуация целиком принадлежит автору Сказания, а никак не является отражением действительного положения: Дмитрий, конечно, заранее знал о приготовлениях Мамая и только благодаря этому сумел организовать силы на борьбу с татарами. Но автору необходимо было показать моральное превосходство великого князя московского над его врагами: в тот период, когда против него замышляются коварные планы, он занят лишь мыслями о боге. Говоря о моральном превосходстве Дмитрия над Мамаем, автор Сказания тем самым противопоставляет захватническую, враждебную Русской земле политику Орды мирным устремлениям московского князя. Дмитрий будет бороться не ради захвата, не из личных корыстных побуждений, а встанет на защиту Русской земли. Для этого то автору и нужно показать Дмитрия смиренным человеком. Мамай жесток и коварен. он идет разорить, разрушить Русь, захватить русские города. Противопоставляя гордости и «высокоумию» Мамая «смиреномудрие» и «кротость» Дмитрия Донского, автор показывает то главное, по его мнению, различие между двумя враждебными силами, которое явилось основой победы русских над татарами.

Раскрывая моральное превосходство Дмитрия над Мамаем, Олегом и Ольгердом, автор Сказания, таким образом, поддерживал необходимость всей объединительной политики московских князей, проводившейся отнюдь не смиренными средствами. И хотя автор и говорит, что Дмитрий победил своих врагов «милостию божиею», тем не менее из всего содержания произведения следует, что помогли не молитвы, а реальная политика Дмитрия: подчинение своему влиянию всех князей, объединение сил для борьбы с татарами, военные мероприятия, подготовившие победу над Мамаем.

Дмитрий Иванович перед походом на Куликово поле призывает всех русских князей бороться за православную веру. В этом обращении он называет своих сподвижников «гнездом» Владимира киевского, образ которого, в соответствии со всей окраской памятника, рисуется с церковно-религиозных позиций. Владимир просветил Русскую землю святым крещением и заповедал всем русским князьям «ту же веру святую крепко дръжати и хранити и поборати по ней». Но самая суть этого эпизода Сказания заключена в последних словах обращения князя московского: «Аз же, братие, за веру христову хощу пострадати даже и до смерти». Князь московский изображался как продолжатель дела, начатого Владимиром киевским, как преемник киевских князей. Все русские князья — потомки киевских князей, но старший среди них — великий князь московский, и поэтому именно он напоминает русским князьям об их великом предке и имеет право сказать, что стоит на страже того дела, которое было начато Владимиром киевским.

В период обострившихся отношений с Ордой, после того как великий князь московский Василий Дмитриевич во время Едигеева нашествия оставил Москву на попечение вассального князя, а сам не выступил против врага, автору Сказания необходимо было показать воинскую силу, боевую отвагу и мужество великого князя московского Дмитрия Донского, которого он считал идеалом князя. Поэтому Дмитрий, кротость, богобоязнь и смирение которого подчеркнуты автором, предстает перед нами одновременно и как талантливый полководец, отважный и смелый воин. Узнав о том, что на него идет Мамай, он начинает принимать энергичные меры: созывает князей в Москву, рассылает по Русской земле грамоты с призывом идти на битву против Мамая, посылает в поле «сторожи», «уряжает» полки и призывает воинов сражаться, насмерть с врагом. Показав великого князя как полководца, автор рисует его личную доблесть и мужество. Перед началом битвы Дмитрий Донской переодевается: свое великокняжеское одеяние он отдает любимому боярину Михаилу Бренку, а на себя надевает боевые доспехи, чтобы биться с врагом наравне со всеми, как простой воин. Когда войска начинают сходиться, великий князь московский хочет быть впереди всех. Он сражается в самом центре боя, как богатырь, сразу с несколькими [Врагами, и, как богатырь, он не убит, но настолько утомлен боем, что вынужден отъехать в сторону, где падает почти замертво.

Автор Сказания показал сплоченность всех русских князей вокруг великого князя московского, их верность ему и беззаветную преданность. Вассальная зависимость одного князя от другого в период [написания Сказания о Мамаевом побоище определялась термином «брат» — старший и младший, независимо от кровных отношений между этими князьями. Так, Владимир Андреевич — князь серпуховской — в Сказании все время называется братом великого князя, и хотя автор имеет в виду и родственные отношения между этими князьями, тем не менее основной смысл слова «брат» — обозначение феодальных отношений: Владимир Андреевич — младший, подчиненный князю московскому «брат». Всех русских князей великий князь московский называет «братьями», они же его, в том числе и Владимир Андреевич, — или великим князем, или государем, или господином.

Идеальным примером «братской» верности младшего князя «старшему, т. е. примером вассальной верности удельного князя великому князю московскому, является в Сказании изображение преданности серпуховского князя Владимира Андреевича своему двоюродному брату Дмитрию Донскому. Автор настойчиво подчеркивает, что Владимир Андреевич — младший князь, подчиненный великому князю московскому. В Сказании он — постоянный спутник Дмитрия Донского, человек безынициативный, лишь выполняющий волю великого князя. Даже в эпизоде с засадным полком он очень несамостоятелен. В сущности, весь этот эпизод прославляет не серпуховского князя, а воеводу князя московского — Дмитрия Боброка Волынца. Формально старший в засадном полку — князь серпуховской, но во всех своих действиях он подчинен Волынцу. Время, когда полк должен выехать из засады, определяет Волынец, он же направляет воинов в битву («а стязи их направлены крепкым въеводою Дмитреем Волынцем»). Судя по ряду летописных записей, Владимир Андреевич был незаурядным храбрым полководцем. При чтении же Сказания создается впечатление, что автор преуменьшил роль Владимира серпуховского в событиях 1380 г. Это объясняется публицистической направленностью произведения.

Основное идейное значение этого образа в памятнике определяется заданием показать пример вассального служения младшего князям старшему, удельного князя великому князю московскому. Поэтому как самостоятельная личность князь серпуховской для автора Сказания не представлял интереса.

Верными вассалами, безупречно служащими великому князю московскому, рисуются в памятнике также и остальные русские князья, принявшие участие в походе Дмитрия.

Хотя главной задачей автора Сказания о Мамаевом побоище былр восхвалить, прославить воинскую доблесть Дмитрия Донского, показать на примере Куликовской битвы силу князя московского, его первое место среди Всех князей русских, тем не менее, рассказывая о битве с татарами, он не мог не сказать о главном герое эпопеи 1380 г. — о русских воинах. Простые воины выступают в памятнике о преимуществу общей массой, характеризуются автором как едиая грозная сила.

Первое описание русского войска дается в рассказе о сборе князей с воинами на Москву. В одной поэтической фразе в стиле Задонщины автор характеризует силу и отвагу русских воинов: «Ту же, братие, стук стучитъ и аки гром гремитъ в славнем граде Москве, то идетъ силнаа рать великого князя Дмитрея Ивановича, а гремятъ русские сынове своими злачеными доспехы».

В таком же поэтическом стиле рисует автор и выезд русских воинов из Москвы. Здесь говорится, что русские воины рвутся в бой., как соколы, им не терпится схватиться с врагом: «хотять наехати на великую силу татарскую». И этот поэтический эпизод, как и предыдущий, характеризует удаль, отвагу русского войска, единодушное желание разбить врага.

Торжественно, красочно описывает автор Сказания общий вид русского воинства: «И взьехав на высоко место, и увидев образы святых, иже суть въображени в христианьскых знаменних, акы некий, светилницы солнечнии светящеся в время ведра, и стязи их золоченый ревуть просьтирающеся, аки облаци, тихо трепещущи, хотять промолвити. Богатыри же русскые и их хоругови, аки жыви пашутся. Доспехы же русскых сынов, аки вода в вся ветры колыбашеся. Шоломы злаченыя на главах их, аки заря утреняа в время ведра светящися. Яловци же шоломов их, аки пламя огньное пашется». После этого автор говорит, что «умилено» и «жалостно» смотреть на такое собрание русского воинства и что все воины «равнодушьни (т. е. единодушно. — Л. Д.) един за единого, друг за друга хощеть умрети».

Наряду с общими характеристиками всего русского войска отмечаются имена и отдельных, наиболее отличившихся простых, не известных нам по другим источникам, людей. Данный факт представляет для нас особый интерес, так как на основании этих, хотя и очень скудных, сведений Сказания о Мамаевом побоище мы можем утверждать, что в битве на Куликовом поле принимали участие самые различные слои населения.

Характерен в этом отношении эпизод Сказания, в котором рассказывается, как ночью накануне битвы русский воин, бывший разбойник, сподобился «видети видение велико»— святых Бориса и Глеба, побивающих татар. Этим эпизодом как бы подчеркивается, что на борьбу с Мамаем встали все, и даже разбойник, который пошел на защиту Русской земли от «поганых», получил отпущение грехов — ему было открыто божественное видение. Автор как бы дает понять, что борьба с татарами — это «святое» дело, за которое будут отпущены самые тяжкие грехи, и что на борьбу с ними должны идти все. Интерес автора к простым участникам героических событий 1380 г. проявился в перечислении имен воинов из состава «сторож», имен «самовидцев» великого князя. Называя по именам дружинников, которые после боя нашли великого князя, автор говорит, что они «от простых сущи». Рассказывая о Захарии Тютчеве, он отмечает, что этот юноша «доволно сущь разумом и смыслом». Но все это единичные случаи, а обычно русские воины упоминаются автором как мощное, храброе войско, мужественно сражавшееся на поле битвы. Такая характеристика войска создает картину единения всего народа, всех воинов, выступивших на битву с Мамаем.

В числе действующих лиц Сказания встречается имя митрополита Киприана, который на самом деле никакой роли в борьбе с Мамаем не сыграл, так как в 1380 г. в Москве его не было. Мы уже говорили выше об отношении к митрополиту Киприану Василия. Дмитриевича, во время княжения которого было написано Сказание о Мамаевом побоище. Но не только это обстоятельство объясняет введение митрополита Киприана в число действующих лиц событий 1380 г. вопреки историческим фактам.

Объединение княжеской и духовной власти было типичным для — средневековья. И для того, чтобы подчеркнуть силу великого московского князя, чтобы полнее обрисовать его образ, автор Сказания должен был показать тесный союз между князем и митрополитом, показать, что все поступки и действия Дмитрия Донского были согласованы с митрополитом всея Руси и одобрены им. В произведении не документальном, историческом, а художественном, каким является Сказание о Мамаевом побоище, из соображений публицистических автор мог ввести в число действующих лиц и митрополита Киприана, хотя это и противоречило историческим фактам. Для него имело значение не имя митрополита, а сам факт благословения похода Дмитрия митрополитом «всея Руси», и поэтому он ввел в число действующих лиц Киприана.

Исторической обстановкой времени написания Сказания определяется изображение автором поведения литовских союзников Дмитрия Донского — детей Ольгерда Андрея и Дмитрия. Мы уже отмечали двойственный характер взаимоотношений между Москвой и Литвой в начале XV в.

Рассказ об Ольгердовичах, трактовка автором взаимоотношений между великим литовским князем, его сыновьями и московским князем с публицистической заостренностью отражает это двойственное отношение к Литве. Автор Сказания своим рассказом об Ольгердовичах как бы говорит, что литовские князья, исповедующие православную веру, должны идти на службу к московскому князю, быть на стороне русских князей, защищать интересы Русской земли во имя этой веры. Он старается подчеркнуть, что выступление Ольгердовичей на стороне московского князя в его борьбе с татарами — угодное богу дело.

Врагов Русской земли автор Сказания рисует в резко отрицательных тонах. Мамай изображен как полная противоположность Дмитрию Донскому. Если всеми поступками Дмитрия руководит бог, то Мамаем — дьявол: «От навождениа диаволя въздвижеся князь от въсточныа страны, имянем Мамай… И начат подстрекати его диавол…». В отличие от великого князя московского Мамай наделен непомерной гордостью и «высокоумием». Так же прямолинейно русскому войску противопоставлено войско врага.

В числе врагов Москвы изображены в Сказании также Олег рязанский и Ольгерд литовский, присоединившиеся к Мамаю, чтобы вместе с ним идти на московского князя.

Если в Летописной повести автор не жалеет самых бранных эпитетов, чтобы высказать свое отношение к рязанскому князю, называя его «льстивым сотоныциком», «дьяволим советником», «лукавым сыном», врагом, изменником, иудой, предателем, то в Сказании о Мамаевом побоище отношение автора к нему насмешливое и пренебрежительное. Автор Сказания всячески старается подчеркнуть скудоумие рязанского князя, отмечает, что Олег рязанский, нарушив долг вассальной верности великому князю московскому, просчитался и потерпел поражение. На примере этого образа автор показывает, что защита местных интересов толкает к измене общерусскому делу, приводит русского православного князя к выступлению против православной веры. Такое изображение князя рязанского в Сказании обусловлено всем идейным смыслом этого произведения, призывом к единению князей, к полному подчинению великому князю московскому. Идти против князя московского значит идти против всей Русской земли, против христианства.

Как мы убедились при рассмотрении редакций Сказания, в его авторском тексте литовский князь был назван Ольгердом, что противоречило исторической правде: Ольгерд умер в 1377 г., а в 1380 г. великим князем литовским был его сын Ягайло. Почему же автор Сказания, как и в случае с Киприаном, исказил исторические факты?

Для руского человека конца XIV — начала XV в., а особенно для москвича, имя Ольгерда было связано с воспоминаниями о его многочисленных походах на Московское княжество. Ягайло же ни разу не воевал против московского князя. За именем Ольгерда стоял целый ряд представлений о конкретных исторических событиях, в которых он выступал как грозный враг Москвы, Русской земли. Поэтому у читателя Сказания о Мамаевом побоище образ литовского князя, врага Русской земли, вступившего в союз с Мамаем, скорее мог ассоциироваться с именем Ольгерда, так как все его походы на Русь происходили незадолго до Мамаева побоища. Спустя немного времени автор художественно-публицистического произведения тем более мог позволить себе соединить двух врагов Москвы в столь важный для истории Московского княжества и всей Руси период — период битвы на Куликовом поле. Автор памятника, разумеется, произвел замену имени литовского князя не в силу того, что и у него в сознании произошло «перемещение» исторических имен, а совершенно сознательно. И татары, которые угнетали Русь со злополучного года битвы на Калке, и литовский князь, который дважды угрожал России и принес столько бедствий ее жителям, на этот раз потерпели поражение, так как с московским князем объединились почти все русские князья и биться вышел весь русский народ. Ольгерд, старый опытный полководец, о воинской хитрости, и доблести которого с уважением и даже некоторым восхищением отзывается русский летописец, в Сказании предстает обманутым и посрамленным. Эта насмешка над врагом Русской земли унижала в глазах читателя литовского князя, показывала превосходство. Руси над Литвой.

4

В период становления Российского государства идея сильной княжеской власти являлась прогрессивной идеей, в какой-то мере отражавшей интересы широких народных масс. И автор Сказания, выступивший сторонником единовластия, тем самым отразил народные интересы, что свидетельствует о прогрессивности его произведения.

Героический характер битвы, изображенной в Сказании, прогрессивность основной идеи памятника обусловили обращение автора к устным преданиям и легендам о Мамаевом побоище. Это обращение к фольклорным материалам объясняется и тем, что автор Сказания стремился как можно полнее осветить все события на Куликовом поле.

К устным рассказам о событиях 1380 г. скорее всего восходят такие эпизоды Сказания: единоборство Пересвета с татарским богатырем, испытание примет Дмитрием Волынцем проводы русских воинов из Москвы на поле битвы, переодевание великого князя и поиски его среди убитых.

Влияние устной народной поэзии на Сказание о Мамаевом побоище мы можем обнаружить и в использовании, его автором отдельных изобразительных средств, восходящих к приемам устного народного творчества. Русских воинов он постоянно сравнивает с соколами, врагов русские побивают «аки лес клоняху, аки трава от косы постилается». Фольклорные образы подвергались в Сказании книжной обработке, и в ряде случаев за этой книжной обработкой даже нельзя обнаружить первоначальной эпической основы. Но много и таких примеров, где за книжной, риторической оболочкой мы все же можем распознать эпическую основу того или иного эпизода, образа.

Иногда эпическая основа, фольклорная сущность как бы вступает в борьбу с той риторической формой, которую автор Сказания пытался ей придать. В этом отношении чрезвычайно показателен традиционный образ — символ народно-эпического творчества — «битва — пир». В Сказании этот поэтический фольклорный образ переплетается с религиозным образом «смертная чаша».

В. П. Адрианова-Перетц показала, что соединение фольклорного образа «битва — пир» с религиозным образом «смертная чаша» вообще характерно для древнерусской литературы. В этой связи она пишет: «Украшенное заимствованиями из Задонщины Сказание о Мамаевом побоище нередко пользуется образом битвы — пира и смерти в бою — чаши, причем сопровождает слово «чаша» то книжным эпитетом «смертная», то перенесенными из «Задонщины» — «медвяная, поведеная»[748]. Великий князь накануне боя обращается к воинам с такими словами: «Уже бо гости наши приближаются… Утре бо нам с ними пити общую чашу, межу събою поведеную, ея же, друзи мои, еще на Руси въжделеша». Начало этой цитаты построено на эпическом образе «битва — пир»: враги названы гостями, вторая же ее половина строится на религиозной символике «смертная чаша». Но эпический, народно-символический характер этого образа преобладает, и в дальнейшем, в тех случаях, когда автор снова возвращается к мотиву «битва — пир», символика библейской смертной чаши окончательно затемняется эпической окраской. После поединка Пересвета с татарским богатырем Дмитрий говорит: «Се уже гости наши приближилися и ведуть промеж собою поведеную, преднии уже испиша и весели быша и уснуша». Волынец, удерживая русских воинов от преждевременного выезда из засады, обращается к ним с такими словами: «…будетъ ваше время коли утешитися, есть вы с кем възвеселитися». В этих примерах мы видим эпический, народно-символический характер образов.

Такое переплетение, смешение риторических образов с эпическими, включение их в эпизоды по своей сути эпические мы находим не только в сравнении битвы с пиром. Например, описывая зловещие предзнаменования природы перед боем средствами, заимствованными из Задонщины и фольклора, автор оканчивает это повествование такими словами: «…ждуще того дни грознаго, богом изволенаго, в нь же имать пасти трупа человечя». В какой-то мере являясь отражением фактов реальной действительности, реальных обычаев, плач великой княгини должен рассматриваться и как отражение народного, фольклорного воздействия на Сказание. И хотя автор дает этот плач в форме молитвы, все же наряду с яркой религиозной окраской мы видим в нем и отражение элементов не книжного, а живого народного плача-причитания. Это та часть плача великой княгини, где она говорит о своих детях: «…Аз бо, грешная, имею ныне две отрасли, еще млады суще, князи Василиа и князя Юриа. Егда поразить их ясное солнце с юга или ветр повееть противу запада, обоего не могутъ еще тръпети».

Наиболее поэтические картины в Сказании — это те места памятника, в которых автор рисует природу. Описания природы в нем немногочисленны, но тем не менее они играют большую роль и в идейном содержании и в художественной системе произведения. Для изображения природы автор в значительной степени пользуется материалом Задонщины, но в тексте Сказания этот материал приобретает уже самостоятельное значение.

Природа в Сказании символизирована, она выступает как сила, сочувствующая русским воинам. Описывая выезд русского войска из Москвы, автор говорит, что «солнце ему (Дмитрию Донскому. — Л. Д.) на въстоце ясно сиаеть, путь ему поведаеть». Эта картина природы символизирует успешный исход предстоящего сражения.

Ласковое, сочувствующее «поведение» природы по отношению к русскому войску отмечается автором и в других местах Сказания. Так, когда Дмитрий, после разделения войска между несколькими князьями, идет к Коломне, то «напреди же ему солнце добре сиаеть, а по нем кроткый ветрец вееть».

Автор красочно изображает поведение зверей и птиц, природу накануне боя. В какой-то мере здесь отразилась реальная действительность, но все же главная цель чисто поэтическая: передать настроение тревожности, напряженности и настороженности перед сражением. Кроме того, это описание представляет собой символическое предзнаменование предстоящего кровопролитного боя. Данный символ в письменной древнерусской литературе имеет своими истоками устную поэзию[749].

Символическая роль природы с наибольшей силой показана в рассказе об испытании примет Дмитрием Боброком Волынским. Перед боем Дмитрий Волынец приникает ухом к земле и слышит, как земля плачет «надвое»: «Едина бо сьстрана, аки некаа жена, напрасно плачущися о чадех своихь еллиньскым гласом, другаа же страна, аки некаа девица, единою възопи вельми плачевным гласом, аки в свирель некую, жалостно слышати вельми». Этот образ — одухотворение земли — окрашен человечностью, гуманностью, яркой лиричностью. Земля, на которой сейчас произойдет кровопролитная битва между русскими и татарами, горюет о гибели людей. Татарская земля, откуда пришли татары, плачет о погибели своих чад, русская земля горюет о своих детях — русских воинах, многие из которых должны пасть на поле битвы.

Автор еще раз в Сказании говорит о земле, как об одухотворенном существе: «И в то время, братье, земля стонеть вельми, грозу велику подавающи на веток нолны до моря, а на запад до Дунаа; великое же то поле Куликово прегибающеся; рекы же выступаху из мест своих, яко николй же быти толиким людем на месте том». Без сомнения, образ стонущей и плачущей земли — это не просто механически употребленная поэтическая гипербола, а продуманная картина с глубоким смыслом. Земля олицетворяет собой мирный труд: ведь воины, которые сейчас начнут биться, это — простые труженики, дети земли, которую они обрабатывают и которая питает их своими плодами. И вот вместо мирного труда предстоит жестокое сражение на матери-земле, и поэтому она плачет и стонет. Уже само употребление этих слов говорит о желании автора подчеркнуть горе и страдание, постигшие людей.

Окончание вышеприведенной цитаты представляет собой гиперболическое описание Куликова поля, на которое пришло огромное войско. Здесь литературный образ особенно отчетливо выступает в слиянии поэтической метафоричности с реальностью. Вышедшие из берегов реки символизируют предстоящее кровопролитие, но сам же автор переносит этот символический образ в реальный план: реки вышли из берегов благодаря огромному числу воинов, собравшихся на небольшом пространстве.

Наряду с метафорическим изображением природы, в Сказании встречаются и чисто реалистические картины, создающие зрительный образ вполне реального пейзажа. Эти места в памятнике проникнуты глубоким чувством, мягкостью и лиризмом. Таково, например, описание утра в день битвы: «Приспевшу же, месяца септевриа в 8 день, великому празднику рожеству святыа богородица, свитающу пятку, въсходящу солнцу, мгляну утру сущу…» Или картина ночи накануне боя: «Осени же тогда удолжившися и деньми светлыми еще сиающи. Бысть же в ту нощ теплота велика и тихо вельми, и мраци роении явишася…»

Наблюдая над спецификой изображения природы в древнерусских литературных памятниках, Д. С. Лихачев пришел к такому выводу: «Она (природа. — Л. Д.) вступает в древнерусские литературные произведения только тогда, когда она теснейшим образом связана с судьбою действующих лиц повествования, когда она оказывает на них влияние, когда она проявляется в действии: в грозе, в буре, в разливах рек, в засухе, в затмениях солнца, в явлениях комет, в темноте ночи, мешающей сражающимся, в жаре, истомляющей воинов, и т. д. и т. п.

В древнерусских произведениях нет описаний бездействующей природы, нет статического литературного пейзажа, служащего фоном для повествования. В тех немногих случаях, когда природа присутствует в древнерусских произведениях, — описываются только ее изменения, ее влияние на человека, она включена в самый ход повествования»[750].

Именно в таком плане изображена природа и в Сказании о Мамаевом побоище. Она выступает в нем главным образом как активная, действенная сила, принимающая непосредственное участие в делах людей, в исторических событиях. Но вместе с тем в Сказании уже начинает намечаться и стремление дать чисто описательные картины природы. Таковы картины вечера накануне боя и утра в день битвы..

Глубокой лиричностью и художественностью проникнуты все те места памятника, которые посвящены русским воинам.

При описании русского войска автор пользуется традиционными формулами воинских повестей, эпитетами, метафорами и сравнениями, взятыми из народной поэзии. Используя эти изобразительные средства, он создает яркую картину отваги, мужества и силы. Изображение боя также дается в традиционных формулах воинских повестей: «И съступишася грозно обе силы великиа, крепко бьющеся, напрасно сами себе стираху. Не токъмо оружием, нъ и от великиа тесноты под коньскыми ногами издыхаху, яко немощно бе вместитися на том поле Куликове: бе место то тесно межу Доном и Мечею. На том бо поле силнии плъци съступишася. Из них же выступали кровавый зари, а в них трепеталися силнии млъниа от облистаниа мечнаго. И бысть труск и звук велик от копейнаго ломлениа и от мечнаго сечения, яко немощно бе сего гръкого часа зрети никако же и сего грознаго побоища».

Наряду с формулами воинских повестей автор привлекает и средства народно-эпической поэзии, чтобы ярче и красочнее обрисовать бой: «Уже бо от сановитых мужей мнози побиени суть. Богатыри же русскыа и воеводы и удалыа люди, аки древа дубрайнаа клонятся на землю, под коньскка копыта». «И обратишася поганий и даша плещи и побегоша. Сынове же русскые, силою святого духа и помощию святых мученик Бориса и Глеба, гоняще, сечаху их, аки лес клоняху, аки трава от косы постилается у русскых сынов под конскые копыта».

В последней цитате мы видим соединение формулы воинской повести «даша плещи и побегоша» с образами народной эпической поэзии — сравнение битвы с земледельческими работами, и вместе с тем в это соединение проникает и элемент риторики — упоминается сила святого духа и помощь святых мучеников.

Можем ли мы считать слабостью, художественной беспомощностью Обращение средневекового автора к постоянным приемам, к одним и тем же словесным образам в своем творчестве? Разумеется, нет. А. С. Орлов, анализируя постоянные формулы древнерусских воинских повестей, писал: «Однообразное повторение и незначительность видоизменения повествовательного шаблона не может, однако, свидетельствовать о скудости поэтического творчества в древней письменности»[751]. В этом отразился определенный этап художественного мышления. Формулы, общие места, выработанные в результате длительной письменной практики, наиболее ярко и образно выражали обобщенное представление о том или ином явлении. «Господствующие в средневековой русской литературе постоянные метафоры — символы подчеркивают не индивидуальное восприятие объекта автором, а тот общий подход, общую оценку, которая была свойственна определенным социальным слоям в данный исторический момент и которая опиралась на их мировоззрение, чем и упрочивалось постоянство образа»[752].

Использование автором средневекового литературного памятника постоянных формул в своем произведении было явлением традиционным, но чем талантливее и оригинальнее был автор, тем свободнее он обращался с этими формулами и общими местами, тем больше он вносил в них от себя, переосмыслял их по-своему. В этом заключалось его новаторство. На высшей ступени в этом отношении стоит такой памятник древнерусской литературы, как Слово о полку Игореве. Достаточно напомнить ставший своего рода классическим пример оригинального переосмысления автором Слова традиционного трафарета воинских повестей «стрелы летяху, аки дождь» в «итти дождю стрелами».

Автор Сказания о Мамаевом побоище, разумеется не с таким талантом и силой, как автор Слова о полку Игореве, но тоже творчески осмысляет и передает формулы воинских повестей в памятнике.

Прежде всего это обнаруживается, как мы уже видели, в соединении воинских формул с фольклорными образами и с элементами риторики. В рассказе о выезде из дубравы засадного полка сравнение, взятое из народно-эпического творчества, ставится рядом со сравнением риторическим, причем второй, библейский образ здесь тоже принимает эпическую фольклорную окраску: «Единомыслении же друзи выседоша из дубравы зелены, аки соколи искушеныа урвалися от златых колодиц, ударилися на великиа стада жировины, па ту великую силу татарскую. А стязи их направлены крепкым въеводою Дмитреем Волынцем. Бяху бо, аки Давидови отроци, иже сердца имуща, аки лвовы, аки лютии влъци на овчии стада приидоша».

В традиционную воинскую формулу автор вносит несколько своих слов, которые переключают это традиционное описание в план конкретного рассказа именно о данном событии. Так, словами формулы он говорит о тесноте во время боя — это общее место, но прибавив к нему: «яко немощно бе вместитися на том поле Куликове — бе место то тесно межу Доном, и Мечею», он тем самым придает этому общему месту совершенно иное звучание.

Подобного же типа переосмысление образа, взятого из народно поэтической символики, перевод его в реалистический план мы находим и во фразе, где говорится о том, что на Куликовом поле реки выступили из берегов. Таким же ярким примером творческого использования традиционных поэтических образов является и рассказ о плачущей земле.

Но даже и в тех случаях, когда мы в авторском тексте встречаем почти не переработанные постоянные сравнения, метафоры и эпитеты, мы не можем считать их только шаблонами и образами, лишенными оригинальности. Будучи введены в данный памятник, эти постоянные приемы включаются в его общую образную поэтическую систему и приобретают самостоятельный характер. При описании русского войска автор приводит традиционные выражения, характерные для воинской формулы: «вооружение сияет, освещает, оно — как вода, лед, солнце, заря и т. п.»[753]. Но употреблены они им не безразлично, не применительно к войску вообще, а к войску великого князя московского. И в данном случае соединение в один образ и подбор этих традиционных выражений таковы, что ими подчеркивается красота русского войска, его могучая сила, направленная на правое дело: латы переливаются на/ солнце, как блеск воды; яловцы на шлемах воинов колеблются, как огненное пламя. Этими сравнениями создается картина яркая, светлая, жизнерадостная. Вместе с чем при помощи этих трафаретных приемов передается реальность общего вида русского войска: металлические латы воинов под солнцем во время движения войска действительно, создают впечатление колеблющихся волн, развеваемые ветром красные лоскутки, в навершиях шлемов воинов удачно сравниваются с колебанием языков пламени.

Все эти образы говорят о высоком поэтическом мастерстве не только тех, кто был первым создателем их, но и тех, кто их использовал в своих произведениях, о высоком поэтическом мастерстве автора Сказания о Мамаевом побоище.

Поэтической красочности автор Сказания о Мамаевом побоище в значительной степени достигает тем, что использует в своем произведении изобразительные средства Задонщины. Обращение автора Сказания к Задонщине объясняется прежде всего совпадением основной идеи этих двух памятников — их стремлением показать силу объединения всех князей русских под главенством великого князя московского. Эта идейная близость определила и совпадение более мелких деталей в обоих произведениях: в том и другом показана дружба и союз между Дмитрием и Владимиром, их внимание к Ольгердовичам, исход боя и в Задонщине и в Сказании решает засадный полк. Кроме того, влиянию Задонщины на Сказание как в авторском тексте, так и в последующих редакциях способствовала художественная специфика этих произведений: оба они являются произведениями художественного творчества.

Автор Сказания не только вставлял в свой текст отрывки из Задонщины, но свободно оперировал отдельными словами, фразами и образами этого памятника древнерусской литературы. Можно думать, что он делал не выписки из письменного текста Задонщиньц а, зная его наизусть, вставлял в свой текст либо целые отрывки, не подвергая их изменению или переработке, либо отдельные фразы и слова из различных мест, объединяя их в собственные поэтические картины.

Влияние Задонщины на Сказание не прекратилось и в дальнейшем. Переписчики и редакторы новых списков Сказания включали в переписываемый ими текст новые вставки из Задонщины, посвященные описанию битвы, воинства, иногда даже оговаривая, что это выписки из Задонщины. В свою очередь, в поздних списках Задонщины мы встречаем такие места, которые явно восходят к Сказанию о Мамаевом побоище.

5

Многочисленность дошедших до нашего времени списков Сказаний о Мамаевом побоище свидетельствует о большом интересе к этому памятнику у средневекового читателя. Изменения, вносимые в текст Сказания его переписчиками, как мелкие, так и крупные, указывают на то, что это произведение на протяжении многих десятилетий жило активной жизнью.

Мы можем проследить, как те или иные образы, эпизоды в Сказании со временем осложнялись новыми деталями, подробностями эпического характера. Посмотрим, как изменилось в нем описание татарского богатыря, противника Пересвета. В основном списке Основной редакции Сказания татарский богатырь характеризуется так: «Подобен бо бысть древнему Голиаду: пяти сажен высота его, а трех сажен ширина его». В некоторых списках Сказания различных редакций, генеалогически не связанных с Основной редакцией, слов о том, что Голиаф пяти сажен в высоту и трех сажен в ширину, нет. На основании этого можно судить, что и в авторском тексте памятника говорилось лишь о том, что татарский богатырь был подобен древнему Голиафу. Но уже в очень раннее время появилась потребность конкретизировать описание татарского богатыря, датъ более яркое определение его внешности: огромной величины по сравнению с обыкновенным видом русского воина-богатыря. В более поздний период литературной жизни Сказания о Мамаевом побоище образ татарского богатыря стал ассоциироваться у читателей и переписчиков этого произведения с былинным образом Идолища поганого. В некоторых списках мы встречаем уже такое описание противника Пересвета: «Таврул татарин приметами уподобился древнему Гольяду: высота того татарина трех сажен, а промеж очей локоть мерный» (список конца XVII в., БАН. 21. 10. 17). И уж совершенно как Идолище поганое рисуется татарский богатырь в списке XVII в. Уваровского собрания, № 802: «Трею сажень высота его, а дву сажень ширина его, межу плеч у него сажень мужа добраго, а глава его, аки пивной котел, а межу ушей у него стрела мерная, а межу очи у него, аки питии чары, а конь под ним, аки гора велия».

Поскольку оба упомянутых списка относятся к XVII в., то, исходя из этого, можно предположить, что такое описание татарского богатыря в Сказании появилось под воздействием устного народного творчества в XVII в. Приведем для сопоставления описание Идолища поганого в былине:

Подобного рода эволюция образов Сказания о Мамаевом побоище может быть прослежена на ряде других примеров. Особенно характерно это явление для тех мест памятника, которые наиболее близки к эпическому творчеству — рассказ о посольстве Захария в Орду, описание битвы, плач великой княгини и т. п.

В свою очередь, и Сказание о Мамаевом побоище оказало влияние на устное народное творчество. Можно предположить, что оно наложило свой отпечаток на былину «Илья Муромец и Мамай» [755], а также на одну из записей былины о Сухмане[756]. И уж непосредственно на материале Сказания о Мамаевом побоище создана сказка «Про Мамая безбожного», записанная А. Харитоновым в Архангельской губернии Шенкурского уезда и напечатанная в сборнике сказок А. Н. Афанасьева[757] Кроме того, Сказание о Мамаевом побоище оказало влияние и на ряд памятников древнерусской литературы, на такие, как «Иное сказание», «Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков», «Казанская история». В переработанном, сокращенном виде Распространенная редакция Сказания вошла в, состав Синопсиса, начиная с его третьего издания в 1680 г., став с этого времени неотъемлемой частью этой книги. Сказание в редакции Синопсиса являлось основным источником ряда литературных произведений на тему о Куликовской битве. В частности, Синопсисом пользовались при создании своих трагедий М. В. Ломоносов — «Тамира и Селим» и В. А. Озеров — «Дмитрий Донской».

6

Как мы могли убедиться, Сказание о Мамаевом побоище испытало на себе влияние устного народного творчества уже в авторском тексте и во время своей дальнейшей литературной жизни. Кроме того, само Сказание оказало влияние на фольклор и на ряд литера турных произведений древней Руси. О неослабевающем интересе к этому произведению русского читателя средних веков, XVIII и даже ХIХ в. свидетельствуют не только факты воздействия устного народного творчества на его поздние списки и самого Сказания на устное народное творчество, но и многочисленность сохранившихся до нашего времени списков этого памятника, который переписывался вплоть до XIX в. То, что от XVIII и XIX вв. до нас дошло наименьшее количество списков Сказания, отнюдь не свидетельствует об уменьшении интереса к нему в этом время. В этот период рассказ Синопсиса о битве на Куликовом поле заменил рукописные списки Сказания. Кроме того, текст Сказания в редакции Синопсиса был полностью перепечатан в подписи к лубочной картине «Мамаево побоище», выгравированной в первой половине XVIII в.[758]

Причина такой популярности Сказания в широких читательских кругах на протяжении нескольких веков объясняется прежде всего тем, что оно более полно, красочно и просто, чем все остальные памятники Куликовского цикла, рассказывало о блестящей победе русских над татарами, имевшей громадное значение в истории страны.

Сама тема Сказания о Мамаевом побоище — рассказ о битве на Куликовом поле, прогрессивность основной мысли произведения, близость ее к интересам трудовых масс, наличие в памятнике, несмотря на всю его риторичность, эпических в своей основе картин и эпизодов делали его в какой-то мере памятником народным.