В 1970-е гг. эти аргументы стали набирать силу во многих странах, в том числе в Скандинавии и Северной Европе, и особенно в Латинской Америке. В 1974 г. норвежский социолог Томас Матисен опубликовал новаторскую работу по критической криминологии "Политика отмены". Матисен исследовал скандинавские реформы пенитенциарной системы и призвал к отказу от тюрем. Его работа стала влиятельной в таких странах, как Нидерланды и Арентины.
Дороти Робертс, Рут Уилсон Гилмор и 2000-е годы
С начала XXI века ученые-аболиционисты, опираясь на эти основы, подчеркивают политический характер правоприменения и деконструируют предполагаемую связь между преступлением и наказанием.
Дороти Робертс в 2007 г. в одной из первых статей в юридическом обозрении, предлагающей аболиционистскую концепцию, исходит из следующей предпосылки: то, что мы называем "системой уголовного правосудия", направлено не на борьбу с преступностью, а на установление расового порядка. "Система уголовного правосудия США всегда функционировала, в координации с другими институтами и социальной политикой, для подчинения чернокожих и поддержания расовой кастовой системы". Робертс утверждает, что каждый аспект уголовного права связан с установлением расового порядка: он "заложен в самой конструкции системы и задействован во всех ее аспектах - в том, как определяются преступления, как выявляются подозреваемые, как принимаются решения о предъявлении обвинений, как проводятся судебные процессы и как выносятся наказания".
Робертс прослеживает историю ключевых институтов уголовного права вплоть до порабощения и контроля над афроамериканцами: "Основа системы уголовного правосудия США - массовое тюремное заключение, смертная казнь и полицейский террор - все это можно отнести к порабощению африканцев". В более общем плане, напрямую перекликаясь с работами Руше и Киршхаймера, Робертс отмечает: "Уголовные институты исторически были ключевыми компонентами социальной политики, направленной на управление маргинальными социальными группами". Робертс прослеживает историю смертной казни до смертельного наказания порабощенных африканцев, Черных кодексов во время и после рабства, линчевания освобожденных чернокожих после эмансипации и расового использования публичных казней. Робертс связывает принудительные допросы в нашей стране также с эпохой линчевания. В итоге Робертс пишет,
Я утверждаю, что эти аморальные практики [массовое лишение свободы, смертная казнь и полицейский террор] процветают в США для того, чтобы навязать расистский порядок. Понимание их расовых истоков и функций помогает объяснить их живучесть и необходимость их отмены.
В своей книге 2007 годаЗолотой Гулаг: Prisons, Surplus, Crisis, and Opposition in Globalizing California" Рут Уилсон Гилмор описала политэкономию калифорнийского тюремно-промышленного комплекса (ТПК), показав, как политические и экономические силы, избыток финансового капитала и трудовые проблемы, а не преступность привели к массовому расширению тюрем. Мишель Александр в своей книге 2010 г. "Новый Джим Кроу: Mass Incarceration in the Age of Colorblindness", показала, как массовое лишение свободы функционирует как форма расовой сегрегации и угнетения, аналогичная законам Джима Кроу, принятым после реконструкции. Само название книги Александер деконструирует связь между преступностью и наказанием и демонстрирует политические аспекты практики наказания: массовое лишение свободы - это не продукт преступности, а новая форма старого социального режима Джима Кроу. То же самое можно сказать и о книге Джонатана Саймона "Управление через преступление" (2007) - опять же, само название выражает деконструкцию преступлений и наказаний, и о книге Кэтрин Бекетт "Заставить преступление платить" (1997).
В исследовании Лоика Ваккана 2000 г., посвященном "структурным и функциональным гомологиям" между "четырьмя своеобразными институтами" - рабством, "джимом Кроу", геттоизацией городов и расовым массовым лишением свободы, - это также подчеркивается. Наказание - лишь последний из этих своеобразных институтов, навязывающих расовую иерархию. Ваккант прямо говорит о необходимости разорвать связь между преступлением и наказанием. Чтобы понять гиперкарцерацию чернокожих, - пишет он, - нам нужно сначала выйти из узкой парадигмы "преступление и наказание" и рассмотреть более широкую роль уголовной системы как инструмента управления лишенными собственности и обесчещенными группами". В сноске Ваккан явно восходит к Руше и Кирххаймеру: "В этом я следую за Георгом Руше: "Наказание должно быть понято как социальный феномен, освобожденный как от своей юридической концепции, так и от своих социальных целей", т.е. от своей официальной миссии контроля преступности, чтобы оно могло быть заменено в полной системе стратегий, включая социальную политику, направленную на регулирование бедных".
Аналогичным образом, в своей работе, посвященной смертной казни, Кэрол Штайкер и Джордан Штайкер показывают, что запутанная судебная практика по Восьмой поправке, связанная со смертной казнью, лучше всего понимается не как решение вопросов преступности и сдерживания, а как служащая для легитимации смертной казни. Оценивать уголовное право в общепринятых рамках не имеет смысла, поскольку правоприменение служит другим целям. Как лукаво заметили: "Нельзя знать, что дело делается плохо, пока не узнаешь, что именно делается".
Современный новый и феминистский аболиционизм
Более поздние работы аболиционистов опираются на эту интеллектуальную традицию, но продвигают ее дальше. Под влиянием документальных свидетельств убийств, совершенных полицейскими, и движений в защиту жизни чернокожих, эти работы еще больше деконструируют связь между преступлением и наказанием. Они предлагают более радикальное видение отмены, которое стремится не только разорвать связь между преступлением и наказанием и избавиться от институтов и практик PIC, но, более того, уничтожить мир, который делает их возможными.
Для Мариаме Каба разрыв связи между преступлением и наказанием является основополагающей отправной точкой. "Какую работу на самом деле выполняют тюрьмы и полиция? " - спрашивает Каба. "Большинство людей полагают, что тюремное заключение помогает снизить уровень насилия и преступности, - пишет она, - но "факты и история говорят о другом". Каба рассматривает связь между преступлением и наказанием:
Рост числа заключенных оказывает минимальное влияние на уровень преступности. Исследования и здравый смысл говорят о том, что экономическая нестабильность коррелирует с более высоким уровнем преступности. Кроме того, преступление и вред не являются синонимами. Все, что криминализировано, не является вредным, и весь вред не обязательно криминализирован. Например, хищение заработной платы работодателями, как правило, не является уголовно наказуемым деянием, но оно, безусловно, вредно.
В спорах о полицейской деятельности новые аболиционисты доказывают, что функции полиции связаны с поддержанием расового порядка, а не с борьбой с преступностью. "Полиция - это один из пережитков рабства, колониализма и геноцида, - пишет Дерекка Пурнелл, - созданный в Америке для подавления восстаний рабов, поимки беглецов и подавления рабочих организаций". Современная полицейская практика, утверждают Пурнелл и другие, восходит к патрулированию рабов на Юге и контролю за освобожденными людьми и рабочей силой на Севере; они подчеркивают наследие полицейского насилия в отношении афроамериканских и латиноамериканских сообществ. Брэндон Хасбрук показывает, как современная полицейская деятельность отражает значки и инциденты рабства, которое первоначально планировалось отменить Тринадцатой поправкой. Ченджерай Куманьика утверждает, что полицейская служба развивалась как форма контроля над трудом: контроль над порабощенными на Юге и над рабочей силой на Севере, так что "институт полицейской службы очень тесно связан с применением насилия против забастовщиков и нарушителей профсоюзов". В спорах о тюрьмах Дороти Робертс подчеркивает, что расово ориентированное массовое лишение свободы является наследием рабства и служит для поддержания расовой, гендерной и классовой иерархии. В спорах о смертной казни новые аболиционисты связывают современную историю казней с историей линчевания на Юге. В книге "Рабы государства" Деннис Чайлдс описывает, как рабство было преобразовано в институты наказания: "лагерь для аренды каторжников, лагерь цепных банд, окружная ферма, лагерь пеонажа, тюремная плантация и "современный" пенитенциарный центр". Такова преемственность "неорабовладения от цепной банды до тюремно-промышленного комплекса".
В своем выдающемся историческом исследовании, посвященном аренде каторжников, цепным бандам и тюремной ферме в Милледжвилле (штат Джорджия) в конце XIX - начале XX в., Сара Хейли скрупулезно раскрывает идеологическую конструкцию нашего карательного общества, уделяя особое внимание формам наказания чернокожих женщин на рубеже XX в. в штате Джорджия. Хейли показывает нам идеологическую основу, на которой строится наше современное понимание и предрассудки относительно человеческого состояния. Она пишет, что пытается объяснить "необходимость насилия над телом чернокожих женщин для поддержания господства белой расы как идеологического, экономического и политического порядка в период быстрых исторических перемен". Работа Хейли раскрывает глубину гегемонистских структур убеждений, которые закрепляют идеологию античерноты и гетеропатриархата. Ее работа не только подчеркивает актуальность аболиционистского феминизма, но и показывает, насколько сложна эта задача, учитывая длительное распространение идеологических конструкций, породивших современное общество. Ее исследование усиливает взаимосвязанные системы государственного и межличностного насилия, раскрывая идеологическое конструирование, гендерное и расовое, нашей сегодняшней реальности. Хейли предлагает "историю идеологии" и в мельчайших деталях показывает на примере архивов наказаний, как эти карательные формы способствовали "конструированию расово обусловленных и гендерно определенных субъектных позиций в течение долгой исторической эпохи, когда утвердилась сегрегация".
Почти сто лет назад У. Э. Б. Дю Буа назвал карательную практику постбеллумского периода "новой формой рабства". Но сегодня вызов парадигме наказания наконец-то доходит до все более широкой аудитории и подтверждает то, что на протяжении многих десятилетий оставалось маргинальным и игнорировалось: что применение уголовного закона - это не столько реакция на вредную деятельность, сколько инструмент социального и расового упорядочения, и что вместо того, чтобы компенсировать индивидуальный и социальный вред, связанный с преступностью, применение закона в США служит закреплению расового подчинения.
Последствия для понятия вреда
Многие прогрессивные мыслители и сегодня умудряются обходить эти вызовы парадигме наказания. В большинстве случаев им удается занять, казалось бы, разумную золотую середину: истина, как всегда, должна лежать где-то посередине. Уголовное право, безусловно, обеспечивает соблюдение социального порядка, но оно также устраняет вред, связанный с преступлениями. Правоприменение пытается устранить индивидуальный и коллективный вред преступности и при этом неизбежно навязывает определенное видение общества, влияющее на гендерные, расовые, классовые и иные отношения. Так, например, отмена исключения для изнасилования в браке, оспаривание законов о "стойке на месте", изменения в защите по мотивам страсти, отмена защиты от гомосексуального аванса - все эти меры направлены на устранение вреда от преступности и одновременно формируют расовые, гендерные и другие отношения власти в обществе. Это не "или-или", отвечают многие прогрессисты, а "и то, и другое".
Согласно этой точке зрения, можно вынести за скобки более широкие политические проблемы, признать и попытаться решить проблемы расизма и сексизма, даже системного расизма, но при этом не отвлекаться на применение закона для устранения социального вреда. Таким образом, прогрессивные реформаторы продолжают предлагать способы исправления закона и предлагают новые пути устранения вреда, наносимого обществу, не приводящие к расистским результатам. Насильственная преступность и беспорядки причиняют индивидуальный и системный вред, который необходимо устранить, утверждают реформаторы; с помощью тщательной реформированной практики прогрессивные деятели могут вернуться к исполнению закона как справедливому ответу на вред. С этой точки зрения, лучше не вдаваться в политику, поскольку всеобщего согласия по поводу социального устройства никогда не будет, и в любом случае лучше оставить это демократической политике. Тем временем прогрессивные мыслители могут найти лучшие способы устранения социального вреда. Это могут быть как постепенные реформы, так и более амбициозные, например, обращение к восстановительному правосудию или другим более целостным подходам, направленным на устранение вреда, причиняемого преступностью и отклонением от закона.
Однако эта позиция прогрессивных реформаторов отнюдь не является более разумной, она совершенно неустойчива, поскольку существующий социальный и расовый порядок формирует те самые представления о вреде и насилии, которые лежат в основе правоохранительной деятельности. Иными словами, восприятие вреда и насилия, связанного с нелегальностью, определяется расовыми, гендерными, классовыми и другими отношениями власти в обществе. Невозможно говорить о социальном вреде в вакууме. Эти "вредности" сами являются артефактами существующего социального положения и расовых иерархий.
Это не просто проблема курицы и яйца. Нельзя просто ответить: "Ну, все эти проблемы взаимообусловлены, так что мы могли бы просто начать с чего-то". Они не являются в равной степени взаимообусловленными. Конечно, существует обратная связь.тот факт, что мы приговариваем к смертной казни и казним больше чернокожих мужчин, осужденных за убийства белых жертв, подпитывает представление о преступности чернокожих, которое затем усиливает расовое порабощение в этой стране; трагические последствия "черной преступности" хорошо документированы. Тем не менее, нельзя сказать, что уголовное законодательство полностью, или главным образом, или даже в равной степени ответственно за системный расизм в американском обществе - обществе, основанном на рабстве и геноциде коренных народов. Нет, здесь есть определенная направленность: систематически расистское общество использует уголовное право как один из инструментов для поддержания, сохранения и усиления расового господства. Это означает, что мы должны гораздо более тонко подходить к вопросу о том, как социальный порядок формирует и использует уголовное право в качестве инструмента господства. Возвращаясь к расовым различиям в смертной казни, следует отметить, что тот факт, что смертная казнь в большей степени применяется в случаях убийств с белыми жертвами, отражает тот факт, что жизнь белых ценится больше, чем жизнь цветного населения. Это свидетельствует о том, что вред от убийств белых жертв воспринимается, по крайней мере, большинством участников уголовно-правового процесса, как больший, чем вред от убийств чернокожих жертв. Отношения расовой власти в американском обществе формируют расовые представления о ценности и вреде. Другими словами, социальные силы формируют воспринимаемый вред.