Во-первых, по факту подавляющее большинство жертв преступлений в США не получают наказания от своего виктима. Менее чем об одном из трех имущественных преступлений и четырех из десяти преступлений, связанных с насилием, даже сообщается в полицию. Из них только часть приводит к расследованию и аресту. Коэффициент раскрываемости зарегистрированных преступлений, то есть только тех, кто был арестован за совершение преступления, минимален: 17,2% для всех зарегистрированных имущественных преступлений в 2019 году, 30,5% для зарегистрированных грабежей, 32,9% для зарегистрированных изнасилований и 45,5% для всех зарегистрированных насильственных преступлений. Это означает, что менее 20% насильственных виктимизаций приводят к аресту. И, как правило, только две трети арестов за насильственные преступления приводят к судебному преследованию. Другими словами, подавляющее большинство людей, ставших жертвами преступлений, даже насильственных, не испытывают удовлетворения от наказания. За большинство преступлений, за те формы принуждения и мошенничества, которые окружают нас сегодня, наказания не существует. Мы не наказываем, мы делаем козла отпущения. Мы находим одного-двух человек - или два миллиона - и жестоко наказываем их. Мы сажаем их в клетки на двадцать шесть лет и более, мы помещаем их в одиночные камеры на десятилетия. Что касается всех остальных правонарушений, то в большинстве своем мы даже глазом не моргнем, мы оставляем все как есть. И это реальность, которая вряд ли изменится в ближайшее время.

Во-вторых, наказание в Соединенных Штатах не только ужасно, но и осуществляется явно расистским образом. На каждом этапе уголовно-правового процесса цветные люди подвергаются остановке, аресту, задержанию, судебному преследованию, осуждению, тюремному заключению и даже казни, причем непропорционально не только их доле в общей численности населения, но и их доле в преступной деятельности. От самых крайних до самых незначительных форм наказания, практически по всем показателям и измерениям, наказание осуществляется расистским образом. Так, например, смертная казнь в США в непропорционально высокой степени применяется в делах об убийствах, жертвами которых становятся белые, при неизменности всех других вероятных ковариаций. Расовая проблема смертной казни, на самом деле, простирается глубже, чем просто расовая принадлежность, вплоть до специфического цвета кожи и стереотипно черных черт лица обвиняемых. Другая крайность - полицейские остановки и фризы в таком городе, как Нью-Йорк, в непропорционально высокой степени направлены против цветного населения.

В-третьих, как с теоретической, так и с эмпирической точек зрения традиционные обоснования наказания не имеют под собой достаточных оснований. Например, не существует достоверных социально-научных доказательств сдерживающего эффекта наказания. Избирательное лишение свободы также является скорее мифом, чем реальностью; в значительной степени оно лишь способствовало росту массового лишения свободы, которое должно было быть ликвидировано. Утилитаристские теории наказания - это, по большому счету, только теории. Более того, не существует честного способа разделить религиозные или деонтологические обоснования наказания, то есть определить, является ли иудео-христианский принцип "око за око" или кантовский принцип jus talionis правильным или неправильным. Для того чтобы обосновать это, мне потребуется целый трактат, и я не смогу сделать это в рамках данной книги, но правда заключается в том, что для общества в целом просто не существует способа договориться о наборе условий истинности, которые позволили бы нам определить, являются ли ретрибутивные оправдания наказания правильными. Религиозные аргументы в пользу наказания требуют прыжка в веру; аналогично деонтологические аргументы в пользу наказания требуют прыжка в разум. Таким образом, традиционные обоснования наказания оказываются несостоятельными.

В-четвертых, существует ряд веских причин для скептического отношения к наказанию вообще. Так, например, когда речь идет о наших детях, партнерах, членах семьи, сверстниках и коллегах, мы, как правило, стараемсяизбегать наказания. В основном мы делаем все возможное, чтобы не наказывать своих детей, близких, тех, кого мы уважаем и к кому относимся с одинаковым достоинством. Иными словами, когда мы имеем дело с людьми, к которым мы относимся с достоинством и уважением, мы стараемся их не наказывать. Кроме того, мы не разрешаем частным лицам наказывать. Мы считаем это самосудом или просто местью и оставляем наказание государству. Фактически мы определяем государство как власть наказывать и легитимную монополию на насилие. И это несмотря на то, что американское государство показало себя уникально плохим в решении этой задачи. Это, как минимум, должно вызывать сомнения в отношении наказания (а также в отношении обязательств государства: вместо монополии на насилие почему бы нам не определить государство в терминах обязательства обеспечивать наше благосостояние?) Более того, с утилитарной точки зрения наказание - это плохо. Как наиболее четко сформулировал Бентам, наказание - это преднамеренное причинение боли, а боль - это, по сути, дискомфорт. Бентам не мог выразить это более четко: "Всякое наказание есть зло: всякое наказание само по себе есть зло". С утилитарной точки зрения наказание оправдано только в том случае, если оно увеличивает общее социальное благосостояние. Это означает, что сторонникам наказания придется проделать большую эмпирическую работу, чтобы доказать, что американская практика наказания действительно делает мир лучше.

Если сложить все эти моменты воедино, то бремя, лежащее на сторонниках справедливого наказания, намного больше, чем бремя тех, кто хочет выйти за рамки парадигмы наказания. Мы гораздо дальше от общества, которое наказывает справедливо, чем от общества, которое не наказывает. Хаос и беспорядки, которые мы наблюдаем сегодня в американском обществе, скорее всего, являются следствием недостатка справедливого наказания, чем его отсутствия. В конце концов, верить в возможность справедливого наказания гораздо нереальнее, чем представлять себе общество без наказания.

О реформистской альтернативе

Наконец, многие прогрессисты будут выступать за реформистские меры в области наказания, а не за полную замену парадигмы наказания. Даже некоторые аболиционисты готовы рассматривать то, что они называют "нереформистскими реформами", - реформы, которые действительно преследуют или способствуют реализации аболиционистской программы. Рут Уилсон Гилмор называет такие реформы "изменениями, которые в конечном счете распутывают, а не расширяют сеть социального контроля через криминализацию". Как отмечают Дэн Бергер, Мариам Каба и Дэвид Стайн, "центральное место в аболиционистской работе занимает борьба за нереформистские реформы - те меры, которые уменьшают силу угнетающей системы и одновременно высвечивают неспособность системы разрешить создаваемые ею кризисы". Они добавляют:

аболиционисты настаивают на реформах, которые сокращают, а не усиливают масштабы и объем полицейской деятельности, тюремного заключения и слежки.

. . . История американского карцерального государства - это история, в которой реформы часто расширяли возможности государства по наказанию: реформы неопределенных приговоров привели к обязательным минимумам, смертная казнь - к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение, сексуальное насилие над гендерно неконформными людьми породило "гендерно-чувствительные" тюрьмы. Вместо того чтобы настаивать на принятии финской модели лишения свободы - что само по себе является надуманным предприятием, - дьяволисты разрешают эти противоречия, проводя реформы, сокращающие возможности государства по насилию.

Для аболиционистов идея нереформистских реформ заключается в том, что они в конечном итоге ориентированы на прекращение парадигмы наказания. Как пишет Амна Акбар, "вместо того чтобы стремиться улучшить работу полиции за счет более эффективного регулирования и увеличения ресурсов, реформа, основанная на аболиционистском подходе, направлена на оспаривание, а затем на сокращение роли полиции, в конечном счете, на преобразование нашего политического, экономического и социального порядка для достижения более широкого социального обеспечения потребностей человека". Джослин Саймонсон отмечает: "Соотношение между отменой (как целью) и реформой (как средством достижения цели) остается живой дискуссией. Многие продолжают поддерживать то, что Уилсон Гилмор называет "нереформистскими реформами", т.е. реформы, которые сокращают карцеральную систему и, таким образом, продолжают постепенно продвигать нас, по словам организатора аболиционистов Мариаме Каба, "к горизонту отмены".

Саймонсон перечисляет типы нереформистских реформ, с которыми может согласиться большинство прогрессистов: "отмена одиночного заключения и смертной казни; мораторий на строительство или расширение тюрем; освобождение жертв физического и сексуального насилия, пожилых, немощных, несовершеннолетних и всех политических заключенных; реформа системы вынесения приговоров; отмена денежного залога; отмена электронного мониторинга, полицейской системы "разбитых окон" и криминализации бедности; федеральная гарантия рабочих мест и жилья для бывших заключенных "51."Да, мы имеем в виду буквальное упразднение полиции", - пишет Каба в своей статье в газете "Нью-Йорк Таймс", в которой предлагается сократить финансирование полиции на 50%, но не полностью упразднить ее. Дороти Робертс также проводит различие между реформами, которые "исправляют проблемы, воспринимаемые как аберративные недостатки системы", что "лишь способствует легитимации и укреплению ее функционирования", и реформами, которые "уменьшают мощь угнетающей системы, освещая неспособность системы разрешить создаваемые ею кризисы", добавляя, применительно к ее собственному проекту: "Аболиционистский конституционализм мог бы поддержать многие нереформистские реформы, в которых уже участвуют борцы за отмену тюрем и другие активисты".

Однако не все аболиционисты с этим согласны. Некоторые считают, что даже нереформистские реформы рискуют быть присвоенными теми, кто вложен в карательное общество. Масимо Лангер напоминает нам о критике Томасом Матисеном понятия "нереформистские реформы" в книге Матисена 1974 годаПолитика отмены". Матисен признал, что такая идея "теоретически интересна", но, в отличие от других, утверждал, что даже нереформистские реформы не защищены от присвоения теми, кто заинтересован в сохранении статус-кво.

На мой взгляд, концепция "нереформистских реформ" лишь позволяет обойти противоречия и напряженность, присущие аболиционизму, и поэтому ее следует избегать. Она ничего не решает, а лишь замазывает противоречия под ковер. Лучше посмотреть им в лицо, принять их и занять неудобную позицию, признав, что в нашей политике неизбежны трения.

Реформирование парадигмы наказания слишком чревато. Причина в том, что реформаторские усилия зародились одновременно с самой парадигмой наказания, с тюрьмой и с карательным обществом. По сути, многие из центральных институтов и практик наказания сегодня представляют собой реформы более ранних форм наказания. Сама пенитенциарная система родилась как реформа телесных наказаний и пыток, а нынешние институты сохранились только потому, что постоянно рассматриваются как нуждающиеся в реформировании и реформируемые. На эту тему Анжела Дэвис начала свою книгу "Устарели ли тюрьмы?

Ирония судьбы заключается в том, что сама тюрьма появилась в результате совместных усилий реформаторов по созданию более совершенной системы наказаний. Если слова "тюремная реформа" так легко слетают с наших уст, то это потому, что "тюрьма" и "реформа" неразрывно связаны друг с другом с самого начала использования тюремного заключения как основного средства наказания нарушителей общественных норм.

В эпиграфе она отсылает читателя к отрывку из книги Фуко "Дисциплина и наказание":

Следует напомнить, что движение за реформирование тюрем, за контроль над их функционированием возникло не так давно. Похоже, что оно возникло даже не из признания неудачи. Тюремная "реформа" практически современна самой тюрьме: она составляет как бы ее программу.

В книге "Дисциплина и наказание" Фуко продолжает:

С самого начала тюрьма была втянута в ряд сопутствующих механизмов, целью которых, казалось бы, было ее исправление, но которые, похоже, стали частью самого ее функционирования, настолько тесно они были связаны с ее существованием на протяжении всей ее долгой истории. . . . Были запросы. . . . Существовали общества для наблюдения за функционированием тюрем и для внесения предложений по их улучшению. . . . Разрабатывались программы по улучшению работы машинных тюрем... [и] издания, которые возникали более или менее непосредственно в тюрьме и составлялись либо филантропами..., либо чуть позже "специалистами"..., либо, опять же, бывшими заключенными...

Тюрьма не должна рассматриваться как инертное учреждение, периодически сотрясаемое реформаторскими движениями. Теория тюрьмы" - это постоянный набор оперативных инструкций, а не случайная критика - одно из условий ее функционирования.

Тюрьма сохранилась и выжила прежде всего потому, что считается реформаторским институтом, постоянно нуждающимся в реформировании и реформировании, то есть потому, что она никогда не достигает своей цели и, следовательно, всегда нуждается в переосмыслении и реформировании. Как долго мы будем продолжать играть в эту игру?

То же самое можно сказать и о функции полиции. Писатели-аболиционисты рассказывают о разочаровывающей истории целой волны комиссий по реформированию полиции и проектов реформ, которые осуществлялись с большими надеждами, но ни к чему не привели. Эта история восходит как минимум к 1894 г., когда Комитет Лексоу расследовал неправомерные действия полиции в Нью-Йорке; она проходит через известную комиссию Викершама в 1931 г., комиссию Кернера в 1967 г. и совсем недавно - Целевую группу президента Обамы по вопросам полицейской деятельности XXI века. Как подчеркивает Мариаме Каба, "эти комиссии не остановили насилие; они лишь выполняли своего рода контрповстанческую функцию каждый раз, когда полицейское насилие приводило к протестам". Последняя целевая группа Обамы, утверждает Каба, рекомендовала отдельные реформы после убийств Майкла Брауна и Эрика Гарнера, "процедурные изменения, такие как тренинги по неявным предубеждениям, встречи полиции с общественностью, небольшие изменения в политике применения силы и системы раннего выявления потенциально проблемных сотрудников", но они практически не дали никакого эффекта. Каба подчеркивает, что в Миннеаполисе было проведено множество реформ, но ни одна из них не остановила чудовищное убийство Джорджа Флойда.