В истории русского народа «Донское побоище», так его называли современники, было великим событием. Сражение на Дону сделалось символом непобедимого стремления русского народа к независимости, и ни одна русская победа над иноземными врагами, вплоть до Бородинского сражения 1812 г., не послужила темой для такого количества прозаических и поэтических произведений, как Куликовская битва. Первоначальные краткие рассказы о кровопролитном сражении с татарами позже обросли поэтическими вымыслами и литературными украшениями, и за их цветистой внешностью не всегда легко увидеть истину, даже представить себе с полной ясностью настоящий ход событий, связанных с битвой 1380 г.
Писатели XV–XVII вв. иногда боялись упустить даже мелкую подробность из рассказа о знаменитой битве, и в этом им следовали позднейшие историки, казалось бы уже вооруженные приемами исторической критики. Вслед за Н. М. Карамзиным, составившим ходульно-патриотическое описание русской победы на Дону, появилось менее талантливое, но столь же риторически приподнятое повествование Д. Иловайского, соединившего воедино различные редакции сказания о Мамаевом побоище без должной критики того, что в них написано. И как раз это ультрапатриотическое творение Иловайского сделалось образцом и главным источником вдохновения для авторов популярных статей и книжек о Куликовской битве.
Построения Иловайского твердо утвердились в нашей исторической литературе, несмотря на свою слабую историческую основу. Поэтому данная статья ставит своей задачей не только рассказать о битве 1380 г., но и заново, критически рассмотреть источники, говорящие об этом великом событии.
Куликовская битва 1380 г. была поворотным моментом в борьбе русского народа с ненавистным татарским игом, и нам необходимо оглянуться несколько назад, чтобы понять все ее значение. Ведь татарское нашествие отнюдь не окончилось вторжением полчищ Батыя, а превратилось в длительный и тягостный гнет. Периодические нападения на русскую землю стали средством татарского господства. После «Батыевой рати» последовала «Неврюева рать» (1253 г.), через 40 лет — «Дюденева рать» (1293 г.), а в 1322 г. — «Ахмылова рать». Так современники называли большие военные походы татар на Русь, по именам царей и царевичей, командовавших татарскими ордами. А сколько было более мелких и порой не менее опустошительных набегов! Нужен был только предлог для того, чтобы татарские отряды вторглись в русские земли. Здесь они грабили, жгли города и села, уводили в тяжелую неволю бесчисленное количество пленных. В одну только «Дюденеву рать» татары взяли 14 городов.
Прибавим к этому изощренную эксплуатацию русских земель путем собирания дани с населения, путем установления новых налогов и повинностей. «Проклятая туска», т. е. обязанность кормить ханских послов с их прожорливой челядью, вызвала возмущенный отпор новгородцев, которые все-таки вынуждены были подчиниться татарам. Обычными были вмешательства татар в княжеские междоусобицы, возможность посылать татарские отряды для разорения земель непокорных князей и т. д. Недаром эта система грабежа и террора получила название «татарского ига». По выражению современника, в годы татарских нашествий «…иные убежали в земли дальние, другие скрывались в пещерах, в пропастях и в лесах»[673]
Непосредственным следствием татарского нашествия было запустение русских земель, граничивших со степью. К югу от Оки, вплоть до Черного моря, лежала обширная полупустыня. Даже в конце XIV в., спустя 150 лет после первых татарских погромов, путешественник, плывший по Дону, не увидел здесь поселений: «Нельзя было там увидеть ни города, ни села; если прежде и были города прекрасные и богатые, то теперь только места пустые и ненаселенные, нигде не увидеть человека, только пустыня великая и зверей множество»[674].
Татарское иго было особенно тяжелым во второй половине XIII в., хотя и в это время шел подспудный, затаенный процесс возрождения Руси. С наибольшей силой этот процесс стал совершаться с начала XIV в. на северо-востоке Руси, в пределах пока еще разрозненных русских княжеств и земель. Несмотря на многочисленные татарские разорения, экономика России постепенно начала развиваться.
Историк не может пройти мимо тех успехов, которые русские земли сделали в XIV в. Их нельзя объяснить только политическими явлениями, они могут быть поняты только как результат больших сдвигов, происшедших в области хозяйства, политики и культуры. Прямого объяснения этих успехов мы до сих пор не имеем, но показатели их для нас ясны.
Какие же показатели положительных сдвигов в экономике Руси XIV в.? Прежде всего надо отметить появление новых сел и городов там, где население раньше было очень редким.
Житие Сергия Радонежского рисует нам картину заселения лесных пространств, лежавших тогда между Москвой и Переяславлем Залесским. Тут возникает новый городок — Радонеж, крутые валы которого до сих пор напоминают о том, что здесь когда-то была резиденция одного из удельных князей. Иван Калита посадил в Радонеже своего наместника и дал льготу новым поселенцам, «и ради этой льготы собрались многие». Возникший поблизости от Радонежа новый Троице-Сергиев монастырь был поставлен в дремучем лесу: «Было место сие лес, чаща, пустыня, идеже живяху зайцы, лисицы, волцы, медведи». Вероятно, это поэтическое изображение пустынного «безмолвия», которое выбрал для своего поселения Сергий, несколько приукрашено, но ему нельзя отказать не только в картинности, но и в достоверности. Тем более показательно, что монастырь вскоре оказался окруженным селами, деревнями и починками, которые усиленно скупает Никон — второй троицкий игумен. Ему пришлось приобретать рядом с монастырем участки, принадлежавшие посторонним владельцам. Это была обжитая земля, с огородами, с прудом, на котором стояла мельница[675].
В XIV в. Москва окружена кольцом сел и деревень. Ценность сел, деревень, лугов и подмосковных садов настолько поднялась, что великие князья особо перечисляют их в своих завещаниях: тут и луг великий под городом, и Самсонов луг, и Нагатинская заводь, и пр.
На страницах летописей и грамот появляются упоминания городов, не известных раньше по источникам. Это также признак роста русской экономики. Звенигород, Можайск, Руза, Верея, Боровск, Ярославец, Серпухов — в окрестностях Москвы; Старица, Микулин — в Тверском княжестве становятся известными только с XIV в. Нельзя настаивать на том, что все эти города возникли именно в этом столетии; поселения на их месте, возможно, существовали и раньше. Но только с XIV в. названные города начинают играть заметную роль в экономической и политической жизни Московского княжества. Следовательно, если не их возникновение, то развитие падает на это столетие.
Крупным показателем успешного экономического развития северо-восточной Руси является рост новых больших городов: Москвы, Твери, Переяславля Рязанского, Нижнего Новгорода, которые были второстепенными центрами еще во второй половине XIII в. Старые города — Владимир, Суздаль, Переяславль Залесский, Ростов — отодвигаются на задний план. Новые города становятся центрами ремесла и торговли. Для каждого из них, в том числе и для Москвы, характерна связь с большими водными дорогами. Это — признак оживления и дальнейшего развития торговли. Заметны и другие признаки экономического оживления России XIV в. После долгого перерыва возобновляется каменное строительство, вначале в Твери, позже в Москве, начинается чеканка русских денег, отливка колоколов и пр.
Не остается в стороне и культурный рост русского народа. В Москве, Твери, Новгороде и других городах развиваются литература, иконопись, фресковая живопись, прикладное мастерство, закладываются основы того замечательного русского искусства XV в., которое найдет свое величайшее выражение в творениях Андрея Рублева. И если под «возрождением» понимать начало новой эры в области культурной жизни народов, то мы вправе говорить о «русском возрождении» XIV–XV вв., называя его именно возрождением, а не иностранным словом ренессанс.
Новые экономические и культурные явления в северо-восточной Руси были связаны с крупнейшими сдвигами в области политической, с началом складывания Российского государства, центром которого стала Москва. Процесс создания Российского государства происходил одновременно с образованием русской народности; оба названных процесса шли параллельно. Отражение этого найдем в произведениях XIV в., написанных в Московской, Новгородской, Псковской, Тверской, Рязанской и Смоленской землях. Язык летописей и документов XIV–XV вв., появившихся в этих землях, имеет уже те основные черты, которые характерны для русского языка, несмотря на псковские, новгородские и другие диалектные особенности.
Процесс складывания Российского государства был сложным и противоречивым, потому что Россия создавалась, как и другие централизованные государства, в борьбе с феодальной раздробленностью. Таким же образом создавалась и Франция. Гуго Капет, положивший начало французской династии Капетингов, был несравненно беднее и бессильнее, чем русский Иван Калита. Однако никто не сомневается в том, что процесс объединения Франции начался уже при первых Капетингах.
Можно долго и бесплодно спорить о том, Москва или Тверь была первоначальным центром, вокруг которого складывалась Россия, но нельзя отрицать того, что этот процесс в конечном итоге возглавила не Тверь, а Москва.
Ко времени Куликовской битвы 1380 г. Москва сделалась едва ли не крупнейшим русским городом, если не считать Великого Новгорода. Под властью московского великого князя оказалась большая часть междуречья Волги и Оки, для которого Москва в это время уже стала подлинной столицей. Поэтому и в решительном столкновении Золотой Орды с Россией главным защитником русских земель являлись Москва и москвичи.
Впрочем, степень объединения русских земель вокруг Москвы в конце XIV в. не следует преувеличивать. Если Московское княжество и заняло в это время бесспорно первое место в тогдашней России, то рядом с ним сохранялось еще большое количество княжеств, проводивших самостоятельную политику. Тверское, Рязанское, Нижегородское и Смоленское великие княжества, не говоря уже о Великом Новгороде и Пскове, держались самостоятельно и даже вступали в военные конфликты с Москвой. Именно феодальная раздробленность русских земель и позволяла татарским ханам так долго удерживать свое владычество над Русью.
Что же собой представляла Золотая Орда накануне Куликовской битвы?
По определению историков — исследователей Золотой Орды, это было обширное «искусственное государственное образование, cложившееся путем захвата чужой земли»[676]. Впрочем, русские источники не знают Золотой Орды, а называют ее Синяя или Большая Орда.
К середине XIV в. уже наметился распад Золотой Орды на ряд феодальных ханств, впоследствии возникших на ее развалинах. Во время «замятни великой», происшедшей в Орде в 1361 г., появилось одновременно несколько ханов, которые не переставали враждовать друг с другом. Царь Темир-Хожа бежал за Волгу и был там убит, другой царь ушел вместе с князем Мамаем на горную сторону Волги, третий назвал себя сыном одного из золотоордынских ханов, перебил многих людей и сам погиб. Некоторые князья засели в г. Сарае вместе с четвертым царем, князь Булах-Темирь занял Великие Болгары и города на Волге, а Тагай утвердился в Наручади поблизости от Мордовской земли.
Таким образом, Золотая Орда распалась на ряд владений во главе со своими царями и князьями.
«Замятня» в Орде продолжалась несколько лет и закончилась тем, что князь Мамай добился объединения под своей властью значительной части владений Золотой Орды, сделав ханов своими послушными орудиями. Уже в 1370 г. он посадил на золотоордынском престоле другого «царя». Наши летописи иногда даже не упоминают об этих иллюзорных золотоордынских владыках, называя их просто «мамаевыми царями».
Во время больших феодальных междоусобиц в Золотой Орде главные силы Московского великого княжества были отвлечены на борьбу с литовскими и тверскими князьями. Кульминационным моментом этой борьбы явилась осада Твери московскими войсками в 1375 г. В коалицию князей во главе с Дмитрием Донским вошли князья суздальские, ярославские, кашинские, брянские, новосильские, оболенские, «и вси князи русстии, кыиждо с своими ратьми, служаще князю великому»[677]. Осада, в которой приняли участие и новгородские полки, окончилась тем, что тверской великий князь вынужден был заключить мир.
Победа над Тверью развязала руки великому князю Дмитрию Ивановичу для борьбы с другим и более опасным врагом, с Золотой Ордой. Длительная «замятия» расшатала власть золотоордынских ханов, потерявших господство над важнейшей торговой дорогой Восточной Европы — «волжским путем». Во время осады Твери семьдесят новгородских речных судов — «ушкуев» — беспрепятственно ограбили Кострому и Нижний Новгород, спустились вниз к Великим Болгарам и здесь распродали несчастных пленников, взятых в русских городах. Отсюда «ушкуйники» поплыли вниз по Волге, «гости христианские грабячи, а бесермены бьючи», добрались до Астрахани и были там обманом, «лестью», уничтожены[678]. Это событие показало, что «волжский путь» остался без охраны, и послужило поводом для похода московских войск на Великие Болгары.
Русский поход на Великие Болгары в 1376 г. надо рассматривать как один из этапов борьбы за великий волжский путь, имевший громадное торговое значение. Во главе русского войска стояли князь Дмитрий Михайлович волынский и сыновья суздальского великого князя Дмитрия Константиновича, братья жены Дмитрия Донского. Во время битвы под стенами Великих Болгар осажденные применили новые средства борьбы: пускали со стен города «гром», устрашая русских, выезжали на верблюдах, пугая, «полощающе», коней, но все было напрасно. Болгарские князья вынуждены были выплатить большую контрибуцию и посадить у себя даругу и таможника. Даруга, или баскак, — это представитель татарского хана, контролировавший деятельность местных правителей и сбор дани с населения[679]. На этот раз даруга был назначен московским великим князем, фактически утвердившим свою власть в самом центре золотоордынских владений. Таким образом, уже Дмитрий Донской поставил на очередь вопрос об овладении волжским путем, тот вопрос, который был разрешен только при Иване IV.
Источники не сообщают, сколько времени великокняжеские чиновники, даруга и таможник, сидели в Великих Болгарах, но можно догадаться, что это продолжалось недолго, так как с 1377 г. возобновляются татарские нападения на Россию. В этом году царевич Араб-шах (Арапша — в наших летописях) разбил на реке Пьяне русский передовой отряд. Татарские войска пробрались через густые леса при пособничестве мордовских князей, сообщивших русским неверные сведения о том, будто бы царевич находится на Волчьих водах[680]. Русское войско было уничтожено. Спасаясь от внезапного нападения татар, русские воины пытались перебраться через Пьяну и во множестве утонули в реке. Пожалуй, наиболее характерным для поведения русских военачальников и ратных людей было полное пренебрежение к необходимым предосторожностям военного времени. Они ездили без оружия, которое свалили в телеги, расстегнув одежду или просто спустив ее с плеч из-за зноя, полупьяные. «Поистине за Пьяною пьяны» — приводит печальный каламбур летописец.
Поражение на Пьяне было подлинной катастрофой. Татары разорили Нижний Новгород, жители которого спасались от них в речных судах. В том же году Араб-шах разорил Засурие, т. е. область, находившуюся к востоку от реки Суры и только что заселенную русскими. Осенью на Нижегородский уезд напала мордва, разгромленная на обратном пути нижегородским князем у берегов той же Пьяны. Ожесточение обеих сторон достигло высшей точки и вылилось в отвратительную расправу над взятой в плен мордвой: пленных травили псами на льду замерзшей Волги.
Успех внезапного набега Араб-шаха на русские границы показал большую их уязвимость со стороны степи. В 1378 г. татары снова совершили удачный набег на Нижний Новгород, сожгли город и разорили уезд. Еще большая опасность нависла над Рязанским и Московским княжествами. «Собрав воя многи», Мамай послал своего воеводу Бегича против великого князя Дмитрия Ивановича. Маршрут этого похода, впрочем, не вполне ясен. По-видимому, татары поднялись по Дону и дальше шли вдоль Оки по направлению к Коломне и Москве, минуя Переяславль Рязанский, столицу Рязанского великого княжества. На реке Боже — правом притоке Оки — враждебные войска встретились. Они стояли на берегах Оки друг против друга несколько дней (битву начали «не по мнозех же днех»). Переправившись через речку, татары пришпорили коней и бросились на русское войско, ответившее им встречным ударом. Татары не выдержали напора русских войск и с большим уроном бежали за Вожу., а наступившие сумерки помешали сражению. Наутро татарский лагерь оказался пустым; стояли только шалаши, юрты, телеги, шатры, наполненные награбленным имуществом. Татары устремились в бегство с вечера и бежали всю ночь[681].
Относительная подробность известий о побоищах на Пьяне и на Воже позволяет нам с большой достоверностью говорить об этих битвах как о значительных, но все-таки второстепенных сражениях. Татарские войска в этих сражениях состояли в основном из конницы. Это подтверждается внезапностью появления Араб-шаха на Пьяне и быстрым бегством татар из лагеря на реке Воже.
Иной характер имел новый поход Мамая на Русь, закончившийся Куликовской битвой. Этот поход был крупнейшим военным предприятием, которое только видела Восточная Европа в XIV в. Он был задуман в таких масштабах, каких не знали другие татарские походы того времени.
Никакое другое событие XIV–XV вв., не говоря уже о предшествующих им столетиях, не было так разнообразно и полно описано, как Куликовская битва, и тем не менее как раз хронология событий похода русских войск к верховьям Дона особенно неясна и требует предварительных пояснений. И хотя автор этой статьи не ставит себе целью обзор источников по истории Куликовской битвы, все же он вынужден сделать несколько замечаний.
Наиболее достоверные сведения о битве дают ранние летописи. Почти все летописи XIV в. упоминают о Куликовской битве, но их. повествования далеко не сходны. К сожалению, рассказ Троицкой летописи, древнейшей из московских, до нас не дошел, так как. Н. М. Карамзин не сделал из нее ни одной выписки, относящейся к Куликовской битве. Можно только предполагать, что этот рассказ был сходен с соответствующим текстом Симеоновской летописи «О великом побоище иже на Дону». Основной чертой рассказа Симеоновской, а следовательно, и Троицкой летописи является отсутствие упоминания о Владимире Андреевиче серпуховском. Героем битвы был князь Дмитрий Иванович, ставший «на костех». Пособником Мамая изображен рязанский великий князь Олег Иванович. Рассказ оканчивается известием о гибели Мамая и воцарении Тохтамыша, к которому великий князь послал своих гонцов[682].
В сообщении Симеоновской летописи нет еще ничего сказочного. О Дмитрии Донском говорится как о живом. Вероятно, это и есть древнейшее и наиболее достоверное летописное известие о битве 1380 г.
Более развернутый рассказ о Куликовской битве находим в Ермолинской летописи, дошедшей в рукописи конца XV в. [683] Время его появления можно было бы определить на основании упоминания о великом князе в третьем лице как уже об умершем: «О сем бо князи воеводы глаголаху ему». Неясная конструкция фразы позволяет думать, что повествователь вначале хотел сказать «о сем», т. е. этом князе как уже об историческом лице, а не как о своем современнике. По-видимому, рассказ возник вскоре после смерти Дмитрия Донского (1389 г.). Рассказ Ермолинской версии послужил основой для так: называемой Летописной повести в Новгородской 4-й и Софийской 1-й летописях[684].Летописная повесть появилась не позже смерти Олега Ивановича рязанского (1402 г.), так как о нем говорится как о живом и еще опасном противнике московских князей.
Что касается сказаний о Мамаевом побоище в различных их редакциях, то все они представляют собой сводные тексты[685]. Они носят черты соединения различных произведений: с одной стороны, поэтического произведения, подобного Задонщине, с другой — текста со множеством церковных вставок. Текст такого характера лег в основу или был использован во всех редакциях сказаний о Мамаевом побоище, несмотря на свои явные несообразности. Сказания прославляют литовских князей Ольгердовичей, а также Владимира Андреевича серпуховского как героев битвы. Наоборот, Дмитрий Донской изображен почти трусом. Это — сознательное искажение действительности, а не простой литературный прием. В них встречаются и такие несообразности, как разговор митрополита Киприана с Дмитрием Донским в то время, когда Киприан не жил еще в Москве. Великий князь послал за Киприаном в Киев только в 1381 г., спустя много времени после Куликовской битвы. В сказания были включены и многие другие повествования легендарного характера. К ним, в частности, принадлежит рассказ о благословении Дмитрия Донского на бой с татарами Сергием Радонежским.
Как говорится в сказаниях, поездка Дмитрия Донского к Сергию Радонежскому в Троице-Сергиев монастырь произошла будто бы тотчас после того, как Дмитрий узнал о походе Мамая. Однако у нас есть весьма достоверный источник, указывающий на легендарность данного рассказа. В Епифаниевом житии Сергия, источнике, очень близком пр времени написания к Куликовской битве, приводится следующий разговор Дмитрия с Сергием о татарском нашествии: «Некогда же приде князь великий в монастырь к преподобному Сергию и рече ему: «Отче, велиа печаль обдержит мя, слышах бо, яко Мамай воздвиже всю орду и идет на Русскую землю, хотя разорити церкви…» Сергий предсказал Дмитрию грядущую победу, после чего «слышанно ж бысть, яко Мамай идет с татары с великою силою. Князь же собрав воя изиде противу их»[686].
Из приведенного текста вытекает, что поездка Дмитрия к Сергию Радонежскому и разговор с ним о Мамае произошли до похода татар, когда только предполагалось, что они нападут на Русь.
В Епифаниевской редакции с поправками Пахомия Логофета рассказ о приезде Дмитрия Донского в монастырь сильно расширен и уже есть тенденция показать, что поездка Дмитрия состоялась перед самым походом русских войск к Дону: «И се князю глаголющю, слышано бысть вскоре: се Мамай грядет с татары с силою многою. Князь же великый собрався изыде вскоре противу их»[687].
Сказания о Мамаевом побоище включили в свой состав многие детали, взятые из устных и письменных источников. Некоторые из этих дополнений имеют несомненную историческую ценность и основаны на не дошедших до нас источниках, отнюдь не являясь лишь простыми риторическими украшениями или песнями, как часто об этом говорится в сочинениях по истории русской литературы. Наиболее ценными являются сказания Никоновской летописи и Новгородского хронографа[688]. Последний, впрочем, является крайне пестрым по составу. Одним из его источников была повесть, оригинал которой лег в основу рассказа Никоновской летописи. Однако этот оригинал лучше сохранился в Новгородском хронографе.
По Ермолинской летописи, Мамай пошел на войну «со всеми князи ордыньскими, с всею силою татарьскою и половецкою». Кроме того, в его войско влились наемные отряды бесермен, армян, фрягов, черкасов, ясов, буртасов. Это перечисление народов, среди которых Мамай нашел себе наемников («понаимова»), требует некоторого комментария. Черкасы и ясы, по-видимому, — черкесы и осетины Северного Кавказа, буртасы — различные племена Среднего Поволжья, в том числе и мордовские. Так очерчивается круг тех народов, из которых были набраны наемники для похода на Русь.
Среди союзников Мамая, помимо буртасов, черкасов и ясов, наше внимание привлекают бесермены, армяне и фряги. Бесерменами на Руси называли мусульман вообще, но есть и такие тексты, которые позволяют думать, что речь идет об особом народе, жившем в пределах Великих Болгар и позже — Казани[689]. В таком случае появление бесермен в Мамаевой рати можно связать с русским походом 1376 г., когда в Великих Болгарах были посажены даруга и таможник московского великого князя. В 1380 г. Болгары, значит, уже вернулись под власть Золотой Орды.
Участие армян в войске Мамая объясняется тем, что они жили и торговали во всех крупных волжских городах XIV в.
В свою очередь, итальянцы (фряги — в наших летописях) были также связаны торговыми отношениями с Поволжьем. В дальнейшем кафинцы, жители крымского города Кафы (современная Феодосия), расправились с Мамаем, пытавшимся укрыться в этом городе. Это произошло, как говорится в летописи, после того, как царь Тохтамыш разбил Мамая на Калках. Мамай «прибеже к Кафе и тамо сослася по опасу, и прияша его». Это известие указывает на то, что у Мамая происходили официальные переговоры с правителями Кафы, которые приняли беглого хана «по опасу», т. е. дав ему охранную грамоту. По сказаниям о Мамаеве побоище, дело обстояло несколько по-иному. Мамай бежал в Кафу «пакы» (еще раз), скрыв свое имя и пытаясь найти здесь убежище, но его опознал один из купцов, и сн был убит фрягами [690].
Предательство кафинцев объясняется тем, что Мамай, потерявший золотоордынский престол, был в это время скорее опасен, чем полезен для итальянских колоний, заинтересованных в торговле на Волге и на Дону.
Но угроза, нависшая над русскими землями в 1380 г., надвигалась не только со стороны Золотой Орды. Наиболее могущественным союзником Мамая был литовский великий князь Ягайло. Как повествует летопись, князь Ольгерд перед своей смертью (1377 г.) выбрал Ягайло из числа своих двенадцати сыновей и завещал ему великокняжеский престол. Обиженными оказались его старшие братья, в частности Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, о которых говорится в сказаниях о Мамаевом побоище как о героях Куликовской битвы. В 1377 г. князь Андрей Ольгердович бежал в Псков и был посажен на княженье. Через два года он уже находится в составе войска, вторгшегося в Северскую землю. Во главе московской рати стояли Владимир Андреевич серпуховский — двоюродный брат московского великого князя, князь Дмитрий Михайлович волынский и Андрей Ольгердович, названный полоцким князем. Московское войско овладело Трубчевском и Стародубом, причем Дмитрии Ольгердович трубчевский перешел на сторону великого князя и заключил с ним договор, получив в феодальное держание Переяславль. Залесский[691]. При таких условиях союз Ягайло с Мамаем был совершенно естественен, так как интересы золотоордынского хана и литовского великого князя совпадали.
В сказаниях о Мамаевом побоище помещены письма, которыми будто бы обменивались между собой Мамай, Ягайло и рязанский князь Олег Иванович. В дошедшем до нас виде это — документы, далекие от первоначальных подлинников, но, возможно, они что-нибудь и отразили из той переписки, которую вел Мамай со своими союзниками. В частности, характерны титулование Мамая «великим восточным царем» и уверенность в бегстве великого князя Дмитрия в Новгород Великий и на Двину при известии о татарском походе.
Мамай и Ягайло надеялись не только на свои соединенные силы, но и на тайных помощников среди самих русских. Одним из них был рязанский великий князь Олег Иванович. Явно враждебно по отношению к Москве был настроен и тверской великий князь Михаил Александрович. Феодальная раздробленность по-прежнему была на. руку внешним врагам России.
Конфликт Золотой Орды с Московским княжеством затрагивал торговые интересы международного порядка. Это видно из кратких, и не очень ясных свидетельств об Иване Васильевиче и Некомате. В 1375 г., незадолго до осады Твери московскими войсками, «беже с Москвы в Тферь Иван Васильев сын тысячьского, да Некомат Суроженин, со многою лжою и льстивыми словесы»[692]. Тверской князь Михаил Александрович отослал беглецов в Орду, откуда Некомат вернулся с ярлыками на великое княжение для тверского князя.
Иван Васильевич был последним сыном московского тысяцкого Вельяминова, должность которого была наследственной в роде Вельяминовых. Тысяцкие были тесно связаны с торговыми кругами. Что касается Некомата, то о его социальном положении говорит прозвище «сурожанин». Так называли в Москве купцов, торговавших с купцами Константинополя и итальянских колоний в Крыму, в первую очередь Сурожа (современный Судак). Имя или прозвище Некомат, видимо, нерусское, но в Некомате нельзя видеть пришлого купца, так как известны Некоматовы села, конфискованные Дмитрием Донским[693].
Иван Васильевич и Некомат продолжали интриговать в Орде и позже. Во время битвы на р. Воже был взят в плен поп Вельяминова, при котором оказался «злых лютых зелей мешок»[694]. Попа заподозрили в намерении отравить великого князя и сослали в дальнее заточение. Незадолго до Куликовской битвы Иван Васильевич и Некомат трагически погибли. Ивана Васильевича обманом поймали, привезли в Москву и публично казнили на Кучковом поле О Некомате сказано скромнее: «убит был на Москве Некомат «брех» за крамолу». «Брех» — враль, лжец, клеветник. В этом прозвище чувствуется особое озлобление московских правящих кругов против. Некомата. Возможно даже, что «брех» — это официальный термин, для обозначения политического преступника[695].
Крамола Некомата сурожанина может быть сопоставлена с участием фрягов в походе Мамая на Русь. Усиление Московского княжества непосредственно не затрагивало интересы итальянских колоний в Крыму, но эти колонии стремились поддержать спокойствие на донских и волжских путях, которые находились в руках золотоордынских ханов. Поэтому фряги и были на стороне Золотой Орды в ее конфликте с Московским княжеством. О большом интересе к событиям, развертывавшимся на востоке Европы, свидетельствует тот факт, что весть о побоище на Дону быстро достигла Германии и. обсуждалась на съезде ганзейских городов в Любеке.
Поход Мамая на Русь обычно изображается только как столкновение Золотой Орды с крепнущей Россией, вне международных событий конца XIV в. И в этом случае победа русских войск на Дону представляется явлением выдающимся, так как Золотая Орда была, могущественной военной державой. В действительности положение России было куда более опасным. Коалиция золотоордынского хана и литовского великого князя была поистине грозной силой, угрожавшей всей России, в том числе рязанским и тверским землям, князья которых не поддержали московского князя. Хотели этого или не хотели Олег рязанский и Михаил тверской, но они помогали татарам, отстаивая самостоятельность своих княжений в ущерб русскому народу в целом. Москва и московский великий князь Дмитрий Иванович возглавили борьбу с татарами, и победа на Куликовом поле, сцементировала тогда еще плохо сколоченное Российское государство, которому предстояло великое будущее.
Общее число воинов, собранных Мамаем, не подлежит сколько-нибудь точному учету. Сказания о Мамаевом побоище дают совершенно легендарные цифры в 200, 400 и более тысяч человек. Количество убитых воинов Мамая в некоторых сказаниях достигает 400 тысяч человек.
Эти преувеличенные цифры приводятся и в таком новом издании, как «Очерки истории СССР», где читаем: «Общая численность войск Мамая достигла 250–400 тысяч человек». Впрочем, количество русских воинов, сражавшихся против Мамая, определяется в той же работе более осторожно: «По летописным сведениям общая численность русской рати, двинутой в степь, за Дон, достигла 150–400 тысяч воинов[696]». Таким образом, на Дону должно было сражаться, примерно, 400–800 тыс. человек, и это войско, в котором преобладала конница. Насколько невероятны такие цифры, видно из следующей справки. «Великая армия» Наполеона, перешедшая Неман, насчитывала 420 тысяч человек, в Бородинской битве с обеих сторон сражалось 250 тысяч человек.
К счастью, летописные данные позволяют в какой-то мере корректировать сведения о количестве русских и татарских сил, столкнувшихся на Куликовом поле. По сказанию о Донском побоище, помещенному в Московском своде конца XV в., Дмитрий Иванович собрал на Коломне перед выступлением в степь «100 000 и сто». Тут же дана и другая цифра: «Было всей силы и всех ратей числом с полтораста тысяч или с двести тысяч[697]». Как видим, летописец не очень затруднял себя точным подсчетом войск и охотно готов был уменьшить или увеличить количество сражавшихся на 50 тысяч. Но цифру в 100 или 150 тысяч воинов найдем и в других летописях. Повидимому, русские летописцы считали ее в какой-то мере близкой к истине. Однако и в этом случае на Куликовом поле должно было сражаться громадное войско, около 200–300 тысяч человек с обеих сторон. Не решаясь отвергнуть или подтвердить такую цифру, приведем только несколько справок о количестве воинов в крымских ордах, делавших набеги на Россию в XVII в. Обычно это были незначительные и раздробленные отряды, но в 1632 г. численность татарского войска, достигшего Ливен, определяли в 20–30 тысяч человек. Эта цифра далека от 100–150 тысяч воинов Мамаевой рати, но не следует забывать о том, что поход Мамая был исключительным по грандиозности.
Состав русского войска, сражавшегося на Куликовом поле, резко отличался от состава татарских полчищ своей однородностью. В Куликовской битве с русской стороны в основном сражались русские. Кроме них в битве приняли участие отдельные украинские и белорусские отряды. Так, одним из героев битвы был воевода князь Дмитрий Боброк, «родом земли волынские», тот самый князь волынский, который в 1376 г. осаждал Великие Болгары. По родословным книгам, он «приехал из Волынские земли» и женился на Анне, сестре великого князя Дмитрия Ивановича Донского. Подобные выезды из других земель на службу к великим князьям обычно сопровождались переездом не только феодала, но и его военных слуг. Поэтому участие в Куликовской битве украинцев не только возможно, но и вполне вероятно.
В составе русских войск, сражавшихся на Куликовом поле, найдем двух сыновей Ольгерда, Андрея полоцкого и Дмитрия брянского. С полоцким князем должны были прийти и некоторые полочане. Следовательно, в полках на Куликовом поле были и украинцы и белорусы.
Основное ядро русского войска состояло из москвичей. В сказаниях их называют москвичами-небывальцами, непривычными к бою. Так определяет москвичей и такой ранний источник, как Новгородская первая летопись младшего извода. В ней расшифровывается понятие «небывальцы» следующим образом: «Москвичи же многие небывальцы, видевше множество рати татарской, устрашилися и жизни отчаялись, а иные в бегство обратились»[698].
В сказании о Мамаевом побоище, помещенном в Новгородском хронографе XVII в., сохранились прямые указания на то, из кого состояли эти небывальцы. В числе участников Куликовской битвы в хронографе названы Юрка Сапожник, Васюк Сухоборец, Сенька Быков, Гридя Хрулец. Прозвище «сапожник» говорит о ремесленной профессии этого московского ополченца. Уменьшительные имена Васюк, Сенька и Гридя указывают на невысокое общественное положение этих людей. Не случайно имена их сохранились только в одном памятнике — Новгородском хронографе XVII в.
Этот же хронограф позволяет установить и другую важную черту, характеризующую состав русского войска на Куликовом поле. Великий князь Дмитрий Иванович обращается с речью к своим воинам: «Братие, князи и воеводы и молодые люди, сынове християнстии, от мала и до велика». Так же говорит и Владимир Андреевич серпуховской: «Братия моя милая, князи и бояре русские, сынове и молодые люди»[699].
«Молодыми людьми» называли в то время ремесленников, крестьян, одним словом, общественные низы, в данном случае ополченцев. Кажется, нельзя найти более ясные доказательства всенародности русского ополчения, сражавшегося на Куликовом поле.
Какие же русские земли XIV в. приняли участие в битве на Куликовом поле? Ответ на этот вопрос, да и то неполный, дают сказания о Мамаевом побоище, в которых сообщается о распределении полков и о потерях русских.
Смотр полков происходил в Коломне на Девичьем поле.
По так называемому списку Дубровского, в передовом полку воеводами были назначены князья Ольгердовичи, воевода Микула Васильевич и белозерский князь Федор Романович. В главном, «большом» полку, которым командовал сам Дмитрий Донской, в числе воевод названы Иван Родионович Квашня, Михаил Брейк и князь Иван Васильевич смоленский. В правом полку («в правой руке») воеводами были князь Андрей Федорович ростовский, Федор Грунка, князь Андрей Федорович стародубский; в левом полку («в левой руке») — князь ярославский, Лев Морозов, князь Федор Михайлов моложский. В сторожевом полку воеводами были Михаил Иванович Окинфович, князь Семен Константинович Оболенский, князь Иван торусской (в рукописи поружский), а также Андрей Серкиз; в засадном полку — князь Владимир Андреевич серпуховской, Дмитрий Михайлович Волынец, князь Роман Михайлович брянский, князь Василий Михайлович кашинский, князь новосильский[700].
Список Дубровского дает, в сущности, полное распределение воевод по полкам, то, что позже называли «разрядным списком». Однако неясно, является ли он современным Куликовской битве или же возник позже на основании разных источников, возможно, даже спустя много лет после этого исторического события. Последнюю точку зрения может, в частности, подтвердить то обстоятельство, что два князя названы только по отчеству, без имен (князь Васильевич ярославский, князь Романович новосильский). Для подлинных разрядов это было бы не совсем понятно, но для разряда, составленного по письменным источникам, вполне объяснимо. В сказаниях говорилось об участии в Куликовской битве ярославских князей, а известны были два ярославских князя с именем Василий — Василий Давыдович и его сын Василий Васильевич, но оба они не могли сражаться на Куликовом поле, поэтому и было оставлено место для сына второго Василия с указанием только его прозвища.
Таким образом, если в списке Дубровского имеется наиболее полное перечисление князей, принимавших участие в битве 1380 г., то принадлежность его времени Дмитрия Донского очень сомнительна» вопреки мнению А. А. Шахматова.
Гораздо большей достоверностью, видимо, отличаются сведения о воеводах и полках, помещаемые в древнейших редакциях сказаний, в которых приводится более или менее однородный состав воевод. К себе в главный полк Дмитрий Донской взял белозерских князей, «правую руку» он передал Владимиру Андреевичу серпуховскому, укрепив его полк воинами князей ярославских, командование «левой рукой» поручил князю Глебу брянскому, передовым полком — Дмитрию и Владимиру Всеволодовичам Всеволожским[701].Такое распределение полков совершенно не соответствует списку Дубровского, но, на наш взгляд, ближе к истине.
В составе русского войска мы видим удельных князей. Белозерские и ярославские князья имеют собирательное название «князья». Это служит доказательством того, что к тому времени Белозерский И Ярославский уделы уже раздробились на множество мелких владений» Особое, почетное положение занимал брянский князь Глеб, Которому было поручено командовать «левой рукой». В «правой руке» с князем Владимиром Андреевичем были князья Федор елецкий, Юрий мещерский, Андрей муромский.
Если принять во внимание, что местные князья, как называют источники удельных князей, были военачальниками и предводителями военных отрядов, то мы довольно полно можем представить себе, какие княжества послали свои ополчения для борьбы с татарами. Князей — союзников Дмитрия Донского было сравнительно немного, и все они владели второстепенными и окраинными вотчинами. Это — князья белозерские, ярославские, брянские, муромские, елецкие, мещерские.
Воеводами над полками из крупных русских городов были знатные московские бояре: с коломенцами — Микула Васильевич, с владимирцами — Тимофей Валуевич, с костромичами — Иван Родионович, с переяславцами — Андрей Серкизович. В полку Владимира Андреевича находились Даниил Белеутов и Константин Кононович.
Мы обнаруживаем своеобразие народного ополчения, собранного для борьбы с татарами. Оно как бы отоажает характер политической власти времени феодальной раздробленности. Рядом с воеводами полков, пришедших из областей, непосредственно подчиненных великому князю и уже влившихся в образующееся Российское государство, выступают местные князья — предводители ополчений тех княжеств, которые еще сохранили некоторую самостоятельность. Во главе отрядов или полков (коломенского, владимирского, костромского, переяславского) стоят московские бояре, во главе ополчений из княжеств — князья: они «со своими полками приидоша».
Итак, — вот те русские полки, которые сражались на Куликовом поле. В основном они пришли из областей, уже вошедших в состав Российского государства. Это — силы складывающейся русской народности, складывающейся России во главе с Москвой[702].
Нет никакого сомнения в том, что и остальные русские земли, как и весь русский народ, поддерживали героическую борьбу московского воинства с татарами. Этим объясняется, например, появление в сказаниях о Мамаевом побоище рассказа о новгородцах, хотевших принять участие в борьбе с татарами. Там читаем «повесть о мужах — новгородцах»[703]. Однако эта повесть возникла, по всей вероятности, после падения новгородской самостоятельности («тогда же бысть Великий Новгород самовластен») и представляет собой (переделку какого-то старинного новгородского сказания. Переделка была сделана наивно и упрощенно, в силу чего новгородский архиепископ Евфимий оказался в повести современником Мамаева побоища; на самом же деле он жил спустя полстолетие после Куликовской битвы. В действительности новгородцы не принимали участия в походе против Мамая, по крайней мере новгородские летописи молчат об этом, хотя и упоминают о самой битве.
В стороне остались и тверские князья, за исключением удельных кашинских князей, враждовавших со своими старшими сородичами. В Рогожском летописце тверского происхождения найдем статью о Куликовской битве (впрочем, не выделенную даже названием), но эта статья не представляет собой самостоятельного произведения. В официальном летописце тверских князей не нашлось и вовсе места для рассказа о Куликовской битве[704].
Псковичи приняли участие в ополчении во главе со своим князем Андреем Ольгердовичем, но, видимо, сражалась только «княжеская дружина, иначе псковские летописи упомянули бы о погибших в бою псковичах.
Рязанцы оказались совсем в стороне от общерусской борьбы с татарами. Больше того, источники прямо говорят о союзе с татарами рязанского князя Олега Ивановича. Летописная повесть о Куликовской битве называет его в связи с этим «худым» (т. е. плохим) христианином, грозит ему божьим судом. Повесть приписывает Олегу непосредственное участие в союзе с Мамаем и Ягайлом: татарская, литовская и рязанская рати должны были встретиться на берегах Оки на Семенов день, т. е. 1 сентября[705].
Ничего не известно также об участии в Куликовской битве нижегородских и суздальских князей. Позже, в 1382 г., суздальские князья оказались предателями и пособниками золотоордынских ханов.
Таким образом, далеко не все русские земли приняли участие в борьбе с татарами. Об этом следует сказать, так как в нашей исторической литературе господствует обратное мнение, неоднократно высказываемое и в новейших работах, причем считается доказанным полное единение всех русских земель в борьбе с татарами, чего невозможно было достигнуть в условиях феодальной раздробленности.
Если принять во внимание, что Новгородская, Тверская, Нижегородская, Рязанская и Смоленская земли не прислали своих полков для похода против татар, то придется признать, что по крайней мере треть русских военных сил, если не половина, не принимала участия в Куликовской битве. Это обстоятельство никак не снижает значения Куликовской битвы, а, наоборот, только подчеркивает, насколько вырос экономический, политический и военный потенциал России, сделавшейся к концу XIV в. гораздо более сильной, чем Золотая Орда, на стороне которой пока еще оставался военный перевес и возможность (постоянных грабительских набегав «изгоном» на земли мирных и трудолюбивых народов.
Но если далеко не все русские земли приняли участие в Куликовской битве в силу ТОГО, ЧТО князья и бояре княжеств, еще не подчинившихся Москве, отстаивали свои местные выгоды в ущерб общему делу, то мы все-таки вправе говорить о Куликовской битве как о всенародной победе над татарами, как о едином общерусском деле.
Так и рассматривается Мамаево побоище в русских сказаниях.
Тверские великие князья не поддержали великого московского князя в борьбе с татарами, но удельный кашинский князь как бы представительствовал от имени Тверской земли в общерусской рати. О настроениях в Рязанской земле можно судить исходя из того факта, что великий князь Олег рязанский после победы над татарами бежал из Рязани вместе с семьей и частью бояр, а оставшиеся рязанские бояре заключили с Дмитрием Донским договор («ряд»). Один из смоленских князей, о чем говорилось выше, был воеводой русского полка, сражавшегося на Куликовом поле, а новгородцы, как мы видели, не хотели отказаться от права биться на Куликовом поле, хотя бы в ущерб исторической правде.
А самое главное — во всех русских землях одинаково радовались победе над татарами. Мы видели уже, как новгородцы старались переделать свои произведения, чтобы связать их с Куликовской битвой. Софоний рязанец, согласно ряду списков, был автором поэтической повести Задонщина. Есть явные доказательства того, что Задонщина была распространена в Псковской земле и на Белоозере. Все это — отголоски великого энтузиазма, вызванного донской победой.
Русский народ видел в ней зарю светлого будущего и величия своей родины.
Мамай предполагал встретиться со своими союзниками, литовским князем Ягайлом и рязанским князем Олегом, в верховьях Оки. Это и предопределило маршрут татарских войск вверх по Дону. Путь по Дону вел к Москве и ставил под угрозу Рязанское великое княжество, делая из рязанского князя вольного или невольного союзника Золотой Орды.
Прямой путь к Переяславлю Рязанскому из Литовского великого княжества также проходил по Оке. В верховьях этой реки располагалось несколько мелких княжеств, подчинявшихся литовским великим князьям. Дорога из Литвы к Оке шла по Угре. Дальше Ягайло двигался со своим войском через Одоев по Упе, правому притоку Оки. Таким образом, создавались условия для соединения трех ратей — татарской, литовской и рязанской. Соединение трех войск предполагалось где-то в районе Тулы, судя по маршруту Ягайла через Одоев, хотя летописи указывают, что местом встречи войск Мамая и Ягайла должна была быть Ока. Опасность соединения татарских и литовских сил представлялась современникам настолько реальной, что о ней говорится и в летописях и в сказаниях. «Подвигнемся к Дону, доколе приспеет к нам Ягайло», — так будто бы рассуждал Мамай.
Необходимость помешать объединению Мамая с его союзниками, надо полагать, и определила план войны, принятый Дмитрием Донским. Вместо обороны речной линии Оки с опорой на Коломну и Серпухов Дмитрий Донской переправился через Оку и двинулся в степь к верховьям Дона навстречу Мамаю.
Наши летописи и сказания о Мамаевом побоище очень противоречивы по своим данным, но их сопоставление все-таки дает возможность установить хронологию событий, предшествовавших Куликовской битве. По летописной повести, великий князь узнал о наступлении татарских войск в августе. Весть об этом прислал в Москву сам рязанский князь Олег: «Мамай вдет со всем царством в мою землю Резанскую на мене и на тебе, а ти ведомо буди, и князь литовский Ягайло идеть на тебя же с всею силою»[706]. Данное известие характеризует противоречивую позицию рязанского князя, готового присоединиться к более сильной стороне.
По-иному рассказывается об этих событиях в Новгородском хронографе, сохранившем более древний текст, чем Никоновская летопись, которую обычно цитируют при рассказе о Куликовской битве[707]. В нем говорится, что у великого князя Дмитрия Ивановича была поставлена в степи крепкая стража: «удалых людей 50 человек великого князя двора». Стража должна была стоять на реке Воронеже, где в это время кочевал Мамай со своей ордой. Татарские передовые отряды подстерегли русских стражников и взяли их в плен. Однако — одному из стражников удалось бежать, и он примчался в Москву с вестью о движении татараких войск. Великий князь никак не ожидал такого известия, заставшего его в момент пира в кремлевских набережных палатах: тогда пили чашу в честь его двоюродного брата Владимира Андреевича серпуховского. Это случилось 23 июля.
Сообщение хронографа носит отпечаток народного сказания. Дмитрий Иванович будто бы ударил золотой чашей о дубовый стол. Рассказ о пире, прерванном известием о грозящем нападении татар, звучит как песенный мотив, обычный в наших былинах.
Великий князь спешно, «вборзе», послал в Боровск за князем Владимиром Андреевичем, а также к воеводам и князьям: «и повеле им скоро быти к Москве всем». После того, как Владимир Андреевич, князья и местные воеводы собрались в Москве, великий князь начал «думати» с ними «думу». Посовещавшись, они постановили («здумаша тако») разослать гонцов по городам с призывом всем людям собраться на Коломне «на мясопуст госпожа богородица», т. е. на успеньев пост (с 1 по 14 августа).
Тогда же в степь была направлена новая застава «крепких юношей 70 человек». Они должны были стоять на реке Быстрой Сосне, притоке Дона, добывать «языка».
Когда застава по какой-то причине «замедлила в поле», великий князь послал «вторую сторожу». Начальником ее он назначил «поляника старого» Климента Святославля и «крепких иных юношей» 33 человека. Застава встретила Василия Тупика, который вел с собой долгожданного пленника. «Язык» оказался вельможей из ханского, «царева», двора. Он сообщил, что Мамай действительно идет на Русь, сговорившись с Олегом рязанским. Царь спешит, «осени требует». Последние слова несколько непонятны. Возможно, речь идет об осенней дани, которую Мамай надеялся получить в русских землях. Проще же думать, что термин «осени требует» говорит о стремлении Мамая напасть на Русь, пока еще не наступили осенняя распутица и холода.
Новые вести из степи пришли в августе. По некоторым сказаниям, Дмитрий Донской в это время находился у игумена Сергия, но, как мы видели выше, рассказ о поездке Дмитрия в это время в Троицкую лавру мало достоверен.
Русское войско, собравшееся в Москве, выступило в поход в конце августа[708]. Был тихий и ясный августовский день. Множество народу собралось в Кремле, стояли на площади и на улицах, на городских стенах и башнях. Тяжким было последнее прощание воинов со своими семьями. Жены давали своим мужьям «конечное целование», как уходящим почти на верную смерть, как уже покойникам. Войско выходило из Кремля тремя воротами: Никольскими, Фроловскими (Спасскими), Константиноеленскими. Последние ворота находились южнее Спасских, на той же стороне кремлевского треугольника, они выводили к Варварке или к мосту через реку. От него тянулся путь к селу Котлы; этой дорогой шел с войском сам великий князь.
Но дадим слово древнерусскому поэту, ярко описавшему, как русские воины пошли на защиту родины.
«Тогда ведь как соколы оторвались от золотых колодок, из каменного града Москвы и возлетели под синие небеса и возгремели своими золотыми колокольчиками, хотят ударить на многие стада лебединые и гусиные. Это, брат, не соколы вылетели из каменного града Москвы, это выехали русские удальцы с своим государем, с великим князем Дмитрием Ивановичем; а хотят напасть на великую силу татарскую»[709]. Живая вера в предзнаменования, надежда на благополучный исход борьбы со злыми врагами заставили современников увидеть добрый знак в том, что в спину русским воинам подул попутный ветер. «Солнце ему на востоке сияет, путь ему показывает!» — восклицает тот же не известный нам поэт старого времени о выступлении Дмитрия Донского в поход;
Из Москвы войска шли к Коломне тремя путями. Владимир Андреевич серпуховской со своим отрядом двигался по Брашевской дороге[710], пролегавшей вдоль Москвы-реки мимо монастыря Николы на Угреше. Далее Владимир Андреевич переправился на другой берег реки: «Уже бо стук стучит и гром гремит в раннюю зарю: князь Владимир через Москву-реку перевозится на красном перевозе в Боровске». «Красный» (прекрасный, красивый) перевоз на Москве-реке находился, по-видимому, у подножья так называемых Боровских курганов, поблизости от впадения реки Пахры в Москву. Мимо курганов теперь проходит Рязанское шоссе. Этот перевоз назывался и Брашевским и Боровским. Последнее название путало комментаторов, потому что город Боровск, расположенный совсем в другом месте, также принадлежал Владимиру Андреевичу.
Белозерские князья шли Болвановской дорогой. Направление ее не вполне ясно. Она, видимо, проходила по левой стороне Москвы-реки, начинаясь от современной Таганской площади в Москве. Местность около этой площади еще сотню лет тому назад называлась Болвановской, а стоящая тут церковь известна под названием «Николы на Болвановке». Трасса Болвановской дороги примерно совпадает с трассой современного Рязанского шоссе. Она сходилась с Брашевской дорогой у Боровского перевоза[711].
Великий князь Дмитрий Иванович с третьим отрядом двигался, как уже говорилось, Серпуховской дорогой на село Котлы, которое находилось на южной окраине Москвы и только совсем недавно вошло в чёрту города. Сборным пунктом для всех трех отрядов была назначена Коломна.
Новгородский хронограф так определяет силы трех отрядовъ с Владимиром Андреевичем шло 30 тысяч, с белозерскими князьями — 25 тысяч, с великим князем — 50 тысяч воинов. Общая цифра всех воинов, двинувшихся из Москвы в поход против Мамая, по этому свидетельству несколько превышала 100 тысяч человек.
Прибыв в Коломну, великий князь, как повествуют сказания, устроил на следующий день на обширном поле смотр полкам. Были «уряжены», распределены полки и поставлены над ними воеводы. Тотчас же за смотром последовала переправа русского войска через Оку («и взем благословение князь великий от архиепископа коломенскаго и перевезеся реку Оку со всеми силами»). Но это известие неверно. По Ермолинской летописи, Дмитрий Иванович с войском вышел из Коломны и остановился при устье Лопасни, впадающей в Оку. Тут к русскому войску присоединились князь Владимир Андреевич и окольничий Тимофей «в остаточных», т. е. последними. По Ермолинской летописи, русские войска выступили из Коломны 20 августа, по Новгородскому хронографу они пришли в Коломну лишь 28 августа («на память святаго Моисея Мурина»). В данном случае хронология летописи более достоверна, так как за один день войско не могло пройти 100 верст от Москвы до Коломны.
По сказаниям, из Коломны в степь была послана новая застава («сторожа») во главе с Семеном Меликом «и иных многих ведомщов 90 человек».
Русское войско стояло при устье Лопасни три или четыре дня и переправилось через Оку только 24 августа («за неделю до Семена дни», т. е. за неделю до 1 сентября). Это был решающий момент для определения дальнейшего маршрута русских войск. Великий князь, находясь со своим войском у устья Лопасни, собирал вести о татарах («переимая вести про поганых»). К этому времени Мамай уже подошел к Дону и остановился в степи, «в поле близ Дону», ожидая литовскую армию.
От устья Лопасни русское войско двинулось к Дону. Точный маршрут от Оки до Дона неизвестен, но о нем можно судить, основываясь на следующих соображениях. В «Книге Большому Чертежу» говорится, что обычный путь, которым татары совершали набеги на Москву и ее окрестные города, шел мимо Тулы: «А дорога Муравской шлях лежит мимо Тулы». Татары переправлялись выше Тулы через Шать и затем через Упу на Костомаровом броде около Дедилова, в 20 верстах от Тулы… «А Упа река вытекла из Волово озера от верху речки Непрядвы, и реки Мечи, и реки Соловы, и Плавы, от дороги от Куликова поля с Муравского шляху»[712]. Таким образом, русское войско двигалось к Дону по направлению Муравского шляха — главного пути, по которому татары вторгались в Подмосковье, переправляясь через Оку при впадении Лопасни или у Каширы. К югу от Оки начиналось «дикое поле», нетронутая степь, опасные места, где быстролетные татарские отряды угрожали на каждом шагу. Поэтому поход русских войск по степи занял 12 дней (с 24 августа по 6 сентября). Последнюю дату указывают летописи («за 2 дня до рождества богородицы», праздновавшегося 8 сентября). Подойдя к Дону, русское войско двинулось далее на юг, придерживаясь его левого берега, видимо, как более безопасного. Впрочем, это обстоятельство предпочтем оставить для объяснения исследователям, хорошо знакомым с местностью, прилегающей к Куликову полю.
По сказаниям, 4 сентября в урочище Березуе, или Березае («на месте, нарицаемом Березай»), в 23 верстах от Дона два воина из заставы привели нового «сановитого языка» из ханских приближенных. «Язык» показал, что татарское войско уже недалеко. Мамай шел медленно, ожидая прихода литовских «и рязанских подкреплений.
Когда русское войско подошло к Дону, возник вопрос, где же встретить татарские полчища — на левой или на правой стороне реки. Сказания приписывают инициативу перехода русских войск на правую сторону Дона Семену Мелику, или Мелюку, из сторожевой засады. За ним гнались татары и притом так нагло, «безстудно», что почти столкнулись с передовыми русскими отрядами: «до тех пор, пока и полки русские увидели». Мелик сообщил, что Мамай стоит уже на Гусином броде и к утру подступит к реке Непрядве. Поэтому он советовал великому князю «исполчиться», прийти в боевую готовность, чтобы татары не напали первыми: «да не предварять поганий»[713].
Некоторые сказания приписывают инициативу перехода на другую сторону Дона двум Ольгердовичам, тогда как московские бояре против этого возражали: Ольгердовичи подхлестнули своих коней и перебрались через Дон, а за ними устремилось все войско[714]. Но рассказ о храбрости Ольгердовичей мало достоверен, в нем даже имя князя Ягайла заменено именем его отца Ольгерда. Это указывает на то, что данная легенда возникла тогда, когда память о событиях уже стерлась. К тому же литовские князья в сказании называют московских бояр крамольниками — в духе памятников XVI в.
О разногласиях при выборе места для сражения говорится и в Ермолинской летописи. В ней рассказывается, что русские полководцы долго стояли, раздумывая; одни говорили: «идем за Дон», а другие не хотели, говоря: «Умножились враги наши, татары, литовцы, рязанцы». Ночью великий князь приказал сделать мосты и отыскать броды. Утром 8 сентября русское войско переправилось на другой берег Дона. Таким образом, инициатива переправы через Дон принадлежала самому Дмитрию Донскому, который подготовил ее, а не просто по-удалецки перемахнул через реку со своими воинами.
Говоря о причинах, понудивших русских полководцев перейти Дон, мы в первую очередь должны отметить необходимость для русского войска опередить соединение татар с литовцами. Эту причину выдвигает Ермолинская летопись, вкладывающая в уста Мамая слова: «Подвигнемся к Дону, доколе приспеет к нам Ягайло»[715].
Переход через Дон говорит о решимости русских сражаться до конца, так как пути для их отступления после переправы были крайне затруднены. Громадное войско Мамая неминуемо должно было идти через Куликово поле, которое лежало на Муравском шляхе.
По Ермолинской летописи, русские войска переправились через Дон в самый день битвы, по сказаниям же — накануне сражения. В сказаниях мы находим рассказ о ночном гадании великого князя и Дмитрия Волынца в поле, «промеж двумя великими силами». Обратившись в сторону татарского лагеря, великий князь и Дмитрий Волынец слышали «стук велик. и кличь, аки гром гремит, трубы многие гласят», в русском же лагере была «тихость великая». Верная примета предвещала русским победу. Приникнув ухом к земле, Дмитрий Волынец услышал, как на татарской стороне раздавался вопль, точно девица кричала плачевным голосом, тогда как на. русской стороне женщина плакала о детях своих. «Жду победы на поганых, а християном много падения будет», — так он растолковал эти приметы.
Описание ночного гадания Дмйтрия Донского и Дмитрия Волынца замечательно по своей красоте и поэтичности, но не является исторически достоверным. Как мы уже убедились, русские войска переправились через Дон в день битвы, поэтому вряд ли была эта поэтическая ночь перед битвой. Но если уж ее оставлять, то следует отнести на одни сутки раньше и считать ночью перед переправой через Дон. В рассказе о гадании сказалась душа русского народа, грозного и в то же время жалостливого к своим врагам: «земля плачет» чужеземным языком о детях своих. Эта печаль о погибших детях и неутешных матерях — высокая народная правда, вечная жажда мира и справедливости.
Само описание гадания перед боем правдоподобно и соответствует привычкам воинов средневековья. То же самое можно сказать и о противопоставлении шумного татарского лагеря тихому лагерю русских воинов, смелых, но не бахвальных перед сражением. Вспомним строки знаменитого стихотворения Лермонтова о Бородинской битве: «Но тих был наш бивак открытый», вспомним белые рубашки русских солдат, которые они надевали перед кровопролитными битвами, точно перед праздником или перед смертью.
В пятницу 8 сентября 1380 г. произошла Куликовская битва. В сказаниях она описывается подробно, но истинную картину битвы мы находим в кратком повествовании Ермолинской летописи: «Была же мгла тогда великая, потом мгла разошлась, тогда все перешли за Дон. Было же бесчисленное множество воинов, так что и земле подвигнуться. И вышли на поле чистое на устье реки Непрядвы, приготовившись к бою. И как был шестой час дня, начали появляться татары в чистом поле и приготовились к битве против христиан. Было же обоих множество, и сошлись обе силы великие, покрыли поле на 13 верст. И была сеча великая и сражение великое, какое не бывало от начала русским князьям. И бились от шестого часа до девятого, и пролилася кровь, как дождевая туча, и пало множество трупов с обеих сторон. В час девятый посмотрел господь милостивым взором на род христианский… И вскоре побежали полки татар, а христиане погнались за ними вслед, убивая, и гнали их, убивая, до Мечи реки, а княжеские полки до содомлян и станов их, и взяли все богатство их и стада их, перебили их многое множество, а другие из них утонули»[716].
Этот рассказ повторяет и летописная повесть, расцвечивая только свой первоначальный источник цитатами из церковных книг.
Сказания дополняют картину боя интересными и правдоподобными подробностями: уже на рассвете затрубили трубы, заиграли зурны, забили в барабаны и бубны, затрепетали знамена.
Полководческий талант Дмитрия Ивановича сказался в умелой расстановке войска. Мысль о засаде, поставленной в дубраве под командованием князей Владимира Андреевича и Дмитрия Михайловича Боброка Волынского, явно принадлежала ему. Боброк был ближайшим родственником Дмитрия. Он был женат на сестре великого князя. Для отвлечения внимания татар в центре, под великокняжеским черным знаменем поставлен был боярин Михаил Андреевич Бренк, одетый в доспехи великого князя и сидевший на его любимом коне. Сюда, естественно, должны были устремиться основные татарские силы, как и произошло в действительности. Бренк пожертвовал своей жизнью, «под тем знамянем и убиен бысть». Зато его смерть спасла русское войско, потому что гибель великого князя или его плен неминуемо вызвали бы смятение и, может быть, даже разгром русского воинства.
Здесь не лишне вспомнить о поражении французского короля Иоанна Доброго при Пуатье. Рыцарская храбрость короля дорого обошлась французскому народу.
Как говорится в сказаниях, первыми навстречу врагу пошли Дмитрий и Владимир Всеволожские «с правой руки», Микула Васильевич с Коломенским полком «с левой руки», «несть бо им места, где расступитися на поле».
Далее рассказывается о поединке инока Александра Пересвета с татарским богатырем. Пересвет был одет по-монашески: с куколем на голове, в монашеской мантии поверх одежды. Имя татарского богатыря разнообразится в сказаниях, но описание поединка богатырей одинаково. Они ударились копьями, копья свои сломали, упали оба с коней своих на землю и так умерли оба, — читаем в Новгородском хронографе.
В сказаниях говорится, что битва началась в третий час после рассвета и продолжались до девятого часа. По более достоверному показанию летописей, она продолжалась три часа — с шестого по девятый час. По сказаниям, великий князь был ранен копьем под левую пазуху в седьмом часу и «уклонися с побоища», потому что не мог уже далее сражаться. Татары несколько раз подсекали великокняжеское знамя, «но паче еще укрепишася стяг». В конце сражения татары уже господствовали на поле битвы, но в восьмом часу дня в дело вступил засадный полк, сидевший в дубраве. Он и решил исход битвы. Татары обратились в бегство, преследуемые русскими.
В сказаниях главным героем сражения изображается Владимир Андреевич серпуховской. Он как победитель «стал на костях под черным знаменем». Дмитрий же Донской был ранен во время боя и будто бы покинул поле битвы и лежал без памяти у срубленной березы. Тут его полумертвого и нашли воины, посланные на поиски Владимиром Андреевичем.
Эта легенда, при всей ее несообразности, прочно утвердилась в исторической литературе. Между тем, она представляет своего рода памфлет, направленный против великого князя и, вероятно, возникший в кругах, близких к Владимиру Андреевичу серпуховскому. Большое количество церковных ссылок помогает выявить автора этого памфлета. Скорее всего это митрополит Киприан, с которым враждовал Дмитрий Донской. Недаром в так называемом сказании 2-й редакции уже появляется имя митрополита Киприана как главного советника великого князя Дмитрия Ивановича, хотя Киприан в 1380 г. в Москве не был.
В Ермолинской летописи рассказывается совершенно по-другому: «У самого же великого князя все доспехи были побиты, на теле же его не было никакой раны, а бился с татарами на первой схватке. Этому князю воеводы говорили: «Господин, не становися впереди, но позади или сбоку, или в особом месте». Он же сказал: «Как же я скажу: Братья, начнем все до единого, а сам лице свое начну скрывать или прятаться позади, но хочу как словами, так и делом перед всеми голову свою сложить за христиан, чтобы и остальные, видев это, восприяли отвагу». Да как сказал, так и сделал: сражался, став впереди всех, и было и справа и слева от него множество убитых, а самого обступили с обеих сторон, как вода многая, и много ударов принял по голове и всему телу»[717].
Это описание, рисующее мужество Дмитрия Донского, подтверждается Новгородской летописью. В ней прямо говорится: «Князь же великий Дмитрий с братом своим, с князем Володимером, став на костех татарскых, и многыя князи рускыя и воеводы прехвалными похвалами прославиша пречистую матерь. Крепько брашася с иноплеменьници»[718] (крепко «брашася» — крепко боролись «за всю Рускую землю»). В сообщении Новгородской летописи особенно ценно указание на двух героев битвы: Дмитрия Ивановича и его двоюродного брата Владимира Андреевича. Новгородская летопись дошла до нас в списках середины XV в., и ее свидетельство едва ли не самое раннее и достоверное[719].
В Псковских летописях очень кратко говорится о Куликовской битве. Так, в одной из них читаем: «Бысть побоище, бишася на Рожество святыя богородица, в день в суботный до вечера, омерькше биючися; и пособе бог великому князю Дмитрею, биша и на 30 верст гонячися». В другой Псковской летописи совсем кратко сказано о битве, однако тоже упоминается великий князь: «Князь великий Дмитрий и вси князи рускыя бишася с татары за Доном»[720].
В Супрасльской летописи, источнике белорусского происхождения, также читаем о победе Дмитрия Ивановича «со всеми русскими князьями». Изложение Супрасльской летописи близко к Ермолинской, но не однородно с ней[721], в некоторых случаях оно носит следы более древней традиции.
Итак, в наиболее ранних источниках нигде не говорится, что великий князь Дмитрий оставил поле сражения и лежал, раненный и оглушенный ударами, под березой. Это — выдумка, сочиненная в кругах, враждебных Дмитрию, вероятно, уже после разорения Москвы татарскими полчищами в 1382 г. Клевета оказалась живучей и ядовитой, и долг историков доказать, что Дмитрий Иванович по достоинству получил прозвище Донского.
Победа на Куликовом поле была полной. Русские воины гнались «за бегущими татарами до реки Мечи, а княжеские полки — до татарского лагеря, где взята была большая добыча: «взяша все богатьство их и стада»[722]. По Архангельской летописи, великий князь стоял «над костьми русскими» восемь дней и велел погребать «приметных» людей, а других отвозить в. Москву в колодах[723]. По вполне достоверному преданию, убитых на Куликовом поле погребали там, где находится село Монастырщина, называвшееся также Рожественым. Оно расположено на реке Непрядве. Судя по названию, здесь раньше стоял монастырь во имя рождества богородицы, праздновавшегося 8 сентября, в день Куликовской битвы.
Победа над Мамаем была одержана вовремя, так как литовское войско находилось уже на расстоянии однодневного перехода от Куликова поля («за едино днище и меньше») — по одному известию и в 30 верстах — по другому[724].
Обратное возвращение русского войска в Москву было затруднено нападениями рязанцев и литовцев. Всю вину за это летописи возлагают на Олега рязанского, но в действительности было по-иному. Из сообщения немецкого писателя конца XV в. Кранца, на которое обратил внимание Карамзин, мы узнаем, что русские захватили много скота, но на обратном пути на них напали татары и литовцы, в результате чего большое количество скота было отнято и много русских воинов погибло[725].
Победа русских на Куликовом поле привела к большим политическим переменам в Золотой Орде. Первое время после битвы Мамай собирал еще свои «остаточные» силы для внезапного набега на Россию, но он встретил сильного соперника в лице хана Тохтамыша. Их войска встретились на Калке, но уже в самом начале битвы князья изменили Мамаю и перешли на сторону Тохтамыша.
Мамай бежал в Кафу и был убит кафинцами, захватившими его богатства.
Главный соперник москового князя — Олег рязанский, бежал из своей столицы, где Дмитрий Донской посадил своих наместников.
Однако уже через два года после Куликовской битвы, в 1382, хан Тохтамыш «изгоном» подступил к Москве и овладел ею путем обмана. Это был, впрочем, временный успех. На стороне татар было преимущество хищников. Они нападали внезапно, а их кочевья оставались почти неуязвимыми, и это заставляло московских князей платить дань Золотой Орде. Зависимость Руси от Золотой Орды сохранялась еще целое столетие, но основа татарской власти над Русью была подорвана в корне. В последний век своего существования татарская власть держалась только на феодальной раздробленности России, на отсутствии единства среди русских земель. Ликвидация феодальной раздробленности и падение татарского ига почти совпали.
Куликовская битва была великой победой русского народа над золотоордынскими татарами. Она нанесла непоправимый удар Золотой Орде, кратковременный подъем которой при Тохтамыше сменился быстрым упадом. После Куликовской битвы татары осмеливались нападать на русские земли, совершая только внезапные набеги, «изгоном». Ханские ярлыки на великое княжение, так называемое «царево жалование», сделались почти фикцией, а дань, уплачиваемая в Орду, стала носить характер откупа от грабительских нападений. Такую же «дань» крымские ханы получали как с России, так и с Речи Посполитой даже в XVII в. Оба государства платили ее, чтобы избежать грабительских нападений крымцев.
Донское побоище показало, что русские земли значительно сильнее Золотой Орды. А ведь русское ополчение в 1380 г. сошлось далеко не из всех русских земель! Путь к объединению русского народа в едином государстве был вместе с тем и путем к обеспечению его независимости. Москва сделалась столицей крупнейшего государства в Восточной Европе, Российского государства, и появление новой международной силы тотчас заметили соседние страны.
Поэтическая повесть о Мамаевом побоище — Задонщина так характеризует международное значение Куликовской битвы: «Шибла слава к Железным врагом, к Риму и к Кафы по морю и к Торнаву, и оттоле к Царюграду на похвалу: Русь великая одолеша Мамая на поле Куликове»[726]. Итак, слава о русской победе донеслась до Рима в Италии, до Кафы в Крыму, до Тырнова — столицы Болгарского царства, до Константинополя — столицы Византийской империи. В. Ф. Ржига с большим основанием предполагает, что Железные ворота, упомянутые в Задонщине, — это Железные Ворота на Дунае, а не Дербент, носивший то же название в русских летописях. В разных списках Задонщины находим и другие названия, но они, по-видимому, появились позже.
Почему же русская победа на Куликовом поле получила, по мнению современников, столь большую известность именно в бассейне Черного моря, почему в ней были заинтересованы славянские страны? Ответ на этот вопрос найдем в южнославянских событиях, последовавших вскоре после Куликовской битвы. Турецкое наступление на Болгарию и Сербию особенно усилилось с 1382 г., когда турки взяли Софию. В 1386 г., после кровавой битвы, они овладели Нишем, в 1389 г. произошла битва на КосссивОхМ поле, укрепившая турецкое господство на Балканах. Интерес русских людей к тому, что происходило в южнославянских землях, возможно, объясняет одно загадочное выражение в Задонщине. В ней говорится о походе Мамая на Русь и грозных предзнаменованиях для Русской земли, после чего автор Задонщины восклицает: «Русская земля, то ти есть, как за Соломоном царем побывала». Библейский царь Соломон здесь явно не подходит, но слова Задонщины представятся по-иному, если мы вспомним о султане Сулеймане (Соломоне), старшем сыне султана Баезида, прозванном Челеби. Он разорил Болгарскую землю, и таким же разорением Мамай угрожал Русской земле. Славянские страны на Балканах упорно сопротивлялись туркам, и русская победа на Куликовом поле призывала их бороться с завоевателями.
Но не только одни причерноморские страны и Италия услышали о русской победе. О ней уже сообщает Кранц, немецкий писатель конца XV в. По его словам, между «русскими и татарами произошло страшное сражение, какое только известно было на памяти людей». Он сообщает, что русские одержали победу и что битва произошла в 1381 г.
В то время в Любеке был съезд и совещание всех городов Ганзы[727]. Сведения о победе русских над татарами были получены в Германии из русских торговых кругов. Сам Дмитрий Донской придавал большое значение распространению известия о куликовской победе. Он взял с собой в поход купцов-сурожан. «Сурожане московские гости» должны были рассказывать о победе в дальних странах[728].
Но, конечно, никто так хорошо не сознавал значения Куликовской битвы, как сам русский народ. Уже вскоре после битвы какой-то не известный нам поэт сложил Задонщину, или Слово о великом князе Дмитрие Ивановиче и о брате его, князе Владимире Андреевиче. Для него Куликовская битва является ответом на старые поражения русских, на победу половцев при Каяле. «Те бо на реке на Каяле одолеша родъ Афетовъ. И отоля Руская земля седит невесела». А теперь уже «въстонала земля Татарская»[729].
Славная победа на Дону сделалась великим памятным событием в истории русского народа, и всякий раз, когда враги угрожали независимости нашей Родины, русские люди вспоминали героев Куликовской битвы, сражавшихся «за всю землю Русскую».