Эльфвина бежала, петляя между деревьями, надеясь, что ей все же удастся сбежать. Она так отчаянно этого хотела.

Сердце разрывалось от пугающих слов, сказанных Торбрандом, каждое из них будто пронзало его острой стрелой. Она твердила себе, что он не прав, что он не может знать о происходящем в ее душе, о самых тайных мыслях она никогда не осмелилась бы говорить. Нет, он неправ. Ее матерью была Этельфледа, госпожа мерсийцев. Она — внучка короля Альфреда. Она никогда не будет рабыней. Кровь ей не позволит.

Она бежала вперед, мечтая лишь увеличить, насколько возможно, расстояние между собой и отвратительным норманном, позволившим себе дерзость произнести вслух самые ужасные, самые личные ее тайны. Ветки, словно нарочно, цеплялись за волосы и одежду, а корни выползали из-под земли, чтобы она споткнулась.

В последнюю секунду перед падением ее удержала сильная рука.

В голове сформировалась мысль, что она не может больше быть покорной и услужливой. Или просто приятной и милой. Всегда соглашаться. Только не с этим мужчиной, который неторопливо сдирал с нее кожу.

Она принялась сопротивляться.

Впервые в своей жизни Эльфвина боролась, используя не слова или молчание, молитвы или благочестие. Она не улыбалась. Не была тихой и покорной. Она сопротивлялась по-настоящему, она дралась. Торбранд прижимал ее к себе, руки его были похожи на железные кольца. Она принялась бить его кулаками по груди и пронзительно закричала, откинув голову и глядя в серое небо.

— Что ж, давай, — приговаривал он с улыбкой, — выплесни все из себя.

Она ненавидела его за то, что он все понял. Знал о темных тайнах души и страстных желаниях тела. И это было правдой, она хотела его, он все понял еще раньше ее. Она всегда старалась относиться к происходящему между ними как к игре.

Она боролась из последних сил, но понимала, что проиграла, понимала, что извивается в его объятиях от стыда и горечи разочарования.

Воспоминания не давали ей покоя. Девушка помнила другие случаи, когда они были совсем рядом, как сейчас, но лежали, завернутые в его шкуры, прижимаясь друг к другу. Он проникал все глубже в нее, а она боялась оторваться даже на мгновение, лишиться приятного тепла тела, которое стало для нее самым дорогим и желанным.

Но она всегда говорила себе, что если представится шанс, то будет сражаться так же отчаянно, как мужчины, используя клинки, кулаки. И она так поступила, не сдаваясь, хотя страшная для нее правда уже всплывала на поверхность.

«Я не хочу драться с ним, это неприятно, надо признать. Я хочу драться за него. И я буду драться за него».

Торбранд был прав, он произнес то, о чем она старалась не думать. Правда заключалась в том, что она действительно считала себя его рабыней, однако, несмотря на это, получала удовольствие от жизни в домике в долине. Они тогда соединились, стали одним целым, будет ли так дальше? Каждый из них занимался разными делами, но задачи у них были одинаковые: еда, крыша над головой и поддержание огня в очаге. Между ними была настоящая близость, о которой Эльфвина слышала нечасто. И важным было не только физическое наслаждение, от которого содрогалось тело, и она громко выкрикивала его имя.

Полотно их дней было неоднородным, ведь она всегда плохо владела иглой, но существовало только для них двоих. «Их общая тайна», — подумала Эльфвина, ее она обязательно постарается сохранить. Это их личное, оно принадлежит только им. Сладкие минуты, их особенный ритм. Она любила его. Не важно, как рабыня или как жена. Как леди или как наложница. Она любила и будет любить одинаково.

Влюбилась в него в первую секунду, когда увидела на дороге в темном лесу, мрачного, будто незамечающего, что холодно и падает снег.

Эльфвина обхватила его, тяжело дыша. Заставить себя напасть на него было непросто, она должна гордиться тем, что осмелилась. И приложила все силы, которые у нее были.

Торбранд развернул ее и прижал спиной к ближайшему дереву.

— Ты меня ранила, — прорычал он, и его глаза стали такими темными, как никогда раньше.

Он выглядел очень грозным. Это должно было напугать, но нет, скорее возбуждало. Внизу живота вспыхнул огонь и быстро охватил все тело девушки. Горячее, мощное пламя, которое никогда не потухнет.

— Не похоже, что ты очень пострадал, — пролепетала она.

— Я готов это простить, — продолжал он, осклабившись, будто не слышал ее слов, — пусть это будет свадебный подарок, но знай, Эльфвина, в следующий раз, если решишься на подобное, советую очень, очень хорошо подумать.

— Торбранд! — выкрикнула она, едва сдерживая возмущение.

Она была в бешенстве. Она была в отчаянии. Она любила его больше жизни. И желала то, что было в ее понимании немыслимо. Она не представляла, что возможен союз по любви между норманном и женщиной, которую он похитил из-под стражи ее дяди, и не важно, что она была рядом с ним лишь для видимости. Было наивно на такое надеяться.

И все же она чувствовала исходивший от него жар, захватывающий и ее, вызывавший дрожь где-то в самых глубинах тела. Она жаждала большего, не останавливала даже его грубость.

И Эльфвина сказала себе, что надо не думать, а поступать так, как велят чувства. Она подалась вперед, и губы их соединились в страстном поцелуе. Она выплеснула из себя все беспокойство, стыд, страх, всю любовь, ведь теперь видела, что та взаимна.

Впрочем, это следовало понять давно, в самом начале. Он относился к ней как к женщине, хотя ей никогда не приходило в голову, что такое возможно. Дед, родители, могущественный дядя — все считали ее лишь инструментом для получения выгоды. Любимый ребенок, но все же истинное призвание которого выйти замуж, чтобы создать стратегически важный союз на благо королевства. Или в случае Эдуарда — незначительная помеха, которую можно легко устранить, чтобы расширить границы подконтрольных ему территорий. Торбранд, возможно, тоже использовал ее имя для личной выгоды, но только имя, в ней же самой он видел женщину. Свою жену. Она никогда ни для кого не была просто… Эльфвиной. До настоящего момента. И он собирался сейчас это доказать.

Он скинул с нее платье и прочие препятствия, стянул чулки до лодыжек, согнул ноги в коленях, поднял и резко вошел в ее лоно. Ощущения были такими внезапными и от того более острыми, что она откинула голову и громко закричала. От радости сдаваться и получать. От вспыхнувшей любви и страсти. Резкие толчки Торбранда дарили наслаждение не только ей, он прижимался все сильнее, будто не мог допустить малейшего отдаления. Губы почти вплотную прижались к уху, движения стали яростными.

— Если хочешь поговорить о жизненных трудностях, лучше делай в такие моменты, — хрипло произнес он. — Если захочешь пустить мою кровь, делай это лучше ногтями, а не кинжалом. И я, и ты, все мы сыграем роли в жизни. И наши такие встречи неизбежны, Эльфвина.

— Торбранд… — с трудом произнесла она на выдохе.

На большее сил не было. Потом она снова растворилась в блаженстве, и на этот раз он последовал за ней. Девушка не чувствовала ничего, кроме наслаждения от соединения, эта радость и счастье принадлежали только им.

Торбранд не пошевелился и не отпустил ее, пока не выровнялось дыхание. Она с грустью выдохнула, ощущая, как выскользнул его член, когда Торбранд отстранился. Бедрам сразу стало холодно, боль появилась в местах, где ее ударяли камни, задевали ветки, где появились ссадины, когда она падала, спотыкаясь о корни деревьев.

Она встала на землю и принялась поправлять одежду. Рука потянулась к волосам, но замерла в воздухе — она боялась, что все гораздо хуже, чем можно предположить. Она взъерошена и выглядит такой же, какой чувствовала себя из-за бушевавших эмоций.

— Сегодня ты выходишь за меня замуж, — сказал Торбранд, застегивая штаны. — Хочу услышать эти слова от тебя.

— Я выхожу за тебя замуж, — согласно кивнула Эльфвина. Ей не хотелось об этом думать. — Сегодня.

Темно-синие глаза были совсем рядом, казалось, она утонула в них, и прошла целая вечность, прежде чем девушка стала ощущать остальное, и прежде — внутреннее томление, желание, которое никогда не покидало ее, желание соединяться с мужчиной, которого она любила всем сердцем, испытывать от этого радость и счастье. Об этом нашептывал внутренний голос. Она будет жить и верить в то, во что верит его народ, в их легенды. Если им суждено вновь оказаться в Мерсии, она будет сражаться за право любить дикого норманна, и не станет скрывать свои чувства. Эльфвина дала себе слова никогда больше не скрывать себя настоящую под маской. Никогда.

— Не ожидал, — протяжно произнес Торбранд, сжал руками ее плечи и склонился так близко, что ей ничего не оставалось, как только посмотреть в его глаза. И вновь раствориться в синеве ночи. Будь у нее выбор, она предпочла бы именно это. — Не ожидал получить тебя, Эльфвина.

Ей было больно, словно он тоже ранил ее. Она потупила взгляд и грустно улыбнулась.

— Извини, если стала разочарованием.

Она привыкла к этому, ничего другого не стоило ожидать от себя после того, как она никому не была в состоянии угодить в качестве правительницы мерсийцев, которой была шесть месяцев. Впрочем, сейчас ей гораздо хуже. Тогда она думала, чтобы выжить, но после встречи с Торбрандом начала желать от жизни большего. Настолько, что перехватывало дыхание. В этот зимний день она узнала нечто очень важное — она не сильна в кулачном бою, но у нее есть другое оружие, которое всегда принесет победу. И она готова им пользоваться. Это и есть выбор, который она делает.

— Я ошибался, — продолжал Торбранд, крепко обнимая ее, что вызвало прилив восторга. — Для меня принцесса из Мерсии была лишь поручением короля, которое необходимо было выполнить. Я поклялся в верности моему королю, потому это было делом чести, хотя и не принесло бы мне славу. Я дал слово выполнить, как и все, о чем он просил меня ранее.

— Ты очень преданный, — ласково произнесла Эльфвина. — Все короли мечтают о таких приближенных, а находят, как правило, подобных тем, которые бросили меня на дороге.

Торбранд нахмурился и покачал головой.

— Я ожидал увидеть избалованную, вредную девчонку, ни на что не годную. Я решил, что в любом случае отвезу ее в дом, который подготовил, и посмотрю, что из этого выйдет. Конечно, дальнейшие планы это не изменило бы, но прежде, чем отправиться на остров на западе, я хотел узнать, умеет ли эта женщина вести хозяйство, обращаться с огнем, печь хлеб. И готовить эль.

— А если бы я не оправдала надежды?

Она была не совсем уверена, что хочет услышать ответ.

— Я все равно взял бы тебя за море, даже если бы ты ничего не умела. Но наша жизнь была бы другой. Мне пришлось бы искать жилье в деревне. Я решил, если ты все же умеешь хоть самую малость, я отвезу тебя на землю, которую прошлым летом объявил своей.

— Надеюсь, я прошла испытание для… невесты?

— Эльфвина. — Торбранд издал звук, который она сочла смехом, однако лицо его оставалось серьезным. — Ты меня не слушаешь. Меньше чем за день я совершенно забыл, что выполняю задание.

Она едва слышно перевела дыхание от наслаждения теплом его рук.

— Это очень важно.

— И это не все. Короткая жизнь с тобой в тишине позволила многое обдумать и вспомнить, что я мечтал не только о славе, которую добывают в бою, работая мечом, но и о другом. — Он провел рукой по ее растрепанным волосам. Утром она заплела их, как делали женщины норманнов. Этого мужчины-норманна. Одна из них. — О спокойной жизни. Любви хорошей женщины. О земле, которая будет принадлежать нам, мы будем работать на ней и растить сыновей, которых ты мне родишь.

— Торбранд… — прошептала она.

— Раньше такие желания я считал позором, — произнес он и вскинул голову. — Я пережил множество битв, конечно, они не могли на мне не отразиться. Что ж, я с лихвой расплатился за те раны, которые оставил на моем теле тот ирландец. — Норманн напряженно замолчал. Он устал, он измучен.

Эльфвина сама не заметила, как пальцы принялись поглаживать бок, на котором, она знала, были множественные рваные раны, будто в тело впивались когтями.

— Он убил мою мать, — произнес Торбранд, сверкнув глазами. — А я стоял и ничего не мог сделать.

Эльфвина тихо застонала.

— А потом, когда я лежал полуживой, весь в крови, он убил моего отца. — Лицо воина стало непроницаемым, словно камень. — Я видел его глаза перед смертью и понимал, что он разочарован во мне.

— Этого не может быть.

Торбранд широко распахнул глаза и посмотрел на нее. На невысказанный вопрос Эльфвина лишь покачала головой, и в этом ее жесте было что-то величественное, королевское.

— Этого не может быть. Жена умерла. Сын ранен и очень серьезно. Скорее, он был разочарован в себе.

Некоторое время Торбранд смотрел на нее неотрывно, взгляд был таким, словно она все же всадила в него кинжал. Его глубокий вдох был прерывистым и протяжным.

— Я пронес эту вину через всю жизнь, Эльфвина.

Она провела рукой по его груди и остановилась там, где билось сердце.

— Может, она никогда не была твоей, Торбранд.

В его глазах была только боль. Словно ее прикосновения тревожили старые раны.

— Я посвятил жизнь борьбе от имени всего нашего народа, я дрался снова и снова, надеялся исправить ошибки. Мне было невыносимо стыдно, что душа рвется к чему-то, кроме победы в бою, ведь я считал, что только славой и доблестью могу искупить вину перед семьей за то, что не сделал в страшный день гибели родителей.

Эльфвина вновь покачала головой, открыла рот, желая высказаться, но он остановил ее, прижав к себе. Теперь его темные глаза были совсем близко.

— Правда ли твои слова, или я просто желаю в них верить, но теперь я знаю точно, что готов отказаться от прежней жизни. Я буду счастлив сделать это. И причина в тебе.

Многие годы Эльфвина училась, как сдерживать эмоции и слова. Как скрывать чувства. И вот перед ней Торбранд, который считал себя виноватым в гибели родных, хотя сам чудом остался жив. И он предлагает ей выбор. Не богатый, возможно, но все же выбор. Он был внимателен, хотя мог вести себя иначе. Хочет взять ее в жены. Он обнимал ее после того, как она ранила его кинжалом, позволил выплеснуть всю ярость и не упрекнул ни словом. Он так же невозмутимо сделал ее своей женщиной в том источнике, заставив ощутить, что это она преподнесла ему в подарок свою невинность. Он не причинил ей боль в том понимании, в каком она ожидала, напротив, пробудил страсть, заставил желать большего.

Если она правильно поняла, сейчас он поделился с ней тем, о чем никому не рассказывал, позволил другому человеку увидеть себя уязвимым. Женское чутье подсказывало Эльфвине, что она должна принять и оценить этот дар, иначе не получит никогда ничего подобного.

Она прижалась к нему и дала себе слово доказать, что в ней есть храбрость и решительность, которыми в избытке была наделена мама. Но в ней они проявляются по-другому. Происходящее сейчас, в жизни имело значение большее, чем владение королевством или игры дяди. Или Рагналла. Это было самым главным.

Сердце Торбранда принадлежало ей, и она будет беречь его. Она обхватила руками его шею, приподнялась на носках, совсем забыв, как болят ноги, и заглянула в глаза. Она отдала ему свое сердце и была уверена, что их ждет счастье.

— Как-то я сказала тебе, что молюсь о мире и покое, — тихо произнесла она, — подальше от битв за границы и укрепленных бургов. Вне досягаемости королей и будущих королев. Не хочу думать о крови, пожалуй, только о том, как наша кровь соединится в наших дочерях.

— У нас будут дочери? — спросил он с улыбкой. — Скажу тебе, дорогая, если они будут похожи на их мать, я пойму, что боги милостивы ко мне.

Эльфвина не сразу поняла, что тоже улыбается.

— Я никогда не хотела быть королевой, даже великой правительницей, как моя мать. Я не представляю, что могу желать чего-то больше, чем быть твоей женой. Родить тебе сыновей и дочерей. И… — Она запнулась. Как же промолчать, когда он поделился с ней самым сокровенным? Что же это будет за союз? Возможно, для других практическая польза была важнее, но не для Эльфвины. Она хотела большего, хотела всего. — И я буду любить тебя всем сердцем, так долго, как нам будет отпущено.

Наступила тишина. Даже ветер стих. Замерли ветки деревьев. Солнце внезапно вышло из-за туч.

— И я всегда буду с тобой, Эльфвина. — Голос его был резким, но прикосновения нежными. Он смотрел на нее так, что на глаза наворачивались слезы. — Когда Рагналл призовет меня, я напомню ему о родстве, я попрошу его…

— Нет! — воскликнула Эльфвина. — Не надо идти против себя. Когда тебя призовет король, мы сделаем так, как он велит. Ты дал клятву, на карту поставлена наша честь. Я не позволю тебе запятнать ее, Торбранд. Никогда.

— Ты сурова, моя принцесса. — В его голосе мелькнуло удивление.

— Меня воспитали в вере, что долг женщины соткать мир, и не только ради своей семьи, прежней и новой, но и ради Бога. — Эльфвина вспомнила женщин, которые ее воспитывали и учили, о Милдрит и Этельфледе. Обе такие разные, занимающие разное положение, но в каждой жила уверенность, что она на том месте, на котором должна быть. Эльфвина всегда завидовала этому, но сейчас поняла, что ощущает то же самое. Ее место здесь, в объятиях Торбранда. — Могу ли я считать себя хорошей женой, если противлюсь тому, чтобы мой муж служил королю?

— Я тебя не заслуживаю, — произнес он, и в голове появились нотки боли.

Неужели этот могучий, сильный воин действительно верит, что говорит? Впрочем, он ведь много лет искренне считал, что виноват перед родителями.

— Это не так, — поспешно проговорила она. — Ты остановил меня на дороге и сделал своей женщиной. Заслуживает ли мужчина то, что завоевал? Наши короли, уверена, скажут, что да. И так же скажу я.

— Милая моя, — обратился он глубоким, тихим голосом, — Эльфвина. Я буду тебе хорошим мужем, обещаю. И еще. Я тоже буду любить тебя. Я докажу это всем: телом, мечом, сердцем и благословением, которые пошлют мне боги. Я клянусь в этом здесь и сейчас.

Эльфвина подняла руку с кинжалом и увидела, как он вскинул брови. Вместо того, чтобы ударить его, она провела лезвием по внутренней стороне его руки. Неглубоко, лишь для того, чтобы появились несколько капель крови. Выдержав его напряженный взгляд, прижала свою руку к его ране.

— Заклинания на крови — опасная вещь, — предупредил Торбранд, хотя смотрел по-доброму. — И что сказали бы ваши священники.

— Мне все равно. Я не хочу ждать, когда придут в этот мир наши дочери и сыновья. Самое главное, что мы станем единым целым, Торбранд. Вот мы и стали.

— Эльфвина. Я люблю тебя.

— И я очень люблю тебя, Торбранд, — ответила она шепотом.

Он опустился на землю, посадил ее сверху и накрыл плащом. И сделал своей женой, и показал свою любовь, а она показала ему свою. Их глаза словно только открылись, а до этого момента они оба были слепы. Им нечего было скрывать друг от друга. Не было повода враждовать.

Они не думали ни о королях, ни о войнах или интригах. Они по-настоящему соединились в единое целое. Они шептали клятвы, и Эльфвина вновь приняла в себя Торбранда. А потом пальцы их переплелись, глаза неотрывно смотрели в глаза, они наполнялись друг другом.

Она чувствовала, что стала женой в полном смысле. Только зимние деревья были тому свидетелями. И любовь их была так сильна, что, казалось, могла растопить стужу и открыть путь весне.