На какое-то время Джонс исчез из моего поля зрения — сгинул, подобно телу бывшего министра социального благосостояния. Что сталось с трупом, так никто и не узнал, хотя Кандидат в президенты предпринял не одну попытку добраться до истины. Он проник в канцелярию нового министра, где его приняли без всяких проволочек и чрезвычайно любезно. Крошка Пьер успел сделать все от него зависящее, чтобы утвердить за мистером Смитом славу «конкурента Трумэна», а о Трумэне новый министр был наслышан.
Он оказался человеком приземистым, тучным и почему-то носил значок американского студенческого общества на лацкане; зубы у него — очень крупные, белые и редкие — были похожи на надгробные памятники, предназначавшиеся для более обширного кладбища. Странным запахом несло через стол, будто одна могила так и осталась разверстой. Я сопровождал мистера Смита, на случай если понадобится переводчик, но вновь назначенный министр свободно говорил по-английски с легким американским акцентом, в какой-то степени оправдывающим наличие значка. (Позднее я узнал, что он служил некоторое время в американском посольстве в качестве рассыльного. Такая карьера могла бы являть редчайший пример заслуженного должностного продвижения, если б не тот промежуток, когда он был правой рукой шефа тонтон-макутов, полковника Грасиа, известного под кличкой Жирный Грасиа.)
Мистер Смит выразил сожаление, что вручает письмо, адресованное доктору Филипо.
— Бедняга Филипо! — сказал министр, и я подумал, что, может быть, нам наконец-то сообщат официальную версию причин его смерти.
— Что с ним случилось? — с восхитившей меня прямотой спросил мистер Смит.
— Этого мы, вероятно, так никогда и не узнаем. Человек он был странный, замкнутый, и должен вам признаться, профессор, отчетность у него оставляла желать лучшего. Эта история с водопроводной колонкой на улице Дезэ…
— Вы хотите сказать, что он покончил с собой? — Я недооценивал мистера Смита. Ради благого дела этот человек мог пойти и на хитрость, и сейчас он не хотел открывать свои карты раньше времени.
— Может быть, а может, стал жертвой народного гнева. У нас, у гаитян, профессор, существуют свои способы расправы с тиранами.
— Разве доктор Филипо был тираном?
— Люди, проживающие на улице Дезэ, жестоко обманулись в своих надеждах на то, что им проведут воду.
— Значит, теперь колонка будет действовать? — спросил я.
— Это одна из моих первоочередных задач. — Он повел рукой, показывая назад, на ящики картотеки. — Но, как видите, забот у меня много.
Я заметил, что железные ручки у многих его «забот» покрылись ржавчиной, простояв здесь не один дождливый сезон; с «заботами», видимо, не так быстро кончали.
Мистер Смит снова сделал искусный выпад:
— Следовательно, доктор Филипо пропал?
— Да, как говорилось в ваших военных сводках: «Пропал без вести, считать убитым».
— Но я был на его похоронах, — сказал мистер Смит.
— Где?
— На его похоронах.
Я следил за министром. Он и виду не подал. Он гавкнул, что, видимо, сходило у него за смех (как французский бульдог, подумал я), и сказал:
— Похорон не было.
— Похороны не состоялись — они были прерваны.
— Вы не можете себе представить, профессор, какую беспардонную пропаганду ведут против нас наши противники.
— Я не профессор, и гроб видел собственными глазами.
— В гробу были навалены камни, профессор… прошу извинить, мистер Смит.
— Камни?
— Точнее кирпичи, вывезенные из Дювальевиля, где мы возводим прекрасный новый город. Кирпичи были краденые. Мне бы хотелось показать вам Дювальевиль как-нибудь утречком, когда у вас найдется свободное время. Это наш ответ Бразилии на ее новую столицу.
— Но там была его жена.
— Несчастная женщина! Надеюсь, она тут ни при чем, ее только использовали в качестве ширмы. Ведь у этих людей нет ничего святого. Гробовщики арестованы.
Я поставил ему два высших балла — за находчивость и за силу воображения. Мистер Смит был временно укрощен.
— Когда их будут судить? — спросил я.
— Следствие займет много времени. Заговор разветвленный.
— Значит, то, о чем говорят в народе, неправда? Будто бы труп доктора Филипо находится во дворце и работает по ночам.
— Это все водуистские бредни, мистер Браун. К счастью, наш президент очистил страну от водуизма.
— Тогда он превзошел иезуитов. Им это не удалось.
Мистер Смит нетерпеливо перебил нас. Он сделал что мог ради доктора Филипо и теперь пожелал сосредоточиться на своей миссии. Ему вовсе не хотелось раздражать министра не относящимися к делу разговорами о покойниках и водуистах. Министр слушал его с чрезвычайно любезным видом, не переставая в то же время водить карандашом по бумаге. Впрочем, это не значило, что он невнимателен, ибо, как я заметил, из-под его карандаша выходили один за другим знаки процента и крестики плюсов — минусов там, кажется, не было.
Мистер Смит начал с того, что ему требуется здание, в котором можно было бы разместить ресторан, кухню, библиотеку и лекционный зал. Участок хорошо бы иметь побольше, говорил он, в расчете на дальнейшее строительство. Когда-нибудь можно будет открыть там даже театр и кино; его организация готова хоть сейчас присылать научные фильмы, и он надеется, что недалеко то время, когда возникнет школа вегетарианской драматургии, — разумеется, при наличии сценической площадки.
— А пока что, — добавил он, — мы всегда можем черпать из произведений Бернарда Шоу {51}.
— Грандиозный проект, — сказал министр.
Мистер Смит жил на Гаити уже неделю. Он видел, как похитили гроб с телом доктора Филипо; я возил его в самые страшные кварталы трущобного района. В то утро он, не слушая моих уговоров, отправился на почтамт за марками. Я на минутку потерял его в толпе, а разыскав, увидел, что ему не удалось и близко подойти к guichet [33]. Его взяли в кольцо двое одноруких и трое одноногих нищих. Двое пытались всучить ему грязные, затрепанные конверты с уже недействительными гаитянскими марками, остальные попрошайничали в открытую. Один, совсем безногий, протиснулся ему между колен и расшнуровал ботинки, вознамерившись почистить их. Другие нищие, видя собравшуюся толпу, лезли в нее напролом. Молодой человек с дырой на месте носа нагнул голову и таранил себе путь к приманке, составлявшей центр этой толпы. Безрукий совал вверх розовые лоснящиеся культи, выставляя иностранцу напоказ свое убожество. Это была самая обычная сцена в здании почтамта, только что иностранцы попадались там теперь не так уж часто. Мне пришлось силой пробиваться к нему, и раз мой кулак уткнулся в какой-то тугой обрубок, в нечто неживое и твердое, как резина. Я оттолкнул его и почувствовал отвращение к самому себе за то, что как бы отринул страдание человеческое. У меня даже мелькнула мысль: а что бы сказали на это отцы наставники из коллежа Приснодевы? Вот как глубоко сидят в нас уроки и мифы, которыми нас кормят в детстве. Мне понадобилось не меньше пяти минут, чтобы вызволить мистера Смита, но шнурки его пропали. Пришлось купить новые у Гамита, прежде чем являться к министру социального благосостояния.
Мистер Смит говорил:
— Извлекать прибыль из нашего вегетарианского центра никто, конечно, не собирается, но, по моим расчетам, мы сможем взять на службу библиотекаря, секретаря, бухгалтера, повара, нескольких официантов — а впоследствии и билетерш в кино. Человек двадцать получат заработок. Фильмы будем показывать научные, и бесплатно. Что касается спектаклей — ну, не стоит заглядывать слишком далеко. Все вегетарианские продукты будут поставляться по себестоимости, а литература для библиотеки и вовсе даром.
Я слушал и диву давался. Мечта пребывала незыблемой. Действительность и краешком его не коснулась. Даже сцена в почтамте не замутила ему взора. Гаитянам, освободившимся от кислот, нищеты и взрывов страстей, скоро предстояло в полной безмятежности вкушать ореховые котлетки.
— Вот, вероятно, где можно найти прекрасное место для нашего центра, — сказал мистер Смит, — в вашем новом городе, в Дювальевиле. Я не противник современной архитектуры — отнюдь нет. Новые идеи требуют новых форм, а я как раз с новой идеей и приехал в вашу республику.
— Что ж, это можно устроить, — сказал министр. — Там есть свободные участки. — На бумаге появлялся крестик за крестиком — целая строчка, и все знаки плюс. — Фонды у вас, вероятно, немалые.
— Я полагал, что совместно с вашим правительством…
— Вы, конечно, понимаете, мистер Смит, у нас государство не социалистическое. Мы за свободное предпринимательство. На строительный подряд надо будет назначить торги.
— Что ж, это правильно.
— Кому предоставить подряд, решит правительство. Дело не только в экономии средств. Нам важно не нарушать планировки Дювальевиля. И конечно, все внимание надо обратить на вопросы санитарии и гигиены. В силу этого я считаю, что ваш проект должен рассматриваться прежде всего в министерстве социального благосостояния.
— Прекрасно, — сказал мистер Смит. — Следовательно, я буду иметь дело с вами.
— В дальнейшем мы, конечно, поставим его на обсуждение в государственном казначействе. И в таможенном управлении. Поскольку таможня ведает вопросами импорта.
— Не будут же здесь облагать пошлиной продовольственные товары.
— Фильмы…
— Научные фильмы?
— Вот что: давайте потом все это обсудим. Сначала надо решить относительно участка. И договориться о цене.
— -А вы не думаете, что правительство может выразить желание предоставить нам участок безвозмездно? Поскольку строительные работы будут производиться за наш счет. Земля здесь как будто не в такой уж большой цене.
— Земля принадлежит народу, а не правительству, мистер Смит, — с мягкой укоризной проговорил министр. — Тем не менее, как вы сами убедитесь, для современного Гаити невозможного не существует. Если бы со мной проконсультировались, я бы высказал такое мнение: взнос за участок должен равняться стоимости строительства.
— Но это абсурд, — сказал мистер Смит. — Одно к другому не имеет никакого отношения.
— Конечно, с возвратом этой суммы после окончания работ.
— Другими словами, участок пойдет бесплатно?
— Совершенно бесплатно.
— Тогда я не вижу смысла в предварительном взносе.
— Это делается в интересах рабочих, мистер Смит. Ведь так уже бывало: иностранцы начинают строительство какого-нибудь объекта, а потом вдруг — стоп, и в день получки рабочему выдают пустой конверт. Для бедной семьи это трагедия. А у нас на Гаити еще много бедных семей.
— А банковское поручительство?
— Наличными вернее, мистер Смит. Гурд вот уже полвека сохраняет стабильность, но нам требуются доллары.
— Придется мне запросить наш комитет. Я не уверен, что…
— Запрашивайте, мистер Смит, запрашивайте и напишите им, что наше правительство всячески идет навстречу прогрессивным начинаниям. — Он встал из-за стола, давая понять, что беседа окончена, и его широкая, зубастая улыбка излучала веру в плодотворность этой беседы для обеих сторон. Он даже обнял мистера Смита за плечи, показывая тем самым, что великое дело прогресса — их общее дело.
— А как же участок?
— Выбирайте, мистер Смит, там есть что выбрать. Хотите около собора? Или ближе к коллежу? Или к театру? Любой участок, мистер Смит, лишь бы только ваше здание не нарушило прелести Дювальевиля. Какой прекрасный город! Вот увидите. Я сам его вам покажу. Завтра у меня очень занятой день. Делегации — одна за другой. А как же иначе в демократической стране? Но в четверг…
В машине мистер Смит сказал:
— По-моему, он заинтересовался, явно заинтересовался.
— Да, но со взносом спешить все-таки не стоит.
— Он подлежит возврату.
— Только по окончании строительства.
— А что это за история с кирпичами? Как по-вашему, есть тут доля истины?
— Нет.
— В конце концов, — сказал мистер Смит, — мы же не видели тела доктора Филипо. Никогда не надо спешить с выводами.
После того как я побывал в посольстве, несколько дней от Марты не приходило никаких известий, и это уже начинало беспокоить меня. Я вновь и вновь перебирал в уме то, что произошло между нами, проверяя, не были ли сказаны какие-нибудь бесповоротные слова, но ничего такого не припомнил. Когда наконец от нее пришла коротенькая, неласковая записка, она и успокоила и рассердила меня: Анхел поправляется, болей нет, если я хочу, можно встретиться у статуи. Я приехал на свидание и понял, что все осталось по-прежнему.
Но даже и в этой неизменности, и в ее ласке я отыскал причину для обиды. Ну конечно! Ей угодно заниматься любовью только по собственному усмотрению… Я сказал:
— Нельзя все-таки жить в машине.
Она ответила:
— Я сама об этом думаю. Мы загубим себя, если будем и дальше вот так, тайком. Поедем в «Трианон» — только бы на твоих гостей не налететь.
— Смиты улягутся спать к тому времени.
— Пожалуй, надо взять обе машины, на случай если… Я могу сказать, что приехала по просьбе мужа. С приглашением. Или что-нибудь в этом роде. Ты поезжай вперед. Даю тебе пять минут форы.
Я ждал, что вечер у нас пройдет в пререканиях, и вдруг дверь, которую мне до сих пор не удавалось отворить, сама собой распахнулась настежь. Я ступил за порог и ничего, кроме разочарования, там не нашел. Напрашивалась мысль: она сообразительнее меня. Опытна в этих делах.
Подъехав к отелю, я удивился: Смиты все еще бодрствовали. Я услышал звон ложечек, звяканье консервных банок и время от времени легким пунктиром — мягкие звуки голосов. Смиты заняли веранду для вечернего вкушения пивных дрожжей и дрожжелина. У меня иной раз мелькала мысль: любопытно, о чем они говорят, когда остаются наедине? Воскрешают в памяти минувшие битвы? Я вылез из машины и, прежде чем подняться на веранду, постоял несколько минут, прислушиваясь. До меня донесся голос мистера Смита:
— Ты уже две ложки положила, голубчик.
— Да нет! Быть того не может.
— А ты попробуй, тогда сама убедишься.
Наступило молчание, и я понял, что он был прав.
— Я часто думаю, — сказал мистер Смит, — что сталось с тем беднягой, который спал в бассейне. В первый наш вечер здесь. Помнишь, голубчик?
— Еще бы не помнить. И напрасно я тогда не сошла вниз, — сказала миссис Смит. — На следующий день я спросила о нем Жозефа, но, по-моему, он мне наврал.
— Не наврал, голубчик. Просто не понял.
Я поднялся по ступенькам, и Смиты поздоровались со мной.
— Вы еще не спите? — довольно глупо спросил я.
— Мистер Смит засиделся за письмами.
Я соображал, как бы мне спровадить их с веранды до приезда Марты. Я сказал:
— Вам надо лечь пораньше. Завтра министр повезет нас в Дювальевиль. Выедем с самого утра.
— Ничего, — сказал мистер Смит. — Моя жена останется дома. Я не хочу, чтобы она тряслась по здешним дорогам в такую жару.
— Если ты способен это вытерпеть, я тоже готова.
— Мне надо, голубчик. А тебе нет необходимости. Лучше подзаймись по учебнику Гюго.
— Но вам тоже не мешает выспаться, — сказал я.
— Я сплю мало, мистер Браун. Помнишь, голубчик, нашу вторую ночь в Нэшвилле?
Как часто они возвращались к этому Нэшвиллу в своих общих воспоминаниях! Может, потому, что там разыгралась самая славная их битва.
— А знаете, кого я видел сегодня в городе? — спросил меня мистер Смит.
— Да?
— Мистера Джонса. Он выходил из дворца с каким-то очень толстым человеком в военной форме. Охрана взяла «на караул». Я, конечно, не думаю, что такой почет оказали именно мистеру Джонсу.
— Его дела как будто неплохи, — сказал я. — Из тюрьмы да прямо во дворец. Это, пожалуй, почище, чем из бревенчатой хижины в Белый дом.
— У меня всегда было такое чувство, что мистер Джонс личность незаурядная. Я буду рад, если он преуспеет здесь.
— Лишь бы не за чей-то счет.
Даже намека на критику оказалось достаточно, чтобы выражение лица у мистера Смита стало замкнутое (он начал нервно помешивать ложечкой свой дрожжелин), и я чуть не поддался искушению рассказать ему о телеграмме, полученной капитаном «Медеи». Не следует ли все-таки считать недостатком в человеке страстную веру в непогрешимость всего сущего?
Меня выручил шум подъехавшей машины, и спустя минуту на веранде появилась Марта.
— A-а! Прелестная миссис Пинеда! — с облегчением воскликнул мистер Смит. Он встал и засуетился, приглашая ее к столу.
Марта бросила на меня отчаянный взгляд и сказала:
— Уже поздно. Я не могу задерживаться. Муж просил меня передать… — Она вынула из сумочки конверт и сунула его мне в руку.
— Выпейте хотя бы виски, пока вы здесь, — сказал я.
— Нет, нет. Я правда спешу домой.
Миссис Смит проговорила несколько сухо, но, может, это мне только показалось:
— Не уезжайте, миссис Пинеда, если это из-за нас. Мы уходим спать. Пойдем, голубчик.
— Нет, мне все равно пора. Ведь у меня сын болен свинкой. — Она слишком много объясняла.
— Свинкой? — повторила миссис Смит. — Как это грустно, миссис Пинеда! Тогда понятно, почему вы так торопитесь домой.
— Я провожу вас до машины, — сказал я и увел ее. Мы доехали до поворота на шоссе и там остановились.
— Что-нибудь не так? — спросила Марта.
— Вряд ли стоило давать мне конверт, адресованный тебе моим почерком.
— Я растерялась. У меня в сумке другого не было. Она не видела.
— Она все видит! Не то что ее муж.
— Ну, прости. Как же теперь быть?
— Подождем, пока они улягутся.
— А потом, крадучись, мимо их номера, и вдруг дверь откроется, и миссис Смит…
— Они на другом этаже.
— Тогда наверняка столкнемся с ней на лестнице. Нет, не могу.
— Еще одна встреча испорчена, — сказал я.
— Милый, в тот вечер, когда ты вернулся… там, около бассейна… мне так хотелось…
— Они все в том же номере Джона Барримора, окнами на бассейн.
— Можно спрятаться под деревьями. И фонари уже не горят. Совсем темно. В темноте даже миссис Смит ничего не увидит.
Трудно было бы объяснить ей, почему я чувствовал внутреннее сопротивление, и, чтобы хоть как-то оправдаться, я сказал:
— Москиты…
— Ну и черт с ними, с москитами.
В последнюю нашу встречу мы поссорились, потому что она отказывала мне. Теперь настала моя очередь. Я подумал со злобой: ее дом осквернять нельзя, а разве мой не так же свят? И тут же спохватился: а что его освящает — труп, лежавший в бассейне?
Мы вылезли из машины и, стараясь ступать как можно тише, пошли к бассейну. В номере Барримора горел свет, по москитной сетке скользнула тень кого-то из Смитов. Мы легли в неглубокую ложбинку под пальмами, точно покойники, погребенные в общей могиле, и мне вспомнилась еще одна смерть — Марсель, висящий на люстре. Нам с ней не придет в голову умирать из-за любви. Мы погорюем и расстанемся, и найдем себе новую. Наше место в мире комедии, а не трагедии. Между деревьями летали светлячки, и в их мерцании то и дело возникал мир, в котором ролей для нас не нашлось. Мы — не цветные, все мы были слишком далеко от дома. Я лежал так же неподвижно, как мосье министр.
— Что с тобой, милый? Ты сердишься?
— Нет.
Она робко проговорила:
— Ты не хочешь меня.
— Не здесь. Не сейчас.
— Я тебя в тот раз рассердила. Мне хотелось загладить свою вину.
Я сказал:
— Я никогда тебе не говорил, что случилось в тот вечер. Почему я отослал тебя с Жозефом.
— Мне показалось, ты оберегаешь меня от Смитов.
— В бассейне лежал мертвый доктор Филипо. Вон там — видишь, куда светит луна…
— Его убили?
— Он сам перерезал себе горло. Чтобы спастись от тонтон-макутов.
Она чуть отстранилась от меня:
— Понимаю. О, боже! Что здесь делается! Какой ужас! Точно в кошмаре.
— В этой стране только кошмары и реальны. Реальнее мистера Смита с его вегетарианским центром. Реальнее нас с тобой.
Мы тихо лежали бок о бок в нашей могиле, и я любил ее так, как никогда и нигде не любил — ни в «пежо», ни в комнате над магазином Гамита. Объятия не давали нам такой близости, какую дали слова. Она сказала:
— Я завидую тебе и Луису. Вы во что-то верите. Можете как-то объяснить.
— Объяснить? Ты думаешь, что я все еще верю?
Она сказала:
— Мой отец тоже верил. — Она впервые упомянула о нем при мне.
— Во что? — спросил я.
— В бога реформации, — сказала она. — Он был лютеранин. Набожный лютеранин.
— Его счастье, что он мог верить во что-то.
— А в Германии люди тоже перерезали себе горло, спасаясь от его суда.
— Что ж, в подобной ситуации ничего исключительного нет. Такова жизнь человеческая. Жестокость — как прожектор, его луч перебегает с места на место, шарит. Иногда нам удается ненадолго спастись. Вот сейчас мы с тобой прячемся под пальмами.
— Вместо того, чтобы делать что-то?
— Да. Вместо того, чтобы что-то делать.
Она сказала:
— Уж лучше быть как мой отец.
— Нет.
— Ты про него знаешь?
— Твой муж мне рассказывал.
— Он, по крайней мере, не был дипломатом.
— Или содержателем отеля, который зависит от туристов?
— В этом нет ничего плохого.
— Капиталист, ожидающий, когда к нему опять потекут доллары.
— Ты говоришь как коммунист.
— Мне иногда хотелось бы стать коммунистом.
— Но вы оба католики — и ты и Луис…
— Да, мы с ним прошли иезуитскую выучку, — сказал я. — Они учили нас мыслить логически, так что нам, по крайней мере, не трудно дать себе отчет, какую роль мы сейчас играем.
— Сейчас?
Мы долго лежали там, обнявшись. И теперь мне кажется, что счастливее этих минут у нас не было. Мы с ней впервые дали друг другу нечто большее, чем ласки.
На следующий день мы поехали в Дювальевиль — мистер Смит, и я, и министр с тонтон-макутом за рулем; тонтону вменялось в обязанность то ли охранять нас, то ли следить за нами, а может, просто облегчить нам проезд через заставы, потому что шоссе вело на север и по нему, как надеялось большинство жителей Порт-о-Пренса, в один прекрасный день из Санто-Доминго должны были двинуться долгожданные танки. Я усомнился, много ли проку будет тогда от таких вот задрипанных караульных.
Сотни женщин стекались в столицу на рынок, они ехали, сидя бочком на своих bourriques [34], смотрели на поля по обе стороны шоссе и не обращали на нас ни малейшего внимания: мы не существовали в их мире. Мимо проносились автобусы с красными, желтыми, синими полосами по кузову. В стране могло не хватать продовольствия, зато краски, краски пылали всюду. На горных склонах всегда лежали густо-голубые тени, море было переливчато-зеленое. Зеленый цвет, во всех его оттенках, всюду кидался в глаза: исполосованная черным, ядовитая, бутылочная зелень сизаля, бледно-зеленая листва бананов, начинающая желтеть с кончиков — в тон песку на отмелях гладкого зеленоватого моря. Краски буйствовали на этой земле. Большая американская машина, обогнавшая нашу со скоростью, рискованной на такой плохой дороге, засыпала нас пылью, и только пыль была здесь бесцветная. Министр вынул из кармана пунцовый носовой платок и протер глаза.
— Salauds! [35] — крикнул он.
Мистер Смит нагнулся к самому моему уху и прошептал:
— Вы не видели, кто проехал?
— Нет.
— По-моему, там сидел мистер Джонс. Может, и я ошибаюсь. Они так быстро промчались.
— Вряд ли это был он, — сказал я.
На плоской, голой низине между горами и морем мы увидели несколько белых однокомнатных домиков, бетонированную спортивную площадку и огромных размеров арену для петушиных боев, казавшуюся среди этих коробочек чуть ли не Колизеем. Все здесь утопало в пыли, и когда мы вылезли из машины, пыльный смерч закрутился вокруг нас на ветру, предвещающем грозовой ливень. К вечеру эта пылища превратится в грязь. Глядя на такое засилие бетона, я подумал: откуда же взялись те мифические кирпичи, которыми будто бы набили гроб доктора Филипо?
— Это греческий амфитеатр? — с интересом спросил мистер Смит.
— Нет. Здесь убивают петухов.
Губы у него дернулись, но он преодолел чувство боли. Если чувствуешь боль, значит, в какой-то мере критикуешь. Он сказал:
— А тут не многолюдно.
Министр социального благосостояния проговорил с гордостью:
— Вот на этом самом месте жили несколько сот человек. Ютились в убогих глинобитных хижинах. Их пришлось снести. Операция была не из легких.
— Куда же эти люди теперь девались?
— Наверно, перебрались в Порт-о-Пренс. А кто ушел в горы. К родственникам.
— Но когда строительство закончится, они вернутся сюда?
— Ну что вы! Мы поселим здесь чистую публику.
Подальше, за ареной, стояли четыре дома с наклонными плоскостями по бокам, точно бабочки с поникшими крылышками; они напоминали здания новой бразильской столицы, если смотреть на них в телескоп с обратной стороны.
— А там кто будет жить? — спросил мистер Смит.
— Это для туристов.
— Для туристов? — удивился мистер Смит.
Отсюда даже моря не было видно: ничего — кроме огромной арены, бетонированной площадки, пыли, дороги и каменистого горного склона. Около одной из белых коробочек сидел на жестком стуле седовласый негр, а вывеска у него над головой сообщала, что он мировой судья. Этот негр — единственное живое существо у нас на виду — был, вероятно, человек со связями, если так скоро получил назначение сюда. Никаких работ здесь не производилось, хотя на бетонированной площадке стоял бульдозер без одного колеса.
— Да. Для тех, кто будет приезжать к нам осматривать Дювальевиль. — Министр подвел нас к одному из домов; этот дом ничем не отличался от других таких же коробочек, если не считать бессмысленных плоскостей по бокам, которые, надо полагать, рухнут в период дождей. — Ну вот, скажем, это здание — весь блок построен по проекту нашего самого талантливого архитектора, — оно вполне бы подошло под ваш центр. И не придется начинать на голом месте.
— Мне хотелось бы что-нибудь побольше.
— В таком случае возьмите весь этот блок.
— Куда же тогда денутся ваши туристы? — спросил я.
— А мы еще построим, вон там, подальше, — ответил министр, показывая на другой конец этой высохшей неприглядной низины.
— Уж очень тут далеко от всего, — мягко проговорил мистер Смит.
— Мы расселим здесь пять тысяч человек. И это только начало.
— Где же они будут работать?
— Перебазируем сюда промышленные предприятия, к ним поближе. Наше правительство придает большое значение децентрализации.
— А где будет собор?
— Вот там, за бульдозером.
Из-за угла огромной арены для петушиных боев вынырнуло еще одно человеческое существо. Оказывается, мировой судья был не единственным обитателем здешних мест. Новый город успел обзавестись и собственным нищим. Он, вероятно, спал где-нибудь на солнцепеке и проснулся от звука наших голосов. Может быть, решил, что мечта архитектора сбылась и в Дювальевиль и вправду понаехали туристы. У него были очень длинные руки, а ног не было, и он, хоть и незаметно, а все-таки приближался к нам, точно лошадь-качалка. Но вот его взгляд упал на нашего шофера, на темные очки и револьвер, и он остановился. Раскачивание сменилось монотонным бормотаньем, он сунул руку за пазуху полуистлевшей рубашки, вынул маленькую деревянную статуэтку и протянул ее нам.
Я сказал:
— Нищие у вас уже есть.
— Это не нищий, — пояснил министр, — а художник.
Он сказал что-то шоферу, тот подошел к нищему и взял у него статуэтку. Это была полуобнаженная женская фигурка, не отличимая от десятков точно таких же, что стоят в сирийских лавках в напрасном теперь ожидании легковерных покупателей-туристов.
— Разрешите сделать вам подарок, — сказал министр и вручил статуэтку растерявшемуся мистеру Смиту. — Образец гаитянского искусства.
— Надо заплатить этому человеку, — сказал мистер Смит.
— Нет, зачем? О нем заботится государство. — Министр повел нас назад к машине и взял мистера Смита под локоть, помогая ему шагать по колдобинам. Нищий стал раскачиваться всем корпусом, бормоча что-то, полное горя и отчаяния. Слов я не разобрал: по-моему, у него была волчья пасть.
— Что он говорит? — спросил мистер Смит.
Министр оставил его вопрос без ответа.
— Со временем, — сказал он, — здесь будет учрежден подлинный центр искусства, где художники смогут жить и отдыхать и черпать вдохновение в природе. Гаитянское искусство славится во всем мире. Многие американцы пополняют свои собрания картинами наших живописцев. Они выставлены и в нью-йоркском Музее современного искусства.
Мистер Смит сказал:
— Я все-таки не послушаюсь вас. Я заплачу этому человеку.
Он стряхнул с себя охранительную длань министра социального благосостояния и кинулся назад. Он вынул из кармана пачку долларовых бумажек и протянул их нищему. Калека в страхе уставился на него, не веря своим глазам. Наш шофер ринулся к ним, но я загородил ему дорогу. Нагнувшись, мистер Смит вложил деньги калеке в руки. Раскачиваясь с неимоверным усилием, тот заспешил назад к арене: наверно, к вырытой где-нибудь яме, куда можно было спрятать деньги… Лицо шофера перекосила гримаса ярости и возмущения, точно его ограбили. По-моему, он хотел выхватить револьвер из кобуры (рука потянулась к поясу) и прикончить на месте хотя бы одного художника, но мистер Смит повернул назад и очутился как раз на линии огня.
— Выгодно продал, — с довольной улыбкой сказал он.
Мировой судья, поднявшись со стула, наблюдал за этой торговой сделкой от своего домика позади спортивной площадки — роста он оказался громадного. Он заслонил глаза ладонью от слепящего солнца, чтобы ничего не упустить. Мы расселись в машине по местам. Наступило молчание. Потом министр сказал:
— А теперь куда вы хотите поехать?
— Домой, — коротко ответил мистер Смит.
— Может, показать вам место, которое мы выбрали для коллежа?
— Нет, я достаточно всего видел, — сказал мистер Смит. — Если вы не возражаете, я поеду домой.
Я оглянулся. Длинноногий мировой судья размашистыми прыжками мчался через спортивную площадку, а калека что есть сил одолевал расстояние, которое отделяло его от арены; он напомнил мне краба, улепетывающего к своей норке в песке. До арены оставалось каких-нибудь двадцать ярдов, но где ему было! Когда минутой позже я оглянулся еще раз, туча пыли, поднятая нашей машиной, скрыла от меня Дювальевиль. Я ничего не сказал мистеру Смиту, так как он улыбался счастливой улыбкой, радуясь совершенному благодеянию; он, вероятно, уже предвкушал, как будет рассказывать миссис Смит об этом случае и как этот случай даст ей возможность порадоваться вместе с ним.
Когда мы проехали несколько миль, министр сказал:
— Туристский блок находится, конечно, в ведении министра общественных работ, и с министром по туризму тоже надо будет согласовать, но он мой личный друг. Если б вы пожелали договориться обо всем этом со мной, я бы сам позаботился, чтобы они оба тоже остались довольны.
— Довольны? — переспросил мистер Смит. Он был не так уж наивен, и хотя нищие в почтамте не произвели на него впечатления, Дювальевиль, как мне кажется, открыл ему глаза на многое.
— Я хочу сказать, — министр взял коробку сигар, лежавшую позади, — что вам вряд ли захочется принимать участие в нескончаемых переговорах по этому вопросу. А ваши соображения я мог бы сам изложить моим коллегам. Возьмите парочку сигар, профессор.
— Благодарю вас. Я не курю. — Шофер был курящий. Увидев в зеркальце, что происходит сзади, он откинулся на спинку сиденья и извлек из коробки две сигары. Одну закурил, а другую сунул в карман рубашки.
— Мои соображения? — сказал мистер Смит. — Если хотите их знать — извольте, вот они. По-моему, ваш Дювальевиль не совсем то, что понимаешь под словами «центр прогресса». Уж очень он у вас на отшибе.
— Вы предпочли бы строиться в самой столице?
— Мне придется пересмотреть свой проект, — ответил мистер Смит, и это было сказано с такой бесповоротной решимостью, что даже министр не нашел, чем нарушить наступившее неловкое молчание.
И все-таки мистер Смит не хотел сдаваться. Может быть, когда он вместе с женой переживал заново события того дня, помощь, оказанная калеке, снова утвердила в нем надежду — надежду на то, что ему удастся что-то сделать для рода человеческого. А может быть, это миссис Смит укрепила в нем веру, поборов его сомнения (задатков истинного борца в ней было больше, чем в нем). Он уже начал пересматривать свои суровые оценки, когда мы подъезжали к «Трианону», просидев в машине час с лишним в мрачном молчании. Ему не давала покоя мысль, что его можно упрекнуть в несправедливости. Он простился с министром социального благосостояния со сдержанной учтивостью и поблагодарил его за «очень интересную экскурсию», но, поднимаясь на веранду, вдруг задержал шаги и повернулся ко мне:
— Помните, как он выразился? «Они будут довольны». Я, вероятно, неправильно истолковал эти слова. Он меня возмутил, но ведь английский для него не родной язык. Он, видимо, вовсе не то имел в виду…
— То самое, можете не сомневаться, только получилось это у него уж очень откровенно.
— Должен вам сказать, что Дювальевиль произвел на меня не очень благоприятное впечатление, но даже Бразилиа и то не совсем… а ведь у них и техника и специалисты… Такие стремления сами по себе похвальны, даже если их не удается осуществить.
— По-моему, здесь еще не совсем созрели для вегетарианства.
— Мне тоже это приходило в голову, но, может быть…
— Может быть, сначала надо иметь побольше денег, чтобы как следует наесться мяса?
Он метнул на меня укоризненный взгляд и сказал:
— Поговорю обо всем с женой.
И удалился, оставив меня одного, по крайней мере так я думал, пока не вошел в контору и не увидел там британского поверенного в делах. Жозеф уже успел угостить его своим ромовым пуншем.
— Какой чудесный оттенок! — сказал поверенный, подняв бокал на свет.
— Это от гренадина.
— Я уезжаю в отпуск, — сказал он. — На будущей неделе. Пришел пожелать вам всех благ.
— Вы не пожалеете, что уехали.
— Да нет, тут интересно, — сказал он. — Интересно. Есть места и похуже.
— Может быть, в Конго? Но там люди скорее умирают.
— Как бы то ни было, — сказал поверенный, — а я рад, что, уезжая, не оставлю здесь своего соотечественника в тюрьме. Вмешательство мистера Смита принесло свои плоды.
— Его ли это заслуга? Мне кажется, что Джонс и сам вышел бы оттуда под всеми парусами.
— Интересно бы узнать, каким ветром дует в эти паруса. Не стану скрывать от вас, что меня запрашивали…
— Как и мистер Смит, он приехал сюда с рекомендательным письмом, и я подозреваю, что оно тоже было адресовано не тому, кому следует. Письмо, наверно, изъяли в аэропорту, а его самого тут же упекли. У меня сильные подозрения, не был ли адресатом кто-нибудь из военных чинов.
— Он явился ко мне третьего дня вечером, — сказал поверенный. — Я его совсем не ждал. Время было позднее. Я уже собирался спать.
— Я с ним не виделся с того самого вечера, как его выпустили. По-моему, его дружок, капитан Конкассер, считает меня не совсем благонадежной личностью. Ведь я присутствовал при том, как он не дал похоронить Филипо.
— У меня создалось впечатление, что у Джонса какие-то деловые связи с правительством.
— Где он поселился?
— Ему дали номер в «Креольской вилле». Вы знаете, что этот отель конфисковали? После отъезда американцев там поместили польскую миссию. Единственные гости, которые здесь были за последнее время. Но поляки тоже очень быстро уехали. У Джонса машина с шофером. Правда, шофер, судя по всему, исполняет также обязанности конвоира. Он тонтон-макут. Вы не знаете, какие у Джонса могут быть дела с правительством?
— Понятия не имею. Но пусть держит ухо востро. Когда садишься за стол с Бароном, надо запастись ложкой подлиннее.
— Я ему примерно то же самое и говорил. Но, по-моему, он многое понимает — это человек не глупый. Вы знали, что он был в Леопольдвиле?
— Да. Слышал как-то от него самого.
— Это выяснилось случайно. Он был там во времена Лумумбы {52}. Я запрашивал Лондон. По-видимому, из Леопольдвиля ему предложил уехать наш консул. Впрочем, это еще ничего не значит — из Конго многим предлагали выехать. Консул выдал ему билет до Лондона, а он сошел в Брюсселе. Но это, конечно, тоже не преступление… По-моему, ко мне он явился затем, чтобы выяснить, вправе ли британское посольство давать политическое убежище. На случай каких-нибудь осложнений. Мне пришлось ответить отрицательно. Нет у меня такого права.
— Значит, ему что-то грозит?
— Да нет. Он, так сказать, обозревает окрестности. Как Робинзон Крузо, забравшийся на самое высокое дерево. Но его Пятница не вызывает у меня симпатий {53}.
— О ком это вы?
— О его шофере. Жирный, как Грасиа, и полон рот золотых зубов. Он, наверное, коллекционирует золотые зубы. А возможностей к тому у него, надо думать, много. Я бы посоветовал вашему другу Мажио снять золотую коронку с резца и держать ее в сейфе. Золотой зуб всегда приковывает к себе алчные взгляды. — Он допил свой ром.
В тот день ко мне повадились гости. Я надел купальные трусики и только успел нырнуть в бассейн, как передо мной возник еще один посетитель. Прежде чем войти в воду, мне пришлось побороть в себе неприятное чувство, и это неприятное чувство вернулось, когда я увидел молодого Филипо, который смотрел на меня, стоя у глубокого сектора, как раз над тем местом, где его родной дядя истек кровью. Я не услышал его шагов, потому что плавал под водой. Я вздрогнул, когда сквозь воду до меня донесся чей-то голос:
— Мосье Браун!
— Филипо? А я и не знал, что вы здесь.
— Я послушался вашего совета, мосье Браун, — был у Джонса.
Я совершенно забыл о том разговоре.
— Зачем?
— Как же вы не помните? «Брен».
Возможно, он заслуживал более серьезного отношения к себе. Я принял тогда этот «брен» за новый символ в его поэтическом словаре, подобно пилону из моих юношеских стихов. Ведь поэты никогда не переходят от слов к делу.
— Он живет в «Креольской вилле» вместе с капитаном Конкассером. Вчера вечером я выждал, когда Конкассер уйдет, но шофер Джонса так и остался сидеть внизу у лестницы. Тот самый — с золотыми зубами. Который искалечил Жозефа.
— Вот как! А откуда вы знаете, что это именно он?
— Берем на заметку. У нас есть такие, кто ведет счет. Список уже довольно длинный. К стыду своему, должен сказать, что мой дядя тоже туда попал. Из-за водокачки на улице Дезэ.
— Думаю, что в этом не его одного надо винить.
— Я тоже так думаю. Теперь я настоял, чтобы его имя занесли в другой список. В список жертв.
— Надеюсь, эти ваши списки хранятся в верном месте?
— Во всяком случае, копии их переправлены через границу.
— Как же вам удалось проникнуть к Джонсу?
— Я влез в кухню через окно и оттуда, по черной лестнице, поднялся наверх. Постучал в дверь, сказал, что с поручением от капитана Конкассера. Джонс лежал в постели.
— Вы его, наверно, испугали.
— Мосье Браун, вам известно, что эти двое затевают?
— Нет. А вам?
— Я не уверен. Догадываюсь, но не уверен, правильно ли.
— О чем же вы с ним говорили?
— Я попросил его помочь нам. Сказал, что вооруженными рейдами Доктора не свалишь. Повстанцы убьют несколько тонтон-макутов и сами погибнут. У них нет военной подготовки. У них нет пулеметов Брена. Я рассказал ему, что одному отряду из семи человек удалось занять казарму, потому что у них были автоматы. А он спросил: «Зачем вы мне об этом рассказываете? Вы, может, провокатор?» Я сказал: «Нет». Я сказал, что если б мы не вели себя так тихонько все эти годы, Папа Док не обосновался бы во дворце. Тогда Джонс заявил: «А я был у президента».
— Джонс был у президента? — не веря своим ушам, переспросил я.
— Так он мне сказал, и я ему верю. Он что-то затевает вместе с капитаном Конкассером. Он сказал, что Папа Док интересуется оружием и обучением войск не меньше, чем я. Армия-то у них развалилась, — сказал он. — Правда, и толку от нее было мало. А то оружие, которое досталось им от американцев, покрывается ржавчиной, потому что они не умеют содержать его в порядке. Словом, зря вы ко мне обращаетесь. Разве только ваши условия выгоднее тех, которые предлагал президент.
— А какие условия, не уточнил?
— Я заглянул в бумаги у него на столе, похоже, чертежи какого-то здания, но он сказал: «Не трогайте. Это важные документы». Потом предложил мне выпить, — дескать, я против вас лично ничего не имею. И добавил: «Надо же человеку зарабатывать на жизнь, уж кто как умеет. А вы что делаете?» Я ответил: «Раньше писал стихи. Теперь мне нужен «брен». И военная подготовка, военная подготовка тоже нужна». Он спросил: «А много вас таких?» И я ответил, что дело не в количестве. Если бы у тех семерых да было бы семь пулеметов Брена…
Я сказал:
— Не ждите от «брена» чудес, Филипо. Ленту в нем иной раз заедает. Да и серебряная пуля тоже может не попасть в цель. Вы возвращаетесь вспять, к водуизму, Филипо.
— А что же? Может быть, дагомейские боги как раз то, что нам теперь нужно.
— Вы католик. Вы верите в разум.
— Водуисты тоже католики, а мир, в котором мы живем, зиждется не на разумных началах. Может быть, только Огун Ферайль {54} и научит нас сражаться.
— Больше вам Джонс ничего не сказал?
— Он сказал еще: «А, ладно! Выпейте виски, старина!» Но я пить не стал. Я спустился к выходу по главной лестнице, чтобы попасться на глаза его шоферу. Нарочно — пусть видит.
— Вы рискуете — а вдруг Джонса спросят о вас?
— Поскольку «брена» у меня нет, единственное, что я могу сделать, это сеять недоверие — вот мое оружие. Если они перестанут доверять Джонсу, может, что-нибудь получится…
В его голосе послышались слезы — слезы поэта об утраченном мире или слезы ребенка, которому никто не хочет подарить пулемет Брена? Я поплыл к мелкому сектору, чтобы не видеть, как он плачет. В том мире, который утратил я, была обнаженная девушка в бассейне, а у него что? Я вспомнил вечер, когда он читал нам свои подражательные стихи — мне, Крошке Пьеру и одному молодому писателю-битнику, мнящему себя гаитянским Керуаком {55}; в нашей компании был еще пожилой художник, который днем водил грузовик, а по вечерам, держа кисть в мозолистых руках, занимался живописью в американском художественном центре, где ему давали краски и холст. У перил веранды стояла его последняя картина — коровы на лугу, но не такие, что продавались в районе Пиккадилли, и свинья с обручем на шее среди зеленых банановых листьев, притемненных грозовыми тучами, вечно клубящимися над горой. Было в этой картине нечто такое, что не давалось моему художнику-студийцу.
Дав Филипо время унять слезы, я вышел из бассейна.
— А где тот молодой человек, который написал роман «La route du Sud»? [36]
— Он теперь в Сан-Франциско, его туда всегда влекло. Ему удалось бежать после того побоища в Жакмеле.
— Мне вспомнился вечер, когда вы читали нам…
— Я не грущу о тех временах. В них было что-то ненастоящее. Туристы, танцы, человек в костюме Барона Субботы. Барон Суббота — разве это развлечение для гостей?
— Гости приезжали на Гаити с деньгами.
— А кто их видел, эти деньги? Папа Док, надо отдать ему должное, научил нас жить без денег.
— Приходите в субботу пообедать, Филипо, я познакомлю вас с туристами, единственными сейчас на Гаити.
— Нет, в субботу вечером у меня есть дела.
— Будьте, по крайней мере, осторожны. Уж лучше бы вы опять начали писать стихи.
Он сверкнул своими белыми зубами в злобной улыбке.
— Стихи о Гаити уже написаны, раз и навсегда. Вы их знаете, мосье Браун. — И он прочитал:
Quelle est cette île triste et noire? — C'est Cythere,
Nous bit-on, un pays fameux dans les chansons,
Eldorado banal be tout les vieux garçons.
Regardez, apres tout, c`est une pauvre terre [37].
Наверху отворилась дверь, и один из этих vieux garçons вышел на балкон номера «люкс» Джона Барримора. Мистер Смит снял с перил свои купальные трусики и посмотрел в сад.
— Мистер Браун, — окликнул он меня.
— Да?
— Я посоветовался с женой. Она считает, что я, возможно, поторопился с выводами. Она считает, что одних подозрений мало, чтобы судить о министре.
— Да?
— Так что мы побудем здесь и попробуем предпринять кое-что еще.
В ту субботу я пригласил к обеду доктора Мажио, решив познакомить его со Смитами — пусть Смиты знают, что не все гаитяне политики или палачи. Кроме того, я не виделся с доктором с той ночи, когда мы с ним увозили труп, и мне не хотелось, чтобы он думал, будто я избегаю его из трусости. Он приехал, и почти тут же выключили свет, и Жозеф уже зажигал керосиновые лампы. Он слишком припустил фитиль, и, когда пламя вымахнуло в стекло, тень доктора Мажио черным ковром развернулась по веранде. Мои гости поздоровались со старомодной учтивостью, и на миг можно было подумать, будто мы вернулись вспять, в девятнадцатый век, когда керосиновые лампы светили мягче электрических и наши страсти — так, по крайней мере, принято думать — тоже были спокойнее.
— Я поклонник мистера Трумэна, — сказал доктор Мажио, — в той части его деятельности, которая касается некоторых изменений во внутренней жизни вашей страны, но, прошу извинить меня, — я не буду притворяться сторонником войны в Корее. Как бы там ни было, считаю за честь познакомиться с его конкурентом.
— Конкурент я был не очень сильный, — сказал мистер Смит. — Мы с ним расходились не только по поводу войны в Корее, хотя я, разумеется, осуждаю всякие войны независимо от тех оправданий, какие находят для них политические деятели. Я выступал против него во имя вегетарианства.
— Вот не знал, — сказал доктор Мажио, — что вокруг этого вопроса велась борьба на выборах.
— Увы! Только в одном штате.
— За нас подали десять тысяч голосов, — сказала миссис Смит. — Имя моего мужа стояло в избирательном бюллетене.
Она открыла свою сумку и, пошарив среди бумажных салфеток, извлекла оттуда бюллетень. Как и все европейцы, я плохо разбирался в американской системе выборов: представлял смутно, что в предвыборной кампании участвуют двое, самое большее — трое кандидатов, и что за них голосуют повсеместно — кто за кого. Мне и в голову не приходило, что в избирательных бюллетенях большинства штатов имя самого кандидата вовсе отсутствует, а голоса отдают выборщикам, которые и будут выбирать потом главу государства. Но штат Висконсин проставил в своем бюллетене имя мистера Смита, а выше его имени был обведен жирной черной краской квадрат, и в нем эмблема — что-то вроде капустного кочана. Меня удивило количество партий, участвующих в выборах: даже социалисты раскололись на две части, а на менее важные посты своих кандидатов выставляли либералы и консерваторы. По лицу доктора Мажио было видно, что он тоже в полной растерянности. В Англии выборная система не так сложна, как в Америке, а уж гаитянская по сравнению с ними и вовсе простая. Те, кому дорога своя шкура, в дни выборов на Гаити сидели по домам даже в относительно спокойные времена предшественника Папы Дока.
Американский бюллетень переходил у нас из рук в руки, а миссис Смит следила за ним в оба глаза, точно это была стодолларовая бумажка.
— Вегетарианство очень интересное учение, — сказал доктор Мажио, — хотя я не уверен, годится ли оно для всех млекопитающих. Например, львы — вряд ли они здравствовали бы на одной зелени.
— У миссис Смит был бульдог-вегетарианец, — с гордостью проговорил мистер Смит. — Правда, его пришлось натаскивать.
— И воздействовать на него силой воли, — сказала миссис Смит, взглядом вызывая доктора Мажио на спор.
Я рассказал ему о вегетарианском центре и о нашей поездке в Дювальевиль.
— У меня был когда-то пациент из Дювальевиля, — сказал доктор Мажио. — Он работал там на строительстве арены для петушиных боев, что ли, и вдруг ему дали расчет, потому что кому-то из тонтонов понадобилось устроить на это место своего родственника. Мой пациент совершил величайшую глупость. Он попытался разжалобить тонтонов, ссылаясь на свою бедность, и они всадили ему одну пулю в живот, а вторую в бедро. Жизнь этому человеку я спас, но он остался калекой и нищенствует теперь у почтамта. На вашем месте я не стал бы строиться в Дювальевиле. Там неподходящая ambiance [38] для вегетарианства.
— Что ж, в этой стране нет законов? — вопросила миссис Смит.
— Закон здесь — тонтон-макуты, а тонтон-макуты, как вам известно, значит «оборотни».
— Что ж, у вас и религии нет? — в свою очередь спросил мистер Смит.
— Ну как же! Мы народ очень религиозный. Общегосударственное вероисповедание у нас — католическое. Архиепископ в изгнании, папский нунций не вернулся из Рима, а президент отлучен от церкви. В народе все водуисты, хотя водуизм обложили такими налогами, что он еле теплится. Когда-то президент был убежденным водуистом, но после отлучения он уже не может участвовать в ритуальных службах, для этого надо причащаться святых тайн по католическому обряду.
— Но это дикарство! — сказала миссис Смит.
— Мне ли судить об этом? Я не верю ни в христианского Бога, ни в богов Дагомеи. Водуисты верят и в Бога и в богов.
— Тогда во что же вы верите, доктор?
— Я верю в определенные экономические законы.
— Религия — опиум для народа? — поддел я его.
— Я не знаю, где об этом сказано у Маркса, — неодобрительно ответил мне доктор Мажио, — и сказано ли вообще. Но поскольку вы, как и я, католик по рождению, вам было бы приятно прочитать в «Капитале» то, что Маркс писал о реформации. Он считал, что на том историческом этапе монастыри играли положительную роль. Религия может быть превосходным терапевтическим средством против таких психических состояний, как меланхолия, отчаяние, страх. Не забывайте, что опиум применяют в медицине. Я не против опиума. И уж конечно, не против водуизма. Какое чувство одиночества охватило бы мой народ, если бы единственной силой в нашей стране был Папа Док!
— Но это же язычество! — не сдавалась миссис Смит.
— Самый правильный курс терапии для гаитян. Американская морская пехота пыталась уничтожить водуизм. Преследовали его и иезуиты. Но обрядовые церемонии совершаются, стоит только найти человека, у которого хватит денег заплатить хунгану и внести налог. Впрочем, присутствовать на них я вам не советую.
— Ее не так-то легко запугать, — сказал мистер Смит. — Видали бы вы, как она держалась в Нэшвилле.
— Я не сомневаюсь в мужестве миссис Смит, но, на взгляд вегетарианцев, некоторые обряды…
Миссис Смит спросила его строгим голосом:
— Вы коммунист, доктор Мажио?
Я сам не раз собирался задать ему этот вопрос, и теперь мне было интересно, как он на него ответит.
— Я верю в будущее коммунизма, миссис Смит.
— Я спрашиваю, коммунист ли вы?
— Послушай, голубчик, — сказал мистер Смит, — мы не имеем права… — Он попытался отвлечь ее внимание. — Дай я подолью тебе дрожжей.
— Коммунисты здесь вне закона, миссис Смит. Но с тех пор как американцы прекратили оказывать помощь Гаити, нам разрешают постигать коммунистическое учение. Коммунистическая пропаганда запрещена, но на труды Маркса и Ленина этот закон не распространяется, — как видите, грань проводится тонкая. Следовательно, я могу сказать, что верю в будущее коммунизма. Это мировоззрение философское.
Я слишком много выпил. Я сказал:
— Так же, как молодой Филипо верит в будущее пулемета Брена.
Доктор Мажио сказал:
— От мученичества людей не удержишь. Можно только стараться, чтобы мучеников было поменьше. Если б во времена Нерона около меня был кто-нибудь из христиан, я попытался бы спасти его из львиной пасти. И сказал бы ему: «Иди и живи со своей верой, зачем тебе умирать с ней?»
— Таким советом не вдохновишь, доктор, — сказала миссис Смит.
— Я не согласен с вами. На Гаити и в других местах западного полушария мы живем в тени, падающей от вашей великой и процветающей страны. Надо обладать большим мужеством и терпением, чтобы не терять головы. Я восхищаюсь кубинцами, но мне хотелось бы в такой же степени верить в трезвость их голов — и в их конечную победу.