Со всех сторон на меня обрушился гром аплодисментов. Измученный и усталый, я побрел к своим товарищам по несчастью, столпившимся на краю площадки, и там меня радостно поприветствовал Денхэм. Пока я принимал его поздравления с победой, остальные члены группы взирали на меня с долей уважения, читавшейся на их свирепых лицах.

Утомленный многочасовым путешествием внутри времямобиля, испытывая легкую тошноту от пролитой крови, я опустился на ступеньку и без интереса наблюдал за двумя последними поединками. Когда те завершились, был отдан очередной приказ, и мы быстро зашагали вниз по лестнице, по которой ранее поднялись в зал. Стражники сопроводили нас в другой коридор и, разделив по двое, запихнули в располагавшиеся вдоль коридора тесные камеры

Я надеялся попасть в одну камеру с Денхэмом, поскольку хотел подробно расспросить его, однако удача не улыбнулась мне, и пару мне составил светловолосый великан, убивший араба в первом поединке. Безжалостными толчками нас загнали в крошечную каморку, и я услышал, как позади меня с лязгом захлопнулась тяжелая металлическая дверь.

ГЛАВА 9

ВЗАПЕРТИ

Десять дней провел я в той тесной камере, запертый с огромным северянином. При первом же осмотре помещения, я убедился, что оттуда невозможно сбежать: стены были сложены из гладкого камня, а единственным отверстием в них оказалась двухдюймовая труба, служившая для вентиляции воздуха. И хотя в камере отсутствовало окно — в знакомом нам понимании этого слова, — в дневное время туда поступало вполне достаточно света. С восходом солнца стена камеры, обращенная на внешнюю сторону здания, делалась невидимой и впускала внутрь мощный поток света. Этим-то и объяснялось озадачившее меня обстоятельство — отсутствие окон на фасаде цилиндрических зданий города. Очевидно, жители города обрабатывали наружные стены своих построек таким образом, что при свете дня те были прозрачными изнутри и оставались совершенно непроницаемыми, если смотреть на них с улицы.

У меня имелось и другое свидетельство научных достижений этого народа, а именно — пища, которую нам подавали два раза в день. Эта пища была ничем иным, как прозрачной золотистой жидкостью с легким маслянистым привкусом, а в остальном — совершенно безвкусной. Несмотря на это, я обнаружил, что в ней содержатся все необходимые человеческому телу питательные вещества, поскольку за все время, проведенное в этом странном городе, я не употреблял никакой иной пищи и ни разу не испытывал в ней потребности.

Мой сокамерник оказался довольно скучным компаньоном. Он был угрюм и свиреп и относился ко мне крайне подозрительно. Думаю, он принимал меня за шпиона. Я обнаружил, что он немного знает английский — причудливый и архаичный диалект, — которого, однако, было достаточно, чтобы мы могли кое-как общаться. Впрочем, на все мои жадные расспросы бугай отвечал холодным взглядом. К тому времени я пребывал в уверенности, что найденный Лэнтином и мною город является логовом Рейдера. Присутствие здесь Денхэма и прочих представителей множества рас и времен не допускало иного объяснения. Тем не менее, когда я спросил северянина, как он сюда попал, и не доводилось ли ему видеть Рейдера, тот продолжил хранить угрюмое молчание. Я проклинал судьбу, заточившую меня в камеру с таким недоверчивым спутником.

Правда, одну услугу он мне все же оказал — научил меня странному языку, на котором разговаривали стражники и хозяева города, что раскинулся вокруг нас. Выученный мной язык назывался канларским, а господствующая в городе светловолосая раса — канларами. Сам по себе язык этот не был труден для изучения, и за долгие часы, проведенные в заточении, я весьма недурно наловчился выражать на нем свои мысли.

Также временами северянин мог прервать молчание и, распаляемый собственными словами, рассказывал длинные, бесконечные истории безумных приключений, в которых он принимал участие; об обвешанных щитами кораблях, на которых он плавал, сея огонь и смерть на мирных берегах; делился со мной обширным списком людей, которых зарубил. Его глаза горели огнем, когда он излагал пугавшие меня кровавые байки. Но, если я отваживался вставить хотя бы один вопрос, он с каменным выражением таращился на меня, а затем опять погружался в молчание.

Шли дни. Сквозь прозрачную стену я наблюдал, как ночь сменяется рассветом, рассвет — полуднем, а полдень — сумерками и ночью. В те дни я часто думал о Лэнтине. Гадал, что за судьба постигла его в том огромном центральном здании; жив он или мертв. Да и узнаю ли я когда-нибудь правду — вот какой вопрос также не давал мне покоя. Ведь представлялось очевидным, что нас приберегали для очередного гладиаторского сражения, а я не был уверен, что мне вновь удастся выйти из схватки невредимым.

Во время заточения случилось одно событие, которое и по сей день иногда заставляет меня содрогаться при воспоминании о нем. Прозрачная стена нашей камеры выходила на ровную просторную лужайку с разбитыми позади нее садами, и большую часть времени я проводил, слоняясь возле стены и глядя наружу. Там появлялось совсем мало людей. Время от времени мимо проходили немногочисленные рабы, но почти никогда — кто-нибудь из канларов. И вот на восьмой день заточения, заметив вдалеке раба, я подошел к невидимой стене и стал наблюдать за его приближением.

Он нес какой-то инструмент, сильно походивший на обыкновенную садовую мотыгу, и двигался в мою сторону той одеревенелой, скованной походкой, что отличала рабов в белой одежде. Вот он подковылял ближе, и я, взглянув на его лицо, тут же отпрянул к противоположной стене камеры. Это был Талерри!

Убитый мной восемь дней назад итальянец был одет как раб и передвигался в такой же нечеловеческой, кукольной манере, что и все те странные слуги. Когда он приблизился, мне стали видны его остекленевшие глаза. Затем, совершив угловатое телодвижение, он свернул в сторону и, проковыляв вдоль стены здания, скрылся из виду.

Несколько часов ломал я голову над этой загадкой, отвергая в паническом страхе единственное приходившее мне в голову объяснение. Я знал, что убил итальянца в тот вечер: мой клинок пронзил его сердце насквозь. И все же он был здесь, прислуживал канларам в качестве раба. Как тогда быть с прочими невольниками — этими неповоротливыми субъектами с застывшими взглядами? Они что, тоже?..

Часами размышлял я над этим вопросом, но не мог найти разумного ответа; да и северянин не захотел ничего мне объяснять. В конце концов я оставил эту загадку в покое и постарался выбросить ее из головы.

Минуло еще два дня. Они тянулись так медленно, что казались неделями. Я чувствовал, что если пробуду в заточении еще немного, то вскоре однозначно сойду с ума. А потом, резко оборвав череду тоскливых, однообразных часов, раздался зов — зов, оказавшийся в итоге призывом к такому приключению, которое ни я, ни Лэнтин не могли себе даже вообразить.

ГЛАВА 10

ХРАМ РЕЙДЕРА

Весь тот день меня не покидало чувство, что снаружи кипит напряженная деятельность. В коридоре за дверью камеры частенько раздавался топот ног — это приходили и уходили отряды стражников. Затем наступило время заката, и я, стоя у прозрачной стены, наблюдал, как яркие краски покидают небо.

У меня над головой непрерывно мелькали воздушные суда канларов, все до единого направлявшиеся к гигантскому цилиндру, что стоял в центре города. Цепляясь за стену, я приподнялся чуть выше, чтобы хоть мельком глянуть на улицу, — и увидел, что дорога запружена толпами лупоглазых рабов и закованных в доспехи стражников; все они проталкивались к тому же самому центральному зданию.

Когда стемнело, шумная суета снаружи улеглась. Казалось, что город вокруг нас полностью обезлюдел; из здания над нами не доносилось ни единого звука. Все два часа, прошедшие с наступления темноты, мы сидели, слушали и ждали. Один раз мне почудилось, будто вдалеке звенит какая-то музыка, однако я решил, что слух обманывает меня. А затем снаружи раздался внезапный топот сандалий по полу, и мы услышали, как открываются двери расположенных вдоль коридора камер.

Мы едва успели подняться на ноги, как дверь нашей темницы широко распахнулась, и я увидел, что в коридоре нас ожидает десятка два стражников. Их предводитель приказал нам выйти из камеры, что мы (с немалой долей радости) и сделали. Очутившись в коридоре, я заметил там Денхэма и других членов встреченной мной ранее группы. Скованные друг с другом запястье к запястью, они стояли в колонне по одному. После того как северянина и меня приковали к концу этой шеренги, мы двинулись в путь. Сопровождаемые с обеих сторон длинными вереницами стражников, мы промаршировали по коридору и вышли за пределы здания.

Когда мы свернули на просторную улицу, по которой я проходил десятью днями ранее, то оказалось, что она совершенно пуста. Обернувшись, я пробежался вдоль нее взглядом. Озаренная малиновыми лампами, извиваясь, точно светящаяся красным змея, дорога уводила далеко-далеко за город — туда, где среди холмов был спрятан наш времямобиль. При мысли об этом меня охватило столь страстное желание вернуться к машине и попасть в свое родное время, что, не будь на мне оков, я бы рванул по пустой улице навстречу свободе. Но, поскольку оковы никуда не могли деться, выбора у меня не было — вместе с остальными узниками я шагал по широкой улице в сторону огромного цилиндрического здания, что маячило в конце дороги.

По мере нашего приближения гигантский столб, казалось, вырастает все выше и выше. Яркие мерцающие огни на боках этого сооружения вычерчивали на фоне ночного мрака его силуэт — колоссальный прямой цилиндр из гладкого камня. Плоский верх цилиндра имел в ширину добрую тысячу футов и располагался примерно в полумиле над землей. Несмотря на то, что грандиозная постройка тонула в темноте, меня ошеломляли даже смутные проблески ее вздымавшихся к небу стен. И нас вели прямо к ней.

В четверти мили от постройки ровная улица, по которой мы шли, закончилась. Ее сменил широкий гладкий пандус, который под небольшим углом уводил наверх, к огромному сооружению. Мы поднимались по этой наклонной плоскости (стражники по-прежнему вышагивали по бокам от нас) и вскоре вступили в густую тень могучей отвесной стены. Теперь я видел: пандус ныряет в широкий и высокий арочный портал, прорезанный в стене здания и очень похожий на вход в ту цилиндрическую постройку, в которой я отбывал заключение.

Прошествовав наверх, мы миновали арочный портал и очутились в длинном проходе, повторявшем изогнутую форму входа. Туннель имел сто футов в длину и был прорублен в сплошном, цельном камне. Пока мы двигались по этому туннелю, мне пришло в голову, что его длина, должно быть, равна толщине стен огромной постройки. Даже в качестве простого предположения данная мысль казалась слишком невероятной, а посему, отогнав ее прочь, я стал вглядываться вперед, в сторону окончания туннеля — туда, где этот самый конец обозначался падавшим откуда-то сверху красноватым свечением.

Через несколько секунд мы достигли устья туннеля и, пройдя через него, угодили в нутро огромного цилиндра. Бросив вокруг себя один единственный испуганный взгляд, я тут же почувствовал, будто теряю равновесие, шатаюсь, падаю… Необъятность того места сотрясала душу. Наваливаясь почти физической тяжестью, она перемалывала в пыль все мои мысли, оставляла только ошеломленный трепет и страх.

Я думал, что здание поделено на множество комнат, но вместо этого все внутреннее пространство занимало одно гигантское помещение, образованное внешними стенами и крышей. Края помещения неясно и расплывчато проступали в мглистой темноте, скрывавшей от взгляда их верхние части. Вдоль стен располагалось множество светоизлучающих ламп. Но они скорее прожигали красные дыры в затопившем внутреннее пространство здания полумраке, а не освещали его.

Начиная от стены и на двадцать футов к центру помещения, пол был сложен из черного камня — ровное, замкнутое кольцо из гладкого материала опоясывало весь зал. Внутри кольца лежал настоящий пол — огромный (более девятисот футов в диаметре) цельный диск из полированного металла. Гладкий как лед, он был лишен каких бы то ни было швов. И за исключением нас — тех, кто стоял у входа в зал на каменном ободке, — на полированном полу и на черном круге не было больше никого и ничего: ни людей, ни столов, ни алтаря — ничего. А был лишь необъятный простор гладкого металла, окруженный сравнительно узким черным колечком.

Я посмотрел наверх и лишь тогда заметил городских обитателей. В толще могучих стен были прорезаны широкие балконы. Один над другим они опоясывали здание изнутри и, насколько мне позволяла видеть висевшая над нами туманная дымка, поднимались все выше и выше, один над другим. На этих-то балконах и расположились жители города: канлары, стражники и рабы. Самый нижний балкон находился всего в нескольких футах от пола, и неподалеку от того места, где я стоял, он выдавался вперед, образуя квадратную галерею меньших размеров. На этой выступающей площадке восседали трое светловолосых канларов — самые старые мужчины из всех, что мне доводилось видеть среди жителей города. Двое были облачены в длинные темно-красные мантии, тогда как одеяние третьего имело глубокий черный цвет. Они спокойно сидели и через простор бескрайнего пола взирали на другую сторону зала. Самая нижняя галерея, как и три галереи прямо над ней, была занята канларами. А еще выше, на всех остальных бесчисленных балконах, собрались рабы и закованные в броню стражники. Единственным входом на галереи, какой мне удалось заметить, служил узкий спиральный подъем — винтовая лестница, начинавшаяся на черном круге у стены и под углом взбегавший наверх, с балкона на балкон. Опоясывая стены несколько раз, лестница, очевидно, заканчивалась у самой крыши здания.

Пока я обозревал эту картину, в помещение прибывали все новые и новые группы таких же, как мы, оборванцев. Вскоре у входа в зал нас собралась уже довольно много. И тогда один их одетых в алое стариков, что сидели на выдававшейся с нижнего балкона галерее, поднялся и отдал приказание. Мои познания в канларском были слишком примитивны, чтобы я понял сказанное, однако стоило старику умолкнуть и возвратиться на место, как по толпе на балконах прокатился восторженный ропот.