Больше я читать не мог. Снова и снова пропускал я совсем уж невыносимые места. Я хотел выяснить про Денстана, хотя и не столько, но теперь это куда-то ушло, словно скучная дата. Теперь это было неважно. Если я опоздал, то на неделю. «Мне нужен Морис. Мне нужна простая, грешная любовь».
«Что же еще я могу дать? — думал я. — Я ничего не знаю о другой любви. Но если ты думаешь, что я все растратил, ты ошиблась. Осталось достаточно на нашу жизнь», — и я подумал о том дне, когда она паковала вещи, а я тут работал и не знал, что счастье так близко. Хорошо, что не знал; хорошо, что знаю. Теперь я могу действовать. Денстан — это чепуха. Тот уполномоченный — тоже. Я подошел к телефону и набрал ее номер.
Ответила служанка. Я сказал:
— Говорит Бендрикс. Можно попросить миссис Майлз?
Она попросила подождать, а я перевел дух, словно долго бежал. Я ждал ее голоса, но снова услышал служанкин — та говорила, что миссис Майлз нет дома. Не знаю, почему я ей не поверил. Я подождал пять минут, потом натянул на трубку платок и позвонил еще раз.
— Попросите, пожалуйста, миссис Майлз.
— Ее нет дома.
— Когда ее можно застать? Это сэр Уильям Мэллок.
Она ответила очень скоро:
— Алло! Это я.
— Знаю, — сказал я. — Я не забыл твой голос.
— Вы… А я думала…
— Сара, — сказал я, — я сейчас приду.
— Нет, Морис, не надо. Я лежу.
— Тем лучше.
— Не говорите глупостей. Я болею.
— Значит, надо увидеться. Что с тобой?
— Да ерунда. Простудилась. Морис… — она говорила четко, как гувернантка, и это бесило меня. — Пожалуйста, не надо приходить.
— Сара, я тебя люблю и приду.
— А я уйду. Встану.
«Если я побегу, — подумал я, — я там буду через пять минут, она еще не оденется». Она сказала:
— Я велю служанке никого не пускать.
— Она не похожа на вышибалу. Меня придется выталкивать.
— Морис, пожалуйста… Я очень прошу… Я давно ничего не просила.
— Только позавтракать вместе.
— Морис, я не могу. Я просто не могу сегодня. На той неделе…
— Много было недель. Я хочу видеть тебя сейчас. Сегодня.
— Почему?
— Ты меня любишь.
— Откуда вы знаете?
— Неважно. Я хочу, чтобы ты ко мне ушла. Уйдешь?
— Морис, я могу ответить так, по телефону. Нет.
— По телефону нельзя тебя коснуться.
— Морис, дорогой, пожалуйста! Обещай, что не придешь.
— Приду.
— Морис, мне очень плохо. Очень больно. Я не хочу вставать.
— И не вставай.
— Я непременно встану, и оденусь, и уйду из дому, если…
— Это гораздо важнее для нас, чем простуда.
— Морис, Морис, пожалуйста. Генри скоро вернется.
— Пускай. — И я повесил трубку.
Погода была хуже, чем месяц назад, когда я встретил Генри. Теперь шел дождь со снегом, и острые снежинки словно проникали в петли макинтоша. Они облепили фонари, бежать было трудно, я вообще плохо бегаю, я хромой. Я пожалел, что не взял фонарика, — пришлось добираться целых восемь минут. Только я ступил на мостовую перед домом, открылась дверь и вышла Сара. «Ну, вот, — обрадовался я. — Поймал». Я знал точно, что еще до ночи мы снова будем с ней вместе. А тогда уж — всякое может быть. Никогда я не знал ее, никогда так сильно не любил. «Чем больше знаешь, тем больше любишь», — подумал я. Я вернулся в землю доверия.
Она так спешила, что не увидела меня сквозь снег и дождь. Она свернула налево и быстро куда-то пошла. «Где-нибудь она да присядет, — думал я, — тут я ее и поймаю». Я пошел за ней ярдах в двадцати, она не оглядывалась. Она прошла мимо пруда, мимо разбомбленной книжной лавочки, как будто направлялась к метро. Что ж, если надо, я мог с ней говорить в переполненном вагоне. Она спустилась вниз, но она не взяла сумки и обнаружила, что в карманах нет денег, даже на билет, который давал право ездить до полуночи. Тогда она взбежала вверх, перешла трамвайные пути. Одно не вышло, она вспомнила другое. Я торжествовал. Она боялась, но не меня же, а себя и того, что будет, когда мы встретимся. Значит, я выиграл, и даже мог пожалеть свою жертву. Я хотел сказать: «Не волнуйся, бояться нечего, мы будем счастливы, кошмар почти кончился».
И тут я потерял ее из виду. Я слишком успокоился и дал ей уйти слишком далеко. Она перебежала дорогу (я отстал еще из-за ноги), между нами прошел трамвай, и она исчезла. Она могла свернуть налево, на Хай-стрит, или пойти прямо, к Парк-роуд. Я ее не видел. Я не очень беспокоился — не поймаю сейчас, поймаю завтра. Теперь я знаю про этот идиотский обет, я уверен, что она меня любит, уверен в ней. Если двое любят друг друга, они друг с другом спят, это — формула, доказанная всем человеческим опытом.
На Хай-стрит была кондитерская, я зашел туда, ее не нашел. Тогда я вспомнил про церковь на углу Парк-роуд и понял сразу, что она там. Конечно, я оказался прав — она сидела в боковом приделе, рядом с жуткой статуей Девы. Она не молилась, просто сидела, закрыв глаза. Я разглядел ее в свете свечей у статуи, — в церкви было очень темно, — и сел сзади, как Паркис. Я стал ждать. Я бы годами ждал, раз уж узнал, чем все кончится. Я был продрогший, мокрый, счастливый. Я даже мог смотреть на алтарь, жалеть того, кто висит там. «Она любит нас обоих, — думал я, — но если надо выбирать между мифом и человеком, ясно, кто победит». Я мог положить руку ей на бедро, поцеловать ее — он заключен в алтаре и не может за себя постоять.
Вдруг она закашлялась и прижала к боку ладонь. Я знал, что ей больно, и не мог ее так оставить. Я сел рядом с ней и положил ей руку на колено. Когда приступ прошел, она сказала:
— Пожалуйста, оставь меня.
— Я никогда тебя не оставлю.
— Что с тобой, Морис? В ресторане ты таким не был.
— Я не знал, что ты меня любишь.
— Почему ты думаешь, что люблю? — спросила она, но не сняла мою руку. Тогда я рассказал ей про Паркиса и про дневник — я не хотел ее обманывать.
— Это нехорошо, — сказала она.
— Да.
Она опять закашлялась и от слабости прислонилась плечом ко мне.
— Сара, — сказал я, — все кончилось. То есть нам больше не надо ждать. Мы будем всегда вместе.
— Нет, — сказала она.
Я обнял ее и тронул ее грудь, где сердце.
— Отсюда и начнем, — сказал я. — Я плохо любил тебя, Сара. Понимаешь, я не был в тебе уверен. Я тебе не доверял. Я мало знал о тебе. А теперь доверяю.
Она ничего не сказала, но и не отодвинулась, словно соглашается. Я сказал:
— Вот что, иди домой, полежи дня два, нельзя ходить с такой простудой. Я буду звонить каждый день, справляться. Когда тебе станет лучше, я приду и помогу сложить вещи. Мы тут не останемся. У меня есть двоюродный брат в Дорсете, у него стоит пустой коттедж. Поживем там месяц-другой, отдохнем. Я кончу книгу. К юристам пойдем позже. Нам обоим надо отдохнуть. Я устал, я ужасно устал без тебя, Сара.
— И я, — она говорила так тихо, что я бы не услышал, если бы ее не знал, но слова эти были как музыкальный ключ ко всей нашей истории, начиная с паддингтонской гостиницы. — И я, — горевала она, разочаровывалась, отчаивалась, радовалась, хотела быть всегда вместе.
— Денег мало, — сказал я, — но все ж не очень. Мне заказали биографию генерала Гордона {83}, и мы проживем на аванс месяца три. К тому времени я предложу новый роман и получу аванс под него. Обе книги выйдут в этом году, мы продержимся до следующей. Когда ты рядом, я могу работать. Ну и распишусь я! У меня будет самый вульгарный успех, и нам обоим это не понравится, но мы всего накупим, будем сорить деньгами и радоваться, ведь мы с тобой, вместе.
Вдруг я понял, что она спит. Измучилась от борьбы и заснула у меня на плече, как бывало столько раз в такси, в автобусе, на скамейке. Я сидел тихо, чтобы ей не помешать. Ничто не могло разбудить ее в темной церкви. Пламя свечей едва колыхалось перед статуей, мы были одни. Она давила мне на руку, и я никогда не знал такого наслаждения, как эта боль.
Говорят, если нашепчешь что-нибудь спящему ребенку, это на него повлияет; и я начал шептать, негромко, чтобы ее не разбудить, но все же надеясь, что слова проникнут в подсознание. «Сара, — шептал я, — я тебя люблю. Никто никогда тебя так не любил. Мы будем с тобой счастливы. Генри переживет, мы ведь только раним его гордость, а она заживает быстро. Он найдет, чем тебя заменить — ну, будет собирать античные монеты. Мы уедем, Сара, уедем. Этому не помешаешь. Ты любишь меня, Сара», — и я замолчал, думая, надо ли покупать новый чемодан. Тут она проснулась и закашлялась.
— Я заснула, — сказала она.
— Иди домой, Сара. Тебе холодно.
— Это не дом, Морис, — сказала она. — Я не хочу отсюда уходить.
— Тут холодно.
— Ничего. Тут темно. В темноте я во что угодно поверю.
— Поверь в нас.
— Вот именно.
Она опять закрыла глаза, а я взглянул на алтарь и сказал, как сопернику: «Видишь, какие побеждают доводы».
— Ты устала? — спросил я.
— Да, очень.
— Не надо было от меня бежать.
— Это не от тебя. — Она пошевелила плечом. — Пожалуйста, Морис, теперь ты уйди.
— А ты иди ложись.
— Да, сейчас. Я не хочу выходить с тобой. Я хочу тут попрощаться.
— Обещай, что скоро ляжешь.
— Обещаю.
— И позвонишь?
Она кивнула, но смотрела она на свою руку, словно брошенную на колени. Я заметил, что пальцы скрещены, и подозрительно спросил:
— Ты не лжешь?
Потом я разнял ее пальцы и спросил снова:
— Ты хочешь опять от меня убежать?
— Морис, дорогой, — сказала она, — у меня нет сил. — И она заплакала, прижимая кулачки к глазам, как ребенок.
— Прости, — сказала она. — Уходи, пожалуйста. Морис, пожалей ты меня!
Сколько можно приставать к человеку? Как настаивать после такой мольбы? Я поцеловал спутанные волосы, и соленые, влажные губы тронули уголок моего рта.
— Благослови тебя Бог, — сказала она, а я подумал: «Она это вычеркнула, когда писала Генри». Если ты не Смитт, отвечаешь так же, как попрощались с тобой, и я машинально сказал то, что сказала она; но, выходя, увидел, как она сидит у самой кромки света, словно нищий, который зашел погреться, и представил, что Бог и впрямь ее благословляет — или просто любит. Когда я стал записывать, что с нами было, я думал, я пишу про ненависть, но та куда-то ушла, и я знаю одно: Сара ошиблась, она меня бросила, и все же она лучше многих. Пусть хоть кто-то из нас двоих верит в нее — она в себя не верила.
Следующие дни мне было очень трудно сохранять разум. Теперь я работал ради нас двоих. Утром я устанавливал минимум, семьсот пятьдесят слов, но уже к одиннадцати получалась тысяча. Удивительно, что творит надежда, — роман целый год едва тащился, а теперь подходил к концу. Я знал, что Генри уходит на службу примерно в половине десятого и Сара могла звонить до половины первого. Он стал приходить к ленчу (это мне сказал Паркис), и до трех она звонить не могла. Я решил до 12.30 перечитывать то, что сделал накануне, а когда ждать не надо, ходить в Британский музей, собирать материал по Гордону. Читать и выписывать проще, чем писать, не так поглощает, и мысли о Саре становились между мной и миссионерством в Китае. Я часто думал, почему мне предложили написать именно эту биографию. Лучше бы выбрали того, кто не верит в Бога, как Гордон. Я мог понять, почему он упорно сидел в Хартуме {84}, — здесь его ненавидели политики, но Библия на столе — это чужой мир, не мой. Может быть, издатель надеялся и на то, что мое циничное отношение к его Богу принесет скандальный успех. Что ж, я ему угождать не собирался — это и Сарин Бог, а я не буду побивать каменьями даже миф, даже призрак, раз она его любит. В те дни я не питал к Нему ненависти — ведь победил-то я.
Как-то я ел свои сандвичи (почему-то я всегда пачкал их химическим карандашом) и вдруг услышал знакомый голос, тихий, чтобы не помешать читателям:
— Надеюсь, сэр, теперь все хорошо, простите за нескромность.
Я поднял глаза и увидел незабвенные усы.
— Очень хорошо, Паркис, спасибо. Сандвич хотите?
— Нет, сэр, что вы…
— Ладно, ладно. Считайте, это расходы.
Он робко взял сандвич, посмотрел и сказал так, словно получил монету, а она оказалась золотая:
— Это настоящая ветчина!
— Издатель прислал из Америки.
— Спасибо, сэр.
— У меня ваша пепельница, — прошептал я, ибо мой сосед сердито глядел на меня.
— Она дешевая, просто я к ней привык, — шепотом ответил он.
— Как ваш мальчик?
— Живот неважно, сэр.
— Не думал вас тут увидеть. Работа? Не за нами следите?
Я никак не мог представить, что унылые читатели — какие-то люди в шляпах и шарфах, для тепла, один индус, с трудом одолевающий собрание сочинений Джордж Элиот {85}, человек, каждый день засыпавший прямо на книгах, — участвуют в драме ревности.
— Нет, сэр. Это не работа. У меня выходной, а мальчик уже в школе.
— Что ж вы читаете?
— Судебные отчеты в «Таймс». Сегодня вот дело Рассела. Помогает, сэр, создает фон. Лучше видишь. Отвлекаешься от мелочей. Я служил с одним из свидетелей, сэр. Мы вместе служили. Теперь он прославился, а я — куда там!
— Кто его знает, Паркис.
— Я знаю. То-то и плохо. Дело Болтона, вот мой предел. Когда вышел закон, что по бракоразводным делам нам нельзя давать показания, для моей специальности это был конец. Судьи никогда нас не называют, они вообще нас не любят.
— Никогда об этом не думал, — сказал я как можно теплее.
Паркис и тот может тронуть сердце. Теперь, увидев его, я думаю о Саре. Я поехал домой на метро, надеясь, что ее увижу, и сидел, и ждал звонка, и понял — нет, не сегодня. В пять я набрал ее номер, услышал короткие гудки и положил трубку: Генри мог вернуться пораньше, а как мне с ним говорить, я ведь победил, Сара любит меня, она от него уходит. Но если победа откладывается, вынести это не легче, чем затянувшееся поражение.
Телефон зазвонил через восемь дней — совсем не в то время, раньше девяти. Я сказал «Алло» и услышал голос Генри.
— Это вы, Бендрикс? — спросил он. Голос был очень странный, и я подумал: «Неужели сказала?»
— Да, это я.
— Очень страшная вещь случилась. Вам надо знать. Сара умерла.
Как условно мы себя ведем в такие минуты! Я сказал:
— Сочувствую, Генри, сочувствую.
— Вы свободны сейчас?
— Да.
— Приходите, выпьем. Я не могу один.