Ещё долго вся злость уходила на Гапченко, и только потом Фурса, не в силах больше молчать, поведал, что развод придумал и осуществил Рома Чайкин. Сердце, как тогда на уроке, отказалось поверить.

А пока, в раздумьях на запасной лестнице, было слышно и видно, как Копылов, спускаясь на пролёт ниже, восторженно квохчет с девушкой из параллели.

Лицо было не её. А вот голос тот же.

Руки больше не подавали.

Да она и не тянулась. "Привет", через недолгость тоже "Привет". Никаких "Здарова". Молчание, закусанные в предвкушении губы. Затем кто-нибудь, обычно Гапченко, заговаривал с Шамшиковым.

– Я вчера такую фильмушку глянул!

Пальцы поворачиваются к Вове, который должен благословить спектакль. В нём либо участвуют все, либо он вообще не начинается.

– Что за кино? – Шамшиков трёт припухлые костяшки.

– Ой, Вовунька, там про любовь!

У них что-то вроде супружеской игры. Вова стесняется её, отворачивает светлую голову к окну, а Гапченко виснет на друге рыжей лианой. У Антона он то Вовчик, то Вовуля, а в пиковые моменты, когда угревое лицо готово лопнуть, даже невиданный Восанька. Это никакая не содомия, просто игра, переперчённая дружба, но проделай такое Фурса или ещё кто – был бы заклеймён трубочистом.

– Тоша, так что за фильм? – Чайка смеётся из-под бровей.

С Ромой всё ещё не удаётся поговорить. Он отвечает без злобы, но коротко, с насмешкой. На загорелом лице серая улыбка. Парень тускл, он как прогоревший костёр, и от него идёт тёмное, тихое тепло.

– Там про одного мужчинку, – Гапченко мечтательно смотрит на Шамшикова, – пышного такого, с усами.

– Про Папика что ли? – Филипп осклабливается, подаётся вперёд, и на слове "Папик" все смеются.

– А у Папика есть любовник? – Фурса вступает грубо, не чувствуя натянутой нити. Струна рвётся, в воздухе звон. Пальцы вздрагивают: к такому они ещё не привыкли.

Ничего, научатся.

– Ой, Толечка, как неаккуратно! Я только приличненькие фильмули смотрю! – лыбится Антон, – У Папика семья. Он её очень любит!

– Любит? А говоришь – приличненько, – хмыкает Рома, и Копылов довершает атаку, – чего молчишь? Не видел такого фильма?

– Не видел.

Пальцы прыскают в кулачок, и, кажется, не сними режиссёр этот фильм, жизнь текла бы своим чередом.

– А как кино называется? – хочет сгладить Вова.

– Называется "Папик", – не оставляет шансов Копылов.

Травля начинается с имени. Если его нет, имя нужно придумать. Коверкается фамилия, склоняется отчество, подбираются рифмы и образы. Никто никогда не унижает человека. На это стоит блок, божественный запрет. Человек – это всегда подобие: унижаешь его, значит, унижаешь себя. Требуется магическая формула, особое расчеловечивающее имя, желательно среднего рода, устраняющее неудобный барьер. Так в тюрьме, так на войне. Так в школе. Петух, стукач, дрищ, обезьяна, бомж, крыса, очкарик – всё это нужно, чтобы не увидеть человека.

Пальцы не смогли зацепиться об имя, а история с фотографией вскоре забылась. Вот почему припомнилось, как один раз, придя в гости, Пальцы столкнулись с отцом, который как назло был в одних трусах, вываливаясь оттуда могучим телом. Были оценены усы, зажмурившийся глаз, лицо, уминающее еду, непонятные слова, работа охранником и куча других мелочей, которые не замечаешь, когда живёшь рядом. Прямо в дверях отец явил живое доказательство того, что травля не ошиблась, она искала, нашла и теперь была готова по-настоящему развернуться.

Весь ужас был в том, что в школе травили отца.

Это стало понятно не сразу, а только после доверительного звонка Фурсы, с ленцой доложившего, что ежедневные приколы про живот и усы – это приколы родственные. Толя не догадывался, что где-то внутри это было давно известно, просто не признавалось за правду. Пальцы издевались над абстракцией, не имеющей конкретного воплощения, а как только образ приобретёт фамильное сходство, как только отец будет назван отцом, шутники незамедлительно понесут наказание. Пока же это игра. Пальцы опасаются назвать её нужным именем, значит – уважают, а то и боятся, поэтому вынуждены юлить вдали от прямых оскорблений. Папик – это совсем не отец, тем более Папик не может обижать кого-то другого, ибо обида возникает из воспринимаемого сходства, а его как раз не было. Стоит Пальцам начертить точное семейное древо, как их вина станет очевидна и последует неминуемое возмездие.

Вот почему можно было молчать. И вот почему с каждым днём Папик всё больше походил на отца.

К счастью, на математике учительница грозно стоит у доски. Огромная грудь тревожно колышется, и класс боится захлебнуться в гудящей морской волне. Сорок пять минут квадратичных графиков ещё никогда не делали человека настолько счастливым. Затем побег к актовому залу, кипучая лава второклашек, и ещё один подарок судьбы – геометрия. Учительница снова на страже и, продолжая математику, ругает тупых Фурсу и Чайку (нет, от этого не приятно), а затем вызывает к доске, искать уравнение окружности. Спасая друзей, руку тянет Вова Шамшиков. Он быстро раскладывает уравнение, берёт циркуль и строит окружность по отношению к системе координат. Указан центр и радиус, найдена длина окружности и площадь круга. Осталось только отметить точки пересечения с осями, что Вова почему-то оставил напоследок. Он застенчиво оглядывается, щёчки его пылают, и отличник быстро, убоявшись собственной смелости, подписывает: "Р", "А", "Р1", "А1". Две буквы на оси х, две на оси у.

С задних парт раздаётся плохо сдерживаемый взвизг.

– Тишина! – учительница не ждёт подвоха от своего любимца, – Володя, подписывай координаты и садись.

Р(0;√3);А(-1;0);Р1(0;-√3);А1(3;0).

На перемене Гапченко с лаем набрасывается на Шамшикова, теребит руки, пускается в пляс, чуть ли не лижет застенчиво-красные щёки. Ощущение, будто хозяин приехал. Чайка уважительно хлопает по рыхлому плечику, и Вова смущается ещё больше, не замечая, как Фурса медленно, ни для кого, выражает своё восхищение. Копылов сгребает Шамшикова и с одобрительным хрюканьем поднимает в воздух. Антон ревниво отскакивает, а Вова хохочет, ударяя Фила. Отличник единственный, кто может себе это позволить. Они живут с Филиппом в одном подъезде, дружат раньше, чем со школы.

Может, вот она, причина?

Но это не объясняет, почему на замыкающей истории, когда речь зашла на вольные темы, Вова поднял руку и задал учительнице вопрос:

– А что вы думаете о Папанине?

Это не было согласовано. Этого никто не понял. Вова потом долго сгибался за спинами девочек, шептал и украдкой бросал записочки, лишь бы на лицах друзей расцвела понимающая улыбочка. Теперь они тоже любили Папанина и упрашивали историчку, встревоженную рвением женщину, посвятить знаменитому полярнику отдельный урок.

– Ой, ребята, не знаете вы Папанина!

– Знаем, знаем! – Чайка чуть не захлёбывается от счастья. Припадок окончательно запутал историчку, и Толя Фурса, про которого снова забыли и который очень этого не любил, подошёл вальяжно, удивлённо вихляя несуществующим животом.

– Догадываешься, про кого они?

– Они? Но ведь ты тоже.

– Папанин! – визжат в стороне – Хотим Папанина!

Истошнее всех визжит Копылов. Он рад, что дружит с Шамшиковым.

– Я помочь хочу, – обиженно шепчет Толя, – вломи Чайке, это он придумал. Без него всё заглохнет. Отвечаю.

Наконец, историчка соглашается, но с условием – никакого урока, только доклад.

– Я, я, я! Можно я! – Копылов вспомнил, как тянут руку в начальных классах.

Историчка сдаётся и уходит. Пальцы сплетаются в хоровод. Больше всех рады Копылов с Чайкиным. Они смотрят друг на друга влюблёнными глазами.

– Анатолий, милок, ты чего здесь!? – Гапченко озабочено подлетает, нежно берёт Фурсу под руку и уводит к своим. Толя млеет от оказанной ему чести.

– Ах ты негодник, решил о Папике побольше узнать? – издевательски спрашивает Фил, – Доклад мне отдали! Ладно, так и быть, давай на двоих. С тебя фотки! Ты ведь знаешь, где их достать!

Фурса втягивает голову и оглядывается. Чайка смотрит выжидающе – может быть сейчас, может быть уже? Шамшиков смущённо отвёрнут. Только Гапченко подпрыгивает в нетерпении: "Ну сделай, ну сделай же что-нибудь! Дай мне кого-нибудь разнять!".

Ноги несут прочь. После школы до дома меньше, чем сотня шагов.

В комнате пусто. Ветви клёна перебирают тетради, тени прохожих шагают по потолку. Кажется, что в окно постучат так же, как стучат в личку.

– Можно Папика?

– Папонька!

– Папик Папик Папик!

Шамшиков, Гапченко... Фурса, наверное. Или Копылов. Тут не угадать. Они то пользуются одной учёткой, то создают несколько. Банить нельзя, пусть лучше надорвут глотки здесь, на бело-голубом фоне, нежели начнут возмещать в школе. По той же причине нельзя сменить профиль. У Пальцев должен быть громоотвод, который заземлит молнии.

Нужно не отвечать – самим надоест.

Не надоело.

Снова всплывает приглашение в группу "Папкин дом". На аватаре – роскошные усы, уютно обрамляющие родные окна. Внутри много мата, фотографий. Есть те, что сделаны сзади – вот идёт по коридору, вот ест в столовой. Ни одной из самого класса, и это помогает сохранить достоинство – нет, это не они, это кто-то иной и издалека, а как только враг подойдёт, как только сфотографирует прямо в лицо, тут же по нему и получит.

Среди редких комментариев встречается одноклассница:

– Фе, как гадко(

Но подписана.

От другого, свежего комментария, сразу же прошибает пот.

– Зачем вы так? Что вам сделали?

Ей отвечают обстоятельно, в ошибочно подробном письме, и, хотя никаких причин, как и имён не называется, становится ясно, что ситуация уже долго обсуждается в конференциях класса и школы. Притворяться бессмысленно. Те взгляды от подоконника не случайны... И этот смех, как пройдёшь...

Все всё знают.

Телефон загорается. Это Фурса звонит на ежевечерний моцион. С началом травли Толя потерялся, стал ходить ещё медленнее и чаще оглядываться, а потом напустил умудрённый вид и принялся поучать. Голос его звучал уставши, будто звонил наработавшийся функционер, который целый день перебирал государственные бумаги.

– Здарова... – по телефону Толя, как и Шамшиков, ещё здоровался, – когда Чайке всечёшь?

– Зачем?

– Всё делаешь вид, что не понимаешь? Блин, если бы моего батю так поносили, я...

– И что бы ты сделал!? – на Фурсу хочется наорать, – Ну что!? Раскидал бы всех? Убил? – и уже без слов шепчется личное, выстраданное: "Ты не был, не ощутил, не знаешь! Не знаешь как это! Замолчи!".

Толе приятно, что на него кричат вот так, издали. Можно повертеться на кресле, поковыряться в ухе, а затем с расстановкой зачитать нотацию. Дабы упредить её, приходится спрашивать:

– Ладно, что там опять?

– Точно хочешь знать? Они до такого договорились...

– До чего!?

– Как бы получше объяснить... Нельзя быть слабым. Нужно уметь постоять за себя. Если не отвечать – будут гнобить. Так устроена жизнь, – покормленный мамой Фурса довольно заворочался в кресле, – короче, если не всечёшь Чайке, вообще опустят. Я когда с ними до дома иду, там такое обсуждается... Как обоссать, куртку поджечь. Но с Папиком... ой, ну... эээ, понял в общем, у них реально помешательство. Они озабоченные, Фил с Чайкой так вообще... Хотят узнать, где он работает, чтобы туда прийти. Думают на машине краской что-нибудь написать. Прикинь, да? Ну мы с Вованом в этом не участвуем, если что.

– Спасибо, – в голосе нездоровая дрожь.

– Да ладно, – Фурса честен, – мы просто не любим, когда вот так. Да и... Кхм...

– Что...?

– Точно хочешь знать?

Ясно лишь, что Фурсе точно хочется рассказать.

– Короче, они игру делают.

– Игру?

– Ага. Про Папу.

– Они совсем что ли...!?

Соглашаясь, Фурса сам подбирает крепкое слово.

– Наглухо. Там Вован в основном прогит. Ну, ничего сложного в целом. Взяли фотку, анимировали её, нарезали шаблонов...

– Каких ещё шаблонов!?

– Эээ... – Толе правда неловко, и это располагает к нему, – биту там, полотенце, веник, эээ..., – помявшись, Фурса называет то, из чего хотели обоссать, – и всем этим типа можно тыкать, хлестать по лицу, эээ... животу. Жигой можно усы поджечь. Тоша ещё обещал озвучить.